Помоги проекту - поделись книгой:
Кстати, прекрасная королева не чужая и для России. Ее дочь Шарлотта вышла замуж за великого князя Николая Павловича – будущего Николая I – и в итоге стала русской императрицей Александрой Федоровной. Соответственно Луиза – бабушка Александра II, царя-освободителя.
В конце 1812 года и начале 1813-го земли нынешней Калининградской области вновь стали ареной Наполеоновских войн.
Со времен Тильзитского мира прошло всего пять лет, а как изменился политический ландшафт Европы. Бонапарт вторгся в Россию, пытаясь заставить хитрого Александра исполнять условия мирного договора (ведь русский царь, латая пробоину в казне, начал принимать английские корабли под американским флагом!). Бывшие союзники стали врагами. Зато, как помнит читатель, прусский король Фридрих Вильгельм, покоряясь Бонапарту, предоставил в его распоряжение свои войска: около двадцати тысяч человек, которые влились в 10-й корпус императорской армии.
Однако Великая армия потерпела поражение и бежала. На исходе 1812 года авангарды отдельного корпуса генерала Петра Витгенштейна перешли прусскую границу, отрезая неприятелю пути отступления. 24 декабря Тильзит занял шеститысячный отряд Павла Васильевича Голенищева-Кутузова. А между тем к городу спешил тот самый 10-й корпус под командованием французского маршала Жака Макдональда, который ранее осаждал, но не смог взять Ригу.
В войне 1812 года в обеих армиях-противницах воевало по яркому полководцу с шотландскими корнями: у нас это был Барклай, а у французов – Макдональд, о чем несложно догадаться по его фамилии. Командующий 10-м корпусом прославился еще в эпоху революционных войн, но при Наполеоне долгое время находился не у дел – из-за симпатии к опальному генералу Моро, объявившему корсиканца узурпатором и врагом революции. Только в 1809 году, с видимой и даже демонстративной неохотой, Бонапарт вернул ветерана в обойму. Но Макдональд, изнывавший от бездействия, не упустил шанс. Во время сражения при Ваграме он так ловко и талантливо атаковал австрийцев, несмотря на шквальный огонь противника, что Бонапарт переменил к нему отношение. Перед битвой император даже не поздоровался с Макдональдом, едва кивнув генералу, но в ходе боя, наблюдая за его действиями, не мог сдержать восторга. «Какой храбрец!» – кричал он. После победы впечатленный государь прямо на поле битвы произвел Макдональда в маршалы, обнял и предложил ему дружбу. Чуть позже полководец получил еще и титул герцога Тарентского.
И вот теперь этот личный друг Бонапарта, маршал и герцог, отступал в Восточную Пруссию. Его корпус ретировался двумя колоннами. Первая, под началом самого командующего, достигла Тильзита и, потеснив Голенищева-Кутузова превосходящими силами, вынудила его отступить. В месте, где Наполеон достиг зенита славы, Макдональд стал ожидать подхода второй, более многочисленной колонны во главе с прусским генералом Людвигом Йорком. Однако ее он так и не дождался. Между Йорком и Макдональдом успел вклиниться отряд Ивана Ивановича Дибича.
В нашей истории есть только четыре полководца, получивших ордена Святого Георгия – главной военной награды империи – всех четырех степеней. Это Кутузов, Барклай, Паскевич и… Дибич. Последний известен скромно, и этому есть целый ряд причин. В 1825 году именно он, будучи начальником Главного штаба, предупредил Николая I о подготовке восстания декабристов; во второй армии прошли аресты заговорщиков, включая одного из главных революционных вождей – Павла Пестеля. Верноподданность Дибича сделала его персоной нон-грата в советском пантеоне героев 1812 года, но и во времена империи память о нем оказалась скомпрометирована. Виной всему неудачи полководца при подавлении польского мятежа 1830–1831 годов. Исправить их Иван Иванович возможности не получил: в разгар кампании он заболел холерой и скоропостижно скончался в момент, когда общество единодушно роптало против него.
Нерешительность Дибича вызвала резкие, почти убийственные отзывы современников. Денис Давыдов писал, что «клеймо проклятия горит на его памяти в душе каждого россиянина, кто бы он ни был…». Пушкин в письме Вяземскому язвил, что потеря Дибича будет весьма чувствительна… для поляков, то есть скорбеть о нем будет Варшава. Сдержанней и справедливей поэтов оказался Бенкендорф, отметивший: «Он умер в цвете лет, после блестящего поприща, омраченного единственно этой кампанией. Армия и Россия почти обрадовались его смерти, приписывая ему одному срам столь продолжительной борьбы против польской революции». Эта судьба ярко показывает, как молниеносно испаряется мирская слава. Череда побед ничего не значит, если ее итогом становится поражение. Что значила бы для нас Полтава, погибни Петр Великий в 1711 году, прорываясь из Прутского окружения? Каким бы мы помнили Суворова, сгинь он на перевале Сен-Готард? Что писали бы в учебниках истории о Кутузове, умри он не в апреле 1813 года, а в начале сентября 1812-го, сразу после оставления Москвы? Посмертная биография Ивана Ивановича предлагает печальные ответы на эти вопросы.
Но вспомним Бенкендорфа, сказавшего, вопреки общему хору, о «блестящем поприще» Дибича. Каким оно было? Всего за два года до кончины Иван Иванович, командуя Дунайской армией, нанес несколько уверенных поражений туркам, осуществил сенсационный переход через Балканы, считавшийся невероятным, и овладел Адрианополем – второй столицей Османской империи.
Этот успех произвел настолько удручающее впечатление на противника, что он запросил мирные переговоры. По Адрианопольскому трактату Россия получила все черноморское побережье современного Краснодарского края – землю, на которой уже стояли Анапа и Геленджик и где позже возведут Новороссийск и Сочи! Довольный Николай I даровал Дибичу «победный титул» графа Забалканского, поставив его в один ряд с Потемкиным-Таврическим, Суворовым-Рымникским, Кутузовым-Смоленским…
А что до этого? До этого были Наполеоновские войны, в которых Дибич сражался при Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Фридланде, Полоцке, Дрездене, Кульме, Лейпциге, Ла-Ротьере, Арси-сюр-Об. Бился он и в Восточной Пруссии.
Вернемся же в декабрь 1812 года, когда в российских Колтынянах, на территории нынешней Литвы, авангард Йорка внезапно наткнулся на солдат генерал-майора Дибича.
Поначалу у Ивана Ивановича было всего тысяча четыреста человек против почти четырнадцати тысяч у противника. Но положение второй колонны 10-го корпуса к тому моменту выглядело весьма расстроенным. На дворе уже стояли крепкие морозы, к которым пруссаки оказались не готовы, в обозе скопилось много раненых и больных, маршевая убыль росла с каждым днем, а снарядов для артиллерии не хватало. И хотя формально неприятель превосходил русских по численности, но уже почти уступал в боеспособности. Между тем Йорку в тыл заходил семитысячный русский отряд, а к Дибичу шло подкрепление.
Прусский генерал не был предан Наполеону. Как и большинство его сослуживцев, он сражался против Бонапарта в кампании 1806–1807 годов и раненый попал в плен при Любеке. С каждым днем идея воевать против русских за интересы Франции нравилась ему все меньше. Похоже, что от перехода на сторону России Йорка удерживало только предсказуемое недовольство Фридриха Вильгельма, которого Наполеон морально подавил, изрядно запугал и сделал трусливо-покорным. Внутренне генерал склонялся к соглашению с Дибичем, но в этом случае успешный прорыв со стороны Тильзита мог поставить его в положение предателя и нарушителя присяги. Кстати, герцог Тарентский действительно пытался пробить коридор для второй колонны, но его вылазка закончилась ничем.
Итак, первоначально Йорк занял выжидательную позицию. Стороны договорились, что Дибич двинется к Пруссии, Йорк пойдет за ним, но в боевые действия вступать они не будут. Если по достижении прусской границы связь с Макдональдом не восстановится (читай, если маршал не прорежет пруссакам путь), Йорк сложит оружие и объявит нейтралитет. Очевидно, никакой непреклонности в словах генерала не звучало; скорее, в них был намек на то, что русские должны помочь ему сохранить лицо.
В невнятных маневрах прошло три дня. За это время настроение прусской армии уверенно склонялось в сторону братания с бывшим неприятелем. 17 декабря Дибич, приукрасив действительность, сообщил Йорку, что в Восточную Пруссию заходят основные силы Витгенштейна. Кроме того, прусскому генералу представили перехваченное письмо Макдональда с нелицеприятными выражениями по адресу пруссаков и их командующего лично. Эта психологическая обработка достигла цели, и 18 декабря в городе Таурогген (ныне Таураге в Литве) состоялось подписание знаменитой Тауроггенской конвенции, знаменовавшей выдающийся военно-дипломатический успех России. Йорк объявил нейтралитет для всех пруссаков в составе Великой армии. Это был тот случай, когда чернила нанесли противнику более сильный урон, чем пушки: корпус Макдональда фактически перестал существовать.
Новость о подписании Тауроггенской конвенции оказалась для герцога Тарентского ударом под дых. Маршал терял не только вторую колонну, в мановение ока от него откололись и те пруссаки, что находились непосредственно под его началом. Кавалерия подполковника Трескова, стоявшая рядом с Тильзитом, в соседнем Рагните, тут же побраталась с казаками князя Репнина. Генерал Массенбах со своим отрядом заявил о том, что уходит к Йорку. В распоряжении французского полководца осталась лишь одна дивизия Шарля Гранжана.
Понеся столь внезапные дипломатические потери, Макдональд дал притворное согласие на переговоры с русскими, а сам начал спешный отвод войск к Кенигсбергу. Отчаянный Дибич тут же занял Тильзит и организовал преследование остатков 10-го корпуса.
Фридрих Вильгельм, опасаясь французских оккупационных войск в Берлине, денонсировал Тауроггенскую конвенцию и заверил Наполеона в неизменной дружбе. Йорка он объявил изменником и повелел предать военному суду. В армию поскакали эмиссары короля, но, едва они достигли русских позиций, Дибич с порога отправил их назад. Повернуть историю вспять было уже нельзя, начинался «пожар в степи». В пруссаках просыпался патриотический дух, все больше офицеров и солдат, чиновников и представителей интеллигенции выражало готовность сбросить французское ярмо, отомстить за унижение Йены и Ауэрштедта. Король не мог не замечать этих настроений, и страх перед Наполеоном вскоре сменился страхом перед собственным окружением. Фридрих Вильгельм затеял тайные переговоры с Россией и Австрией, и в конце концов Пруссия открыто восстала. Йорк, решение которого разожгло огонь освободительной войны и который отлично показал себя в дальнейшей борьбе с французами, стал национальным героем. О Дибиче этого не скажешь. Его имя известно сегодня разве что профессионалам, единственная в России статуя полководца находится среди прочих на памятнике Тысячелетие России в Новгороде. Сольного монумента Иван Иванович до сих пор не удостоился, хотя, на наш взгляд, и заслужил его. Где увековечить его память? Конечно, учитывая последующие заслуги полководца, подойдет любой город Краснодарского края на Черном море. Но и в Советске, и в Калининграде было бы неплохо вспомнить о генерале Дибиче, сделавшем Тильзитское ожидание герцога Тарентского совершенно напрасным.
Впрочем, победа Ивана Ивановича выходила далеко за рамки обессиливания 10-го корпуса: это был удар по всей Великой армии, точнее, по тому, что от нее оставалось. Наполеон уже умчался во Францию, оставив во главе войск маршала Иоахима Мюрата, короля Неаполитанского, который рассчитывал удержать оборону по линии Немана. Однако без прусского вспомогательного корпуса остановить продвижение русских было малореально.
Надо сказать, что настроение французского маршалитета вообще оставляло желать лучшего. Самые прославленные сподвижники Бонапарта натурально переживали моральный надлом. Неудивительно, учитывая в каком состоянии некоторые из них добрались до Восточной Пруссии. 15 декабря в трактир Гумбиннена, ныне Гусева, зашел грязный, оборванный француз и нетвердой походкой подошел к столу, где обедали наполеоновские офицеры. Подумав, что опустившийся бродяга будет клянчить еду, они хотели вышвырнуть его вон, но тут человек закричал: «Генерал Дюма, вы меня не узнаете?.. Я арьергард Великой армии, маршал Ней».
Луи Даву не пришлось бродить по зимним лесам, прорываясь к своим, но он тоже был глубоко удручен ужасным для французов итогом кампании. В горячке бегства из России он бросил даже свой маршальский жезл, позже попавший в экспозицию Государственного исторического музея в Москве. Даву раздражало командование нелюбимого им Мюрата, который действительно чувствовал себя крайне неуверенно в роли военного вождя. На всю эту напряженность и наложилось шокирующее известие о Тауроггенской конвенции. На военном совете в Гумбиннене произошел эмоциональный взрыв: Даву обозвал Мюрата клоуном от кавалерии, тот тоже не остался в долгу. Все закончилось тем, что король Неаполитанский отдал приказ уходить на Вислу, передал командование Евгению Богарне и, покинув Кенигсберг, двинулся в Италию, давая таким образом понять, что дальнейшие боевые действия его совершенно не касаются. Могущество французов зримо таяло.
На фоне склок командования поредевшие силы Макдональда отступали к Кенигсбергу. В Лабиау, нынешнем Полесске, маршал оставил бригаду генерала Жильбера Башелю, которой была поставлена задача прикрывать отход французов. 3 января сюда же подошел отряд под командованием генерал-майора Дмитрия Дмитриевича Шепелева, в который влились и войска Дибича. Развернулось жаркое девятичасовое сражение. В конце концов противника удалось обойти с флангов, и французы, а точнее, вестфальцы и поляки, составлявшие костяк бригады, спешно бежали, потеряв пятьсот человек пленными и триста убитыми. Передовые отряды Шепелева гнали их до Кенигсберга и вечером 4 января вступили в бой уже под стенами города. Они опрокинули неприятельские форпосты и ворвались в столицу Восточной Пруссии. Внезапная атака шепелевцев вызвала сущий переполох в рядах французов и сорвала спокойную эвакуацию: неприятели покинули город в состоянии, близком к панике, побросав орудия, обозы и раненых. Шепелев докладывал Витгенштейну:
«Полковник Ридигер сделал сильный неприятеля натиск и по жаркой перестрелке вогнал его в Кенигсберг, куда и сам на плечах неприятеля вошел. Французские войска вынуждены были, пользуясь ночным временем, поспешно уходить, а с ними равномерно выступил и сам маршал Магдональд. При сей ретираде у неприятеля захвачено два генерала: инспектор кавалерии граф Вавржецкий и бригадный генерал Еверс и до 1000 человек рядовых в плен. Сверх сего они оставили в Кенигсберге до 7000 человек усталых и отставших, утопили 30 пушек с принадлежащими ящиками и снарядами; и значительные магазейны провиантские и комиссариатские достались в руки победителям».
Местные жители встречали русские войска с криками «ура» и «виват». Наполеоновская армия всецело способствовала такому настроению обитателей Кенигсберга. Про ее поведение в 1812 году историк Гаузе писал:
«…Хотя на этот раз французы пришли не как враги, а как союзники, их поведение и требования немногим отличались от тех, что были в 1807 году… В городе не было прусских солдат; французские офицеры отдавали приказы… Обер-бургомистр Хайдеманн и правительственный директор Фрай с большим трудом выполняли требования о поставках большого количества мяса, муки, водки, о создании лазаретов и складов, о предоставлении повозок с лошадьми и извозчиками».
Надо отдать должное политической мудрости русского командования. Кенигсбергу сразу дали понять, что он не оккупирован, а, наоборот, освобожден. 8 января в город прибыл Йорк, принявший пост генерал-губернатора провинции Восточная Пруссия. Русские вели себя как союзники, но в то же время демонстрировали силу и могущество, оказывая моральное давление на Берлин. Теперь и Фридриху Вильгельму предстояло определиться, что же произошло с его исторической столицей: она избавлена от ига узурпатора Наполеона или, наоборот, захвачена русскими варварами?
Дмитрий Дмитриевич Шепелев, овладевший Кенигсбергом в 1813 году, – еще один малоизвестный герой Отечественный войны. Его военная биография героически типична для той эпохи: начинал службу при Суворове, участвовал в подавлении восстания Костюшко и в легендарном Швейцарском походе. Потом были Аустерлиц, Гейльсберг, Фридланд, сражения русско-шведской войны. В родном гусарском гродненском полку Шепелева обожали. Это был типичный гусар: храбрый до безрассудства, душа компании, весельчак, чудак и мот, герой многочисленных анекдотов. Один из них связан с его крайне удачной женитьбой: избранницей отважного (но бедного) генерала стала Дарья Ивановна Баташева, любимая внучка владельца железоделательных заводов, купца-миллионщика Ивана Родионовича Баташева (именно его богатейший дом в занятой французами Москве выбрал для себя маршал Мюрат). Злые языки утверждали, что Дмитрий Дмитриевич специально вел охоту за богатой невестой.
«Шепелев, служивший в гусарском полку и порядочно промотавшийся, поселился поблизости где-то Мурома или даже в этом городе, завязал оттуда сношения со знакомым ему доктором, нянюшками и мамушками Дарьи Ивановны, не жалел для них подарков, еще щедрее сулил им золотые горы впереди, а они на все лады восхваляли его богатой наследнице. Когда почва была достаточно подготовлена, Шепелев проезжал через Выксу, и пред самым домом – разумеется, согласно заранее составленному плану – коляска его опрокинулась, и он притворился, что шибко ушиб себе ногу. На Выксе, где были рады всякому заезжему гостю, приняли его с распростертыми объятиями, а он не спешил с отъездом и успел так пленить Дарью Ивановну, что она согласилась выйти за него замуж».
Сплетня – она и есть сплетня. Факты говорят, что брак оказался крайне счастливым, в нем родилось четверо детей. Шепелев, казалось, остепенился, можно сказать, одомашнился и вышел в отставку, стремясь все время проводить с семьей. Ревнивый и строгий дед Иван Родионович, который души не чаял во внучке, принял и полюбил Шепелева как родного сына. Но грянула гроза 1812 года, и Дмитрий Дмитриевич немедленно написал прошение о повторном зачислении в армию, которое, разумеется, вскоре было удовлетворено.
С приездом Шепелева в войска связан еще один гусарский анекдот. Якобы Дмитрий Дмитриевич взял с собой огромный обоз с всяческими яствами, винами и предметами роскоши. В дороге ему будто бы повстречался… Александр I, ехавший значительно скромнее. При виде раблезианской процессии император разгневался и приказал Шепелеву возвращаться домой: «Этот генерал едет пировать, а не воевать». Имеет ли эта история под собой реальную основу, сказать сложно. На самом деле Шепелев благополучно прибыл к армии, но там действительно проявил по отношению к сослуживцам невиданное хлебосольство и радушие.
Об этом в своих воспоминаниях рассказал адъютант прославленного Милорадовича Федор Глинка:
«4 октября 1812 г. Село Тарутино. Сегодня генерал Милорадович взял меня с собой обедать к генералу Дмитрию Дмитриевичу Шепелеву, который имел свои биваки за правым крылом армии. Обед был самый великолепный и вкусный. Казалось, что какая-нибудь волшебница лила и сыпала из неистощимого рога изобилия лучшие кушанья и самые редкие плоды. Хозяин был очень ласков со всеми и прекраснейший стол свой украшал еще более искусством угощать».
Но искусство воевать Шепелев тоже не утратил. Он отличился в сражениях при Малоярославце и Красном, а после был назначен командующим 2-го авангарда в армию Витгенштейна. За овладение Кенигсбергом, взятие богатых трофеев и почти восьми тысяч пленных, включая двух наполеоновских генералов, Дмитрий Дмитриевич получил чин генерал-лейтенанта. Удивительно, но ни памятника, ни бюста, ни улицы Шепелева в современном Калининграде нет.
В Кенигсберге был освобожден единственный русский генерал, попавший в плен во время Бородинского сражения, – Петр Гаврилович Лихачев. В отличие от многих своих сотоварищей он не принимал участия в первом этапе борьбы с Наполеоном. Мало кто сегодня помнит, что параллельно Российская империя вела на юге тяжелую войну с Персией. Небогатый псковский дворянин более десяти лет служил и воевал на Кавказе, сыграв значительную роль в покорении Дербентского и Кубинского ханств. Неоднократно раненный, Лихачев к тому же страдал от ревматизма ног и к пятидесяти годам уже испытывал трудности с ходьбой. Однако в 1812 году заслуженный генерал по-прежнему был в строю: теперь он командовал 24-й пехотной дивизией из корпуса Дохтурова. Во время Бородинской битвы бойцы Лихачева заняли оборону легендарной батареи Раевского после того, как корпус самого Раевского был полностью обессилен и обескровлен. Новая отчаянная атака Наполеона ударила по русской позиции; ценой огромных потерь, включая убитого кавалерийского генерала Огюста де Коленкура, французам удалось ворваться на батарею и завязать там рукопашную мясорубку. Лихачев, несмотря на недуг, бросился на врага. Его поведение мы можем увидеть глазами противника благодаря Чезаре Ложье, графу де Беллекуру, офицеру из корпуса пасынка Наполеона Евгения Богарне:
«Командир батальона Дель-Фанте, из штаба вице-короля, обходит тогда слева редут во главе 9-го и 35-го полков и, несмотря на храбрую защиту отчаянно бьющихся русских, захватывает его. Осажденные не хотят сдаваться, и там происходит поэтому ужасная резня. Сам Дель-Фанте, увидав в схватке русского генерала – это был генерал Лихачев, – бросился к нему, обезоружил, вырвал его из рук освирепевших солдат и спас ему жизнь против его воли».
Немного иначе описывал эти события Федор Глинка:
«Генерал Лихачев, страдавший сильною ломотною болью в ногах и сверх того израненный, во все время обороны сидел в переднем углу редута на складном кожаном стуле и под тучею ядер и гранат, раздиравших воздух, спокойно нюхал табак и разговаривал с ближними солдатами: “Помните, ребята, деремся за Москву!“ Когда ворвались французы и все падало под их штыками, генерал встал, расстегнул грудь догола и пошел прямо навстречу неприятелю и смерти. Но французы, заметя по знакам отличия, что это русский генерал, удержали штыки…»
Лихачева привели к Наполеону, который выказал героическому пленнику уважение и приказал возвратить ему шпагу. Петр Гаврилович ее, однако, не принял. Французские источники говорят, что причина его отказа тривиальна: шпага оказалась чужой. В России бытовала монархическая легенда, будто Лихачев ответил Бонапарту, что может принять оружие только от своего государя. Так или иначе, но упрекнуть генерала было не в чем. Успехи русских войск под Кенигсбергом подарили ему свободу, но, увы, ненадолго: через несколько месяцев Петр Гаврилович скончался от ран и болезни. К счастью, о герое не забыли. Когда в 1820-х годах Александр I задумал Военную галерею 1812 года, возник вопрос, а как писать изображение почившего воина? Обратились к вдове Лихачева, и она передала в мастерскую Джорджа Доу портрет мужа, вероятно, выполненный каким-то провинциальным художником. По мотивам того портрета и была написана картина для галереи Зимнего дворца. Это на данный момент единственное произведение искусства, увековечившее память генерала. И тут вновь можно высказать замечание, что памятник Петру Гавриловичу Лихачеву был бы весьма уместен в Калининграде.
Рассказывая о героях войны против Наполеона, чьи биографии связаны с Восточной Пруссией, невозможно не упомянуть про одного из военных вождей русской армии Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. Через шесть лет после Отечественной войны он умер по стечению обстоятельств на территории нынешней Калининградской области.
Нам уже приходилось упоминать, что и начало его военной славы тоже связано с этими местами. Барклай, к тому моменту малоизвестный еще генерал, отличился в битве при Прейсиш-Эйлау, сражаясь в арьергарде Багратиона. 7 февраля 1807 года он был тяжело ранен и эвакуирован на излечение в Мемель, нынешнюю литовскую Клайпеду. Повреждение руки его было столь тяжким, что встал вопрос об ампутации. Услышав о несчастье командира, проявившего невиданную храбрость в бою, Александр I послал к нему своего лейб-медика Джеймса Виллие. Царский врач, осмотрев рану, немедленно провел операцию по удалению осколков, причем ассистировать ему пришлось тринадцатилетней падчерице пациента Каролине, ведь никого другого рядом просто не оказалось. Руку удалось спасти…
В исторической литературе часто пишут, что уже в те дни Барклай, размышляя о будущей борьбе с Наполеоном, задумал хитрый «скифский план», которым поделился с навестившим его прусским чиновником, будущим известным историком античности Бартольдом Георгом Нибуром. «Если бы мне пришлось действовать против Наполеона, – якобы рассуждал тогда Барклай, – я вел бы отступательную борьбу, увлек бы грозную французскую армию в сердце России, даже на Москву, истощил бы и расстроил ее и, наконец, воспользовавшись суровым климатом, заставил бы Наполеона на берегах Волги найти вторую Полтаву».
Насколько это сообщение достоверно? На наш взгляд, не очень. Во-первых, известно оно не от Нибура лично, а от третьих лиц, которые якобы слышали от него эту историю, например от французского генерала Матье Дюма. Во-вторых, сообщения эти появились спустя годы по окончании Отечественной войны 1812 года; вполне возможно, они просто подстраивались под реально произошедшие события. Весной 1807-го было трудно представить нашествие Наполеона на Россию; это было еще до Фридландского сражения, тогда, когда Бонапарт ушел на Вислу, потрепанный при Эйлау, и военное счастье, казалось, клонится на сторону его противников. Тогда все ожидали решительной победы над врагом на полях Пруссии.
Для истории гораздо важнее другой разговор Барклая, состоявшийся в Мемеле несомненно. Раненого героя Эйлау навестил император, там произошло их личное знакомство и возникло взаимное доверие, постепенно переросшее в союз. Михаил Богданович быстро выдвинулся на первый план в военной элите империи. После заключения Тильзитского мира он превосходно показал себя в войне против Швеции и на ее завершающем этапе стал главнокомандующим русских войск в Финляндии, обеспечив оглушительную победу над противником. В начале 1810 года царь назначил его военным министром. И вот тут Барклай действительно выдвинул «скифский план», описанный им в документе под названием «О защите западных пределов России». Император высказал ему устное одобрение. Когда в 1812 году нападение Наполеона состоялось, Михаил Богданович, командуя 1-й русской армией, начал воплощать его в жизнь.
Стремительное возвышение Барклая принесло ему много завистников и недоброжелателей. Они зорко следили за любой неудачей и даже любой двусмысленностью в поведении полководца. Его план отступления с самого начала вызвал всеобщее осуждение. Особенно отличился в этом вспыльчивый, резкий Багратион, который командовал 2-й армией и который видел или, правильнее сказать, хотел видеть в Барклае выскочку, карьериста, холодного иностранца, которому Россия безразлична и чужда. Это было несправедливо: хотя Барклай имел шотландские корни, он был российским подданным в четвертом поколении, хорошо писал по-русски и был всецело предан Родине. Но после оставления Смоленска без генерального сражения ропот пошел уже по всей армии. Нижние чины недовольно переиначили фамилию генерала в «болтай-да-и-только».
Хитрый и осторожный Александр, видя всеобщее недовольство, ни словом не обмолвился о поддержке плана Барклая. Он назначил военный совет, на котором его приближенные сановники должны были избрать главнокомандующего армией, то есть человека, в подчинении которого поступят и Барклай, и Багратион. Им стал Кутузов.
Барклай не без оснований воспринял это как оскорбление, ведь Михаил Илларионович, по сути, продолжил выполнять его замысел. Но надо признать, что главнокомандующему в войсках доверяли гораздо больше. И в его пользу говорила не только русская фамилия. Кутузов, в отличие от Барклая, умел, когда это нужно, резко сузить дистанцию между собой и простым рядовым: его легко представить сидящим на биваке в окружении нижних чинов и хлебающим с ними кашу из одного котла. Он запросто мог травить военные байки о Суворове и войнах Екатерины на языке, понятном каждому служивому. Его солдаты воспринимали как своего. Не зря тут же по его приезде родилась народная поговорка: «Приехал Кутузов бить французов».
Что касается офицерского корпуса, то здесь и у Кутузова было много конкурентов-ненавистников. Но для борьбы с ними Михаил Илларионович обладал навыками, которых не имел прямодушный Барклай: Кутузова можно смело назвать гроссмейстером аппаратных игр, ловким политиком, царедворцем и даже интриганом. Благодаря исключительной хитрости и лукавству главнокомандующий установил в армии единоначалие, кого-то попросту из нее удалив, как желчного Беннигсена, а кого-то отрешив от реального управления войсками. В число последних попал и Барклай, для которого подобное положение было попросту унизительным и нетерпимым. В Бородинском сражении приниженный генерал устремлялся в самые опасные места, ища смерти, но она миновала его. После оставления Москвы, попросив увольнения под предлогом поправки здоровья, Михаил Богданович покинул войска. Кутузов ответственность за потерю древней русской столицы возложил на неудачное управление войсками на первом этапе войны. То есть на Барклая. Пока удрученный полководец ехал в свое лифляндское имение, толпы народа выкрикивали проклятия ему вслед и называли изменником. От будущего Михаил Богданович не ожидал ничего хорошего. Жене он написал: «Готовься к уединенному и скудному образу жизни, продай все, что ты сочтешь излишним, но сохрани только мою библиотеку, собрание карт и рукописи в моем бюро».
Желая все же оправдать себя в глазах царя, Барклай направил ему несколько посланий и внезапно получил довольно любезный и ободряющий ответ. С одной стороны, царь указывал на ошибки генерала, ключевой из которых в глазах Александра было оставление Смоленска. По версии царя, именно этот первый на пути врага «истинно русский город» должен был стать пределом отступления. С другой стороны, император ясно давал понять Барклаю, что высочайшее доверие им не утрачено, и осуждал его отъезд из войска.
«Я предполагал, что вы будете довольны остаться при армии и заслужить своими воинскими доблестями, что вы и сделали при Бородине, уважение даже ваших хулителей. Вы бы непременно достигли этой цели, в чем я не имею ни малейшего сомнения, если бы оставались при армии, и потому, питая к вам неизменное расположение, я с чувством глубокого сожаления узнал о вашем отъезде. Несмотря на столь угнетавшие вас неприятности, вам следовало оставаться, потому что бывают случаи, когда нужно ставить себя выше обстоятельств… Я никогда не забуду существенных услуг, которые вы оказали Отечеству и мне, и я хочу верить, что вы окажете еще более выдающиеся. Хотя настоящие обстоятельства самые для нас благоприятные ввиду положения, в которое поставлен неприятель, но борьба еще не окончена, и вам поэтому представляется возможность выдвинуть ваши воинские доблести, которым начинают отдавать справедливость».
Поддержанный императором, Барклай возвратился на поле брани и в Заграничных походах возглавил объединенную русско-прусскую армию. В 1814 году он командовал войсками империи в битве у стен Парижа и за взятие французской столицы получил чин генерал-фельдмаршала. Казалось бы, его репутация полностью очищена перед современниками и потомством. И все же это не совсем так. Его роль в победе 1812 года замалчивалась, о ней попросту не вспоминали. Позже было решено поставить перед Казанским собором в Петербурге памятники Кутузову и Барклаю. Пушкин прочитает это символическое действие так: «Здесь зачинатель Барклай, а здесь совершитель Кутузов». Но Николай I ставил скульптору Борису Орловскому задачу прямо противоположным образом: отразить, что победой 1812 года Россия была обязана Кутузову, а окончательным разгромом Наполеона – Барклаю. На тот же замысел, по наблюдению прекрасного ученого Андрея Тартаковского, намекают изображения полководцев в Военной галерее Зимнего дворца. Кутузов там предстает на фоне заснеженных полей Родины, а за спиной Барклая ясно различим Париж.
Только много позже публицистика, мемуаристика и литература XIX века очертили реальную роль Барклая в Отечественной войне. Наиболее громкой его апологией стало стихотворение Пушкина «Полководец».
Пушкин знал, о чем говорил, ведь он и сам пережил нечто подобное.
Новый всплеск неприличного, уже посмертного поношения Барклая начался в СССР после 1947 года, когда Иосиф Виссарионович Сталин опубликовал в журнале «Большевик» ответ на письмо преподавателя военной истории полковника Разина. Вождь разбирал тезисы, изложенные в послании советского офицера, про то, насколько «ленинским» является учение Карла Клаузевица о войне и военном искусстве. Там совершенно мимоходом Сталин дал оценку и Барклаю-де-Толли. Во всем советском и постсоветском барклаеведении это замечание вырывается из контекста, но мы воспользуемся случаем и дадим его полностью, чтобы пояснить, по какому поводу Сталин обратился к фигуре полководца.
«Нельзя двигаться вперед и двигать вперед науку без того, чтобы не подвергнуть критическому разбору устаревшие положения и высказывания известных авторов. Это относится не только к авторитетам военного дела, но и к классикам марксизма. Энгельс говорил как-то, что из русских полководцев периода 1812 года генерал Барклай-де-Толли является единственным полководцем, заслуживающим внимания. Энгельс, конечно, ошибался, ибо Кутузов как полководец был бесспорно двумя головами выше Барклая-де-Толли. А ведь могут найтись в наше время люди, которые с пеною у рта будут отстаивать это ошибочное высказывание Энгельса».
Итак, Барклай у Сталина появился походя, в заочном споре с Энгельсом, который (уточним: совместно с Марксом) вознес Барклая надо всем русским генералитетом. Можно упрекнуть главу Советского государства в полемическом преувеличении, но, собственно, из его слов отнюдь не следует, что Барклай был ничтожеством, бездарностью или придворным лизоблюдом, то есть обладал всеми теми негативными качествами, которыми позже наделяла его угодливая историография, пытаясь быть святее папы римского. Строго говоря, Сталин скорее возвышал Кутузова, чем принижал Барклая.
Главным довоенным консультантом вождя по вопросам Наполеоновских войн был академик Евгений Викторович Тарле, опубликовавший накануне и во время Великой Отечественной войны несколько работ, посвященных 1812 году. Основным героем этих текстов, безусловно, является Кутузов, но и Барклай выглядит в них вполне достойно. Так, в брошюре 1938 года «Освобождение России от нашествия Наполеона» говорится:
«Главнокомандующий Барклай де Толли понимал, что Наполеон стремится к битве в первой части войны, чтобы устроить новый Аустерлиц, разгромить русских и на этом закончить дело, выиграть войну. Барклай хорошо усвоил правило Наполеона: “Никогда не делать того, что хочет от тебя противник”. Значит – отступление».
В монографии «Нашествие Наполеона на Россию» Тарле рассуждал более развернуто:
«Великая заслуга Барклая не в том, что он перед войной и в начале войны говорил о заманивании неприятеля в глубь страны. Многие говорили об этом задолго до начала войны… У Барклая оказалось достаточно силы воли и твердости духа, чтобы при невозможном моральном положении, когда его собственный штаб во главе с Ермоловым тайно агитировал против него в его же армии и когда командующий другой армией, авторитетнейший из всех русских военачальников, Багратион, обвинял его довольно открыто в измене, – все-таки систематически делать то, что ему повелевала совесть для спасения войска…»
В 1943 году на экраны Советского Союза вышел художественный фильм «Кутузов», консультантом которого был Тарле и где образ Барклая выписан вполне сочувственно. В картине показано несправедливое отношение к генералу со стороны других офицеров и солдат во время отступления. Так, рядовой в исполнении чудесного Михаила Пуговкина, не понимая, что перед ним находится сам командующий, простодушно признается ему, как он рад удалению из армии ненавистного «немца». В ответ Михаил Богданович горько произносит: «Он не немец, он шотландец». Демонстрируется в фильме и храбрость Барклая, проявленная в Бородинском сражении. Однако экранный Кутузов превосходит его пониманием, что идет не обычная, а народная, отечественная война.
Картину Сталин не просто смотрел – он подарил пленку с ней Уинстону Черчиллю: английский премьер позже написал советскому лидеру, что это один из лучших фильмов, которые он когда-либо видел. Очевидно, Иосиф Виссарионович не имел ничего против трактовки образа Барклая в этом кинопроизведении. Его лояльность к военачальнику доказывается также и тем, что 8 сентября 1945 года по инициативе наркомата обороны, который возглавлял сам вождь, было принято постановление Совнаркома о двухсотлетии со дня рождения Кутузова: в рамках празднования даты правительство решило установить на Бородинском поле памятники «соратникам» юбиляра: Багратиону и Барклаю-де-Толли. Бюсты двух генералов отлили в 1949 году.
Стало быть, нет никаких оснований полагать, будто сталинское мимолетное замечание в «Ответе товарищу Разину» намекает на подлость, глупость, бездарность военачальника. Однако именно так оно было воспринято некоторыми конъюнктурщиками от истории, и в целом ряде послевоенных сочинений на несчастного Барклая повторно возводили немыслимые поклепы. Особенно в этом отношении преуспел популяризатор военной истории Николай Гарнич, под пером которого Михаил Богданович предстал «клеветником», «посредственным полководцем», «сварливым и ограниченным лицемером». Впрочем, было бы ошибкой считать поливание Барклая помоями каноном историографии конца 1940-х – начала 1950-х. За полководца, хотя и с оговорками, заступались даже столпы официальной науки. Так, профессор Военной академии имени Фрунзе Любомир Бескровный в рецензии на книгу Гарнича писал:
«Автор называет Барклая-де-Толли посредственным полководцем. Это, конечно, неверно, ибо Барклай был одним из выдающихся генералов своего времени. Другое дело, что Кутузов был выше его двумя головами. Принижая Барклая, мы этим принижаем и гениальность Кутузова. Барклай был выше любого из французских маршалов и мог тягаться с Наполеоном, что и доказано было его действиями в 1813 и 1814 году».
Кроме того, не стоит забывать: Барклаю отдавала должное классическая русская литература. В 1949 году в СССР широко отмечалось двухсотпятидесятилетие со дня рождения Пушкина. В новом собрании сочинений гения по-прежнему можно было прочитать не только стихотворение «Полководец», но и прозаическое «Объяснение», написанное в ответ на критику со стороны племянника Кутузова, которому помни́лось, будто Пушкин хотел унизить «священную славу» его дяди. Поэт отвечал разумным и ясным вопросом:
«Неужели должны мы быть неблагодарны к заслугам Барклая-де-Толли, потому что Кутузов велик? Ужели… поэзии не позволено произнести его имени с участием и умилением?»
Этих прекрасных строк никто не вымарывал из его текста.
Сдержанно, но без уничижения показан Михаил Богданович и у Льва Толстого в «Войне и мире», романе, который переживал огромный всплеск популярности во время и сразу после Великой Отечественной войны. Князь Андрей там эмоционально говорит, что Барклай честный и основательный человек, который не мог понять, что в Смоленске «мы в первый раз дрались… за Русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром». Позже поручик Берг рассказывает о Бородинской битве: «Генерал Барклай-де-Толли жертвовал жизнью своею везде впереди войска, я вам скажу».
Тем не менее «линия Гарнича» имела своих сторонников. В 1952 году директор музея на Бородинском поле Сергей Кожухов воспротивился установке памятника Барклаю на Бородинском поле. Хотя бюст был уже давно готов и лежал в музейном дворе, однако постамент для него еще не сделали. По словам директора, это было и не нужно, так как «сейчас началась отрицательная оценка роли Барклая-де-Толли». Впрочем, Кожухов провалил своевременную установку даже памятника Кутузову и в том же году был снят с работы. Мнение его в расчет не приняли: Барклай вместе с Багратионом занял свое место перед музеем, где обоих можно видеть по сей день.
Вокруг бюста полководца в Москве шли закулисные интриги, а в другом регионе СССР практически незаметно появился иной памятник Михаилу Богдановичу. Все дело в том, что в состав СССР вошла северная часть Восточной Пруссии. Там, неподалеку от Черняховска, бывшего Инстербурга, стоял и, к счастью, стоит по сей день старый прусский обелиск в честь нашего знаменитого героя. В 1818 году заслуженный полководец отправился в Европу лечиться на воды и в дороге плохо себя почувствовал возле мызы Штилицен, ныне известной как поселок Нагорное. 26 мая военачальника не стало. Тело Барклая доставили в прибалтийское имение Бекгоф, но сердце, согласно легенде, похоронили неподалеку от места смерти в памятнике, воздвигнутом по приказу Фридриха Вильгельма III. Тогда тело героя оказалось в России, а сердце – за границей. Сегодня же все наоборот: тело его за рубежом, но сердце – в пределах державы, которой он всю жизнь служил верой и правдой.
Эпизод четвертый. Из XIX в XX
18 октября 1861 года в Кенигсберге состоялась коронация второго сына Фридриха Вильгельма III. Ее пышность подчеркивала могущество Пруссии и частично повторяла первую подобную церемонию, прошедшую в 1701 году, когда прусский герцог возвысился до королевского титула. Эта параллель как будто намекала на близость чего-то великого, что поднимет прусское государство на следующую ступень силы и влияния.
Новый монарх наследовал старшему брату, тезке отца под четвертым порядковым номером, который прожил долгую жизнь, но не оставил потомства. Судьба распорядилась так, что Вильгельм I воссел на трон уже в весьма зрелом возрасте: ему стукнуло шестьдесят три. Но прожитые годы не умерили пыла и амбиций этого человека. Он оставался еще физически силен, обладал ясным рассудком и умел собирать вокруг себя деятелей крупного калибра. Спустя год он назначил премьер-министром волевого Отто фон Бисмарка, снискавшего позже красноречивое прозвище «железный канцлер». Другим сподвижником пожилого короля стал исключительно одаренный начальник Генерального штаба Хельмут фон Мольтке. В десятилетие после коронации это грозное трио провело три войны, против Дании, Австрии и Франции, и везде одержало громогласные победы, итогом которых стало объединение всей Германии под началом Пруссии. На карте Европы появилась Германская империя, а Вильгельм I превратился из короля в кайзера, возведя свою династию к зениту власти. Он успел насладиться этим политическим успехом и скончался в 1888 году глубоким стариком. Сын государя Фридрих пережил родителя всего на девяносто девять дней, и в том же году, который немцы остроумно назвали годом трех императоров, престол перешел к представителю следующего поколения Гогенцоллернов Вильгельму II. При нем недавно созревшая империя, амбициозная, поверившая в свою мощь, но опоздавшая к разделу мира, попыталась переделить его в свою пользу – по старому бисмарковскому рецепту, «железом и кровью». Дайте волю воображению, и вы увидите, как кенигсбергская коронация Вильгельма I в Королевском замке запускает цепочку событий, приведшую к Первой мировой.
Что принес 1861 год нашей стране? Конечно, отмену крепостного права. Но мало кто знает, что в том же году в Российской империи заканчивалось строительство Петербургско-Варшавской железной дороги. От основной магистрали отходила ветка, шедшая по территории современной Литвы к прусской границе и примыкавшая к немецким путям. Пограничной станцией на нашей стороне стало Вержболово, сегодня литовский Кибартай, а на стороне соседей – Эйдткунен, ныне поселок Чернышевское Калининградской области.
«Позевываю зевотой сладкой // совсем как в Эйдткунене // в ожидании пересадки». Так значительно позже, в 1923 году, напишет Маяковский. О какой пересадке речь? Все дело в том, что сквозного движения между Вержболово и его соседом не было: в России и Пруссии разная ширина железнодорожной колеи. Пассажирам волей-неволей приходилось делать остановку и переходить границу пешком, чтобы пересесть на немецкий поезд. Этим путем пять раз проследовал юный Владимир Набоков, ездивший с родителями во Францию на знаменитом поезде Норд-Экспресс, в роскошном вагоне, модель которого маленький Володя так любил рассматривать в витрине железнодорожного агентства в Петербурге.
«Можно было разглядеть в проймах ее окон голубую обивку диванчиков, красноватую шлифовку и тисненую кожу внутренних стенок, вделанные в них зеркала, тюльпанообразные лампочки… Широкие окна чередовались с более узкими, то одиночными, то парными. В некоторых отделениях уже были сделаны на ночь постели. Тогдашний величественный Норд-Экспресс (после Первой мировой войны он уже был не тот), состоявший исключительно из таких же международных вагонов, ходил только два раза в неделю и доставлял пассажиров из Петербурга в Париж; я сказал бы, прямо в Париж, если бы не нужно было – о, не пересаживаться, а быть переводимым – в совершенно такой же коричневый состав на русско-немецкой границе (Вержболово – Эйдткунен), где бокастую русскую колею заменял узкий европейский путь, а березовые дрова – уголь».
Дорога от одной приграничной станции к другой, этот короткий пешеходный путь из России в Европу, для нескольких поколений наших соотечественников превратился в нечто вроде переправки через Стикс, с той оговоркой, что здесь не требовалось участие Харона. Тогда, как, впрочем, и сегодня, разные русские по-разному трактовали происходящее: покидая Родину, одни полагали, что попадают в царство мертвых, другие – что возвращаются из него.
К первым принадлежал Федор Михайлович Достоевский, для которого Эйдткунен стал символом чужбины, если не «загнивающего Запада». «Как только все мы переваливаем за Эйдткунен, тотчас же становимся разительно похожи на тех маленьких несчастных собачек, которые бегают, потерявши своего хозяина», – писал он.
Александр Иванович Куприн, похоже, испытал оба ощущения: после революции одно сменилось другим. Во всяком случае, в очерке 1924 года он характеризовал это поселение как место, где начиналось пространство беспардонной клеветы на русские власти, чего, однако, ни он, ни его соотечественники раньше не понимали.
«…Всего больше плели мы друг другу на ухо – злой, вздорной, идиотской ерунды… о членах царствующего дома. Главным питательным источником в этом смысле были для нас те “запрещенные” книжки, на которые мы с такой жадностью накидывались, едва перевалив из Вержболово в Эйдткунен».
Для многих пограничная станция становилась местом долгожданной свободы и прогресса. Люди этого склада удостоились сатиры от Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, который в очерке «За рубежом» писал:
«Натурально, я понимал, что около меня целый вагон кишит фрондерами, и только ожидал отвала из Эйдткунена, чтоб увидеть цветение этого фрондерства в самом его разгаре…»
Классик иронизировал, что «по выезде из Эйдткунена даже по расписанию положено либеральничать», а в качестве примера приводил двух государственных старцев, которые страшно переменились по пересечении границы:
«…Я просто их не узнал. Как только с них сняли в Эйдткунене чины, так они тотчас же отлучились и, выпустив угнетавшую их государственность, всем без разбора начали подмигивать. И шафнеру немецкого вагона, и француженке, ехавшей в Париж за товаром, и даже мне…»
Вместе с тем Михаил Евграфович отмечал: России есть что перенять у Европы:
«…в Эйдткунене кнехты и в Вержболове кнехты; в Эйдткунене – господин Гехт, в Вержболове – господин Колупаев; в Эйдткунене нет распределения, но есть накопление; в Вержболове тоже нет распределения, но нет и накопления. Вот в каком положении находятся дела. Однако ж я был бы неправ, если бы скрыл, что на стороне Эйдткунена есть одно важное преимущество, а именно: общее признание, что человеку свойственно человеческое. Допустим, что признание это еще робкое и неполное и что господин Гехт, конечно, употребит все от него зависящее, чтоб не допустить его чрезмерного распространения, но несомненно, что просвет уже существует и что кнехтам от этого хоть капельку да веселее».
О переправе Вержболово – Эйдткунен можно было бы снять интересный сериал, показывая в каждом эпизоде несколько часов жизни знаменитого человека, пересекающего здесь границу в ключевой момент биографии.
Ну, например. Перенесемся в апрель 1867 года. Сорокашестилетний Достоевский с молодой женой Анной Григорьевной направляется в Европу. Великий писатель недавно опубликовал «Игрока» и «Преступление и наказание», но полученных гонораров все равно не хватает, чтобы погасить долги умершего брата Михаила, благородно принятые им на себя. Скрываясь от кредиторов, классик едет за границу, где хочет предаться дикому безумию рулетки и тайно надеется в одночасье разбогатеть. Бедная Анна Григорьевна еще не знает, каким несносным может быть ее Федя и как тяжело им будет преодолеть его болезненную лудоманию. Не знает она и о том, что сердце его еще не до конца остыло от любви к другой женщине: прекрасной, несчастной и роковой Аполлинарии Сусловой. Письма Поле, «другу вечному», Федор Михайлович будет отправлять из Германии, о чем супруга узнает случайно и учинит за мужем настоящую слежку. А пока поезд приближается к границе Пруссии и Федор Михайлович немного раздражен: вообще-то, он не любит немцев. Его супруга отметит в дневнике одну из первых перепалок с представителями немецкой нации:
«Когда сели в вагон, то пришел какой-то чиновник, очевидно немец, который довольно резко спросил: “Как зовут?” Федя едва с ним не поссорился, заметив, что он, вероятно, немец, и что спрашивают: “Как вас зовут?” Затем мы получили свой паспорт и поехали в Эйдткунен. В Эйдткунене прекрасный вокзал, комнаты в два света, отлично убранные, прислуга (чрезвычайно расторопная). Все пили, кто кофе, кто Zeidel Bier, пиво в больших кружках… Здесь мы купили папиросы, и Федя спросил себе пива».
Сев в поезд, Анна Григорьевна уснет и проспит всю Пруссию. А Федор Михайлович будет бодрствовать и, возможно, что-то придумывать: то ли новое письмо к Поле, то ли первые главы «Идиота». Во всяком случае, князь Мышкин, возвращаясь в Россию из Швейцарии, тоже проедет через Эйдткунен.
Другой эпизод: на дворе 7 сентября 1895 года. Из Эйдткунена в Вержболово переходит молодой опрятно одетый человек с высоким лбом и залысинами. Если пристать к нему с какими-то расспросами, вы услышите характерную картавость, а если он будет в настроении, то непременно назовет вас «батенька». Да, это Владимир Ульянов, еще ни разу не подписавший свои статьи псевдонимом Ленин. Будущий вождь революции возвращается из первой своей поездки за границу, где он установил связи с эмигрантской организацией «Освобождение труда». Там Ленин встречался с одним из ее лидеров, главным отечественным марксистом Георгием Плехановым, и теперь очень воодушевлен. Он задумал создать подобную организацию в России, возглавить рабочее движение и поднять русский пролетариат на вооруженную борьбу против царя. Ильич ходит по тонкому льду: в чемодане с двойным дном у него спрятана запрещенная марксистская литература. Если ее найдут, арест неизбежен. Но все обходится благополучно. Правда, опасный для империи вольнодумец давно находится на карандаше у полиции, и потому вержболовские жандармы сообщают коллегам в Вильно, что, судя по билету, подозрительный и неблагонадежный юрист направляется к ним. Будьте бдительны! Однако Владимир Ильич меняет маршрут и едет в Петербург, где в ноябре 1895 года будет создан «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», зерно Всероссийской партии большевиков.
Еще одна серия. Осень 1910 года. Из Эйдткунена в Вержболово движется молодой человек не от мира сего. «Широкая потрепанная крылатка, альпийская шапочка, ярко-рыжие башмаки, нечищеные и стоптанные». Через левую руку перекинут клетчатый плед… Это Осип Мандельштам. Таким, по заверениям Георгия Иванова, был облик поэта несколькими днями позже на Варшавском вокзале Петербурга, но вряд ли на границе он выглядел иначе. Возможно, был еще более растерян, поскольку только что утратил (украли?) свой единственный чемодан, в котором лежали зубная щетка, томик французского философа Анри Бергсона и тетрадь с первыми стихами. Можно представить, как бедный Мандельштам шевелит губами. Он читает свои строки, проверяя: помнит ли?
От сердца отлегает: помнит, в потере нет ничего страшного.
Мандельштам едет в столицу, где его ждут разорившиеся родители, которые более не в состоянии оплачивать его европейское образование, вечера в «башне» Вячеслава Иванова, дружба с Ахматовой и Гумилевым и громокипящая поэтическая слава.
В декорациях Эйдткунена разворачивались не только тревел-стори, но и шпионские триллеры. Здесь состоялась прелюдия к разоблачению одного из самых известных двойных агентов мировой истории, полковника австро-венгерского генерального штаба Альфреда Редля. Его история неоднократно экранизирована, в том числе блистательным Иштваном Сабо, но, к сожалению, слабо документирована: многое в ней до сих пор неясно. Мы изложим этот сюжет так, как он закрепился на данный момент в мировой исторической литературе.
Альфред Редль, сын скромного чиновника из Львова, отличался заметными аналитическими способностями, которые позволили ему сделать стремительную карьеру в австрийской контрразведке. Но этот интеллектуал и полиглот, знавший, помимо немецкого, русский и украинский, имел свои слабые места: перспективный офицер любил пожить на широкую ногу и, судя по всему, отличался нетрадиционной сексуальной ориентацией. Не то первое, не то второе, не то все вместе привело к его вербовке российскими спецслужбами. Традиционно считается, что Редля в 1907 году привлек к работе царский военный атташе в Вене Митрофан Константинович Марченко. Сохранилось его донесение в Петербург с описанием «объекта»:
«Альфред Редль, майор генштаба, 2-й помощник начальника разведывательного бюро генерального штаба… Среднего роста, седоватый блондин, с седоватыми короткими усами, несколько выдающимися скулами, улыбающимися вкрадчивыми серыми глазами. Человек лукавый, замкнутый, сосредоточенный, работоспособный. Склад ума мелочный. Вся наружность слащавая. Речь сладкая, мягкая, угодливая… Более хитер и фальшив, нежели умен и талантлив».
Поделиться книгой: