Помоги проекту - поделись книгой:
«Маршал Ожеро… едва не оседлал наши пушки. Против этих колонн, которых мы не могли видеть в этот момент полного ослепления, не было сделано ни единого пушечного выстрела, и мы были бы разбиты, но небеса, которые, казалось, столь таинственным образом помогали французам, вовремя открыли нам опасность, перед лицом которой мы находились; снег прекратился…»
Когда метель стихла, вражеские колонны оказались прямо перед пушками:
«Семьдесят жерл рыгнули адом, и град картечи зазвенел по железу ружей, застучал по живой громаде костей и мяса…»
Это суровое, но поэтическое описание от Дениса Давыдова.
Бенкедорф высказался более приземленно:
«Огонь был сильный и так хорошо направлен, что в одно мгновение опрокинул весь корпус маршала Ожеро; колонны пришли в расстройство и отступили в полном беспорядке».
Впрочем, отступили не сразу. Да, картечь молниеносно выбила более пяти тысяч французов. Оказался тяжело ранен и спустя три дня скончался герой революционных войн, знаменитый дивизионный генерал Жак Дежарден. Это были страшные, жестокие потери. Но остальные воины, которым оставалось каких-то ничтожных сто шагов до русских позиций, бросились к ним в отчаянной атаке. И навстречу им, с тем же бесстрашием и решимостью, ринулись русские, желая в беспощадном штыковом бою решить исход великого противостояния.
Денис Давыдов с жаром, не охлажденным прошедшими годами, вспоминал:
«Произошла схватка, дотоле невиданная. Более двадцати тысяч человек с обеих сторон вонзали трехгранное острие друг в друга. Толпы валились. Я был очевидным свидетелем этого гомерического побоища и скажу поистине, что в продолжение шестнадцати кампаний моей службы, в продолжение всей эпохи войн наполеоновских, справедливо наименованной эпопеею нашего века, я подобного побоища не видывал! Около получаса не было слышно ни пушечных, ни ружейных выстрелов, ни в средине, ни вокруг его; слышен был только какой-то невыразимый гул перемешавшихся и резавшихся без пощады тысячей храбрых. Груды мертвых тел осыпались свежими грудами, люди падали одни на других сотнями, так что вся эта часть поля сражения вскоре уподобилась высокому парапету вдруг воздвигнутого укрепления. Наконец наша взяла!»
Французы дрогнули и побежали. Они стремились к Эйлау и кладбищенскому холму, на котором располагалась ставка императора. Беглецов преследовала русская пехота и кавалерия князя Голицына. Центр наполеоновской армии рушился на глазах у непобедимого прежде гения войны. Артиллерия Бонапарта открыла огонь по наступающим русским, попадая и по своим: в этот момент картечью был ранен сам маршал Ожеро. Четырнадцатый линейный полк его корпуса единственный сумел сохранить порядок и построил каре на небольшом холме. Император, пытаясь спасти этих солдат, отправлял к ним гонцов с приказом прорываться к французскому левому флангу, где на помощь им придет легкая кавалерия. Первые два посланца Бонапарта были убиты казаками, и только третий, Марселлен Марбо, добрался до своих соотечественников. Но помочь им было уже невозможно; как раз в этот момент в атаку на холм пошли русские гренадеры, прорвавшие каре. Один из офицеров полка упрашивал Марбо спасти хотя бы полковое знамя, легендарного «орла», но, едва Марселлен протянул руку к древку, его контузило. Из пекла боя бесчувственного императорского гонца вынесла лошадь Лизетта, которая получила случайный штыковой удар в бок и, обезумев, помчалась прочь. Родившийся в рубашке офицер остался жив и после написал интереснейшие мемуары.
Между тем безудержно преследуя бегущих французов из корпуса Ожеро солдаты Московского полка приблизились к ставке Наполеона на городском кладбище Эйлау. Бой закипел в каких-то десятках шагов от места, где находился император. Сам Бонапарт был в восторге от действий русских. «Какая отвага!» – публично восклицал он, наблюдая за атаками войск Беннигсена. Потом Наполеон скажет своему визави: «Вы были злы при Эйлау». Из его уст – это весьма высокая оценка.
Бой на кладбище – один из критических моментов битвы. Видя, насколько угрожающим стало положение, Бонапарт бросил вперед кавалерию. «Надеюсь, ты не отдашь меня им на съедение?» – иронично спросил император ее командующего маршала Мюрата.
Внезапный бросок двенадцати тысяч французских кирасиров и драгун отбил атаку противника, более того почти что прорвал русский центр, едва не переломив ход событий. Безудержная атака смяла три линии русской пехоты, но последняя выстояла; артиллерия открыла по французам убийственный огонь. Полковник Луи Лепик кричал своим солдатам: «Не пригибаться. Это не дерьмо, это всего лишь картечь». Сказано красиво, но от смерти не спасает.
Потери атакующих оказались огромны. Русским ядром был смертельно ранен легендарный наполеоновский генерал, вождь кирасиров Жан Жозеф д'Анж Опуль, знаменитый на всю армию феноменальной физической силой и храбростью. Между тем прорыв за спинами неприятельских кавалеристов затянулся. Окруженные конники оказались в западне; они вынуждены были прорываться уже назад, погибая под градом пуль и осколков.
Не случайно Оноре де Бальзак сделал своего героя, полковника Шабера, участником этой знаменитой атаки. Бальзаковский персонаж был тяжело ранен, сочтен погибшим и возвратился во Францию через много лет, когда его жена уже вторично вышла замуж за состоятельного человека и отказалась признавать в больном искалеченном старике того самого Шабера. Вот как несчастный ветеран Эйлау рассказал о своих злоключениях поверенному Дервилю:
«Мы прорвали три неприятельских линии, но враг быстро сомкнул ряды, и тогда нам пришлось пробиваться обратно, к своим. В ту минуту, когда мы уже добирались до императорской ставки, я наскочил на крупный кавалерийский разъезд противника. Я кинулся на этих упрямцев. Два русских офицера – оба настоящие великаны – разом налетели на меня. Один из них ударил меня саблей по голове и глубоко раскроил мне череп, разрубив и каску, и черную шелковую ермолку, которую я, по своему обыкновению, всегда надевал под нее. Я упал с лошади. Мюрат поспешил нам на выручку, но и он, и весь его отряд – как-никак полторы тысячи человек – промчались над моим телом».
Кому удалось выбраться из пекла, так это отчаянному Лепику. Бонапарт сказал ему по возвращении: «Я знал, что у меня лучшая в мире пехота, но теперь я вижу, что у меня и лучшая в мире кавалерия». Однако итог кавалерийского смерча не давал Наполеону особенных поводов для радости. Как точно заметил Сергей Волконский:
«Эта отчаянная и успешная атака имела бы для нас губительные последствия, но, не быв поддержана, оказалась ничем, то есть: cela n’a ete qu’un beau fait d’armes consequense – это было не более как прекрасный поступок без последствий!»
Отсутствие «последствий» прекрасного поступка воодушевило уже русские войска. Глядя на потрепанную отступающую кавалерию, и Денис Давыдов, и Александр Бенкендорф были уверены: контратака в этот момент принесла бы русским безоговорочную победу. Ждали приказа главнокомандующего. Но неожиданно выяснилось, что Беннигсен куда-то подевался! Его загадочное исчезновение позднее вызвало много слухов и пересудов, вплоть до обвинений в дезертирстве. Сам Леонтий Леонтьевич уверял, что он отправился навстречу к подходящему корпусу Лестока и… заблудился. Не верить генералу причин нет, он неоднократно демонстрировал свою храбрость в бою, но следует признать: эта заминка, а Беннигсена не было на поле боя несколько часов, дорого обошлась русской армии, возможность решить все в свою пользу была упущена.
Между тем к месту сражения наконец-то в полном составе подошел корпус Даву. Он нанес мощный удар по русскому левому флангу, буквально сминая его. Казалось, чаша весов вновь клонится на сторону французов. В этот роковой момент был тяжело ранен командующий русскими резервами генерал Дохтуров, и его вынужденно заменил несгибаемый Багратион. В рядах царской армии чувствовалось замешательство; одно верное решение или одна ошибка могли изменить все. К счастью, произошло первое: дежурный генерал-лейтенант Петр Александрович Толстой несколько робко, но все же перебросил с правого фланга на левый две роты конной артиллерии под командованием будущего покорителя Кавказа, а тогда еще малоизвестного полковника Ермолова.
«Граф Толстой махнул рукою влево, и я должен был принять сие за направление, – вспоминал Алексей Петрович. – Я не знал, с каким намерением туда я отправляюсь, кого там найду, к кому поступаю под начальство… Прибыл я на обширное поле на конечности левого фланга, где слабые остатки войск едва держались против превосходного неприятеля, который подвинулся вправо, занял высоты батареями и одну мызу, почти уже в тылу войск наших».
Ермолов организовал оборону и завязал с французами жаркую артиллерийскую дуэль. Чуть позже к нему подошла еще одна артиллерийская рота под командованием графа Кутайсова. Они поломали план Даву расчленить русскую армию, задержали французов на два часа и буквально дотерпели до того момента, когда на левом фланге появился долгожданный прусский корпус.
Отдавая дань русским героям, нужно вспомнить и про малоизвестного у нас Лестока. Учитывая, что прусская армия была почти рассеяна, фактически он один, во главе корпуса, лишь наполовину состоявшего из его соотечественников, сохранял честь своего королевства. Генералу было уже семьдесят лет, он начал службу еще во времена Фридриха Великого и возмужал в сражениях Семилетней войны, но до сих пор сохранял ясность рассудка и крепко сидел в седле. Его правой рукой был генерал-майор Кристоф Фридрих Отто фон Дирик.
Поразительно, что союзников отыскал вовсе не Беннигсен, который бессмысленно блуждал по окрестностям и вернулся на поле битвы, когда кризис уже миновал. Лестока нашел один из русских курьеров, от которого пруссак узнал про тяжелое положение левого фланга. И хотя первоначально военачальнику предписывалось действовать на правом, он двинулся на шум баталии и с ходу атаковал французов. «Прибыв на наше левое крыло, Лесток немедленно атаковал деревню Кушиттен, которая была занята французами под начальством Даву. Они были выбиты из деревни, отброшены в березовую рощу и затем в Клейн-Саусгартен, при чем потеряли четыре орудия. Затем они были также вытеснены из занятой ими возвышенности около деревни Кушиттен», – рассказывал Беннигсен.
Лихая атака Лестока превратила героизм Ермолова в успех. К сожалению, отважного полковника, сыгравшего столь важную роль в битве, обошли при награждении. Возможно, всему виной скверный характер Алексея Петровича, который принес ему немало невзгод. Так или иначе, основную заслугу в том, что конная артиллерия удержала левый флаг до подхода пруссаков, приписали графу Кутайсову, за что Александр Иванович получил орден Святого Георгия III степени. Ермолову же последовал более скромный Владимир III степени. Никто не оспаривал замечательной храбрости и сметки Кутайсова (он героически погибнет спустя пять лет в Бородинской битве), но несправедливость по отношению к Ермолову покоробила многих боевых офицеров. Князь Багратион, на глазах которого разворачивалась отчаянная борьба артиллеристов с Даву, даже счел это личным оскорблением и позже высказал жалобу великому князю Константину Павловичу.
Вскоре сражение стихло – земли возле Эйлау были усеяны трупами. Вечером к городу подошел маршал Ней, не оправдавший надежд своего императора и успевший только к шапочному разбору. По легенде, глядя на кровавую картину, открывшуюся его глазам, опоздавший маршал промолвил: «Что за бойня, и без всякой пользы». Действительно, хотя французы и русские потеряли от пятнадцати до двадцати тысяч убитыми и ранеными, а может быть, даже больше, исход сражения нельзя было считать чьей-либо победой. Обе стороны, шокированные понесенными потерями, собирались отойти.
Среди русского командования единственным сторонником отступления был сам Беннигсен. Он указывал на подход к противнику Нея и близость Бернадота, который задерживался из-за хитростей Багратиона, но которого ожидали вот-вот. Практически весь штаб армии настаивал на продолжении битвы; генерал Кнорринг в сердцах даже обнажил шпагу, и его пришлось разнимать с Беннигсеном. Но, несмотря на кипевшие страсти, командующий остался непреклонен. Он не знал в то время, что Бернадот оказался бы возле Эйлау только через два дня, а Бонапарт, не будучи уверенным в завтрашнем триумфе, тоже размышлял о ретираде. Уход русской армии со своей позиции дал Наполеону возможность объявить о своей победе. Впрочем, позже Бонапарт скажет русскому ротмистру Чернышеву: «Если я объявил себя победителем при Эйлау, то только потому, что вам угодно было отступить».
Леонтий Леонтьевич, несмотря на тактический отход, между тем провозгласил победителем себя. И, положа руку на сердце, к тому были основания: ибо никто и никогда прежде не наносил Наполеону такого чудовищного урона. Русские отходили совершенно беспрепятственно, без малейшего намека на преследование со стороны противника. По словам Дениса Давыдова, «французская армия, как расстрелянный военный корабль, с обломанными мачтами и с изорванными парусами, колыхалась еще грозная, но не способная уже сделать один шаг вперед ни для битвы, ни даже для преследования».
По всей Европе заговорили о том, что Бонапарт уже не тот. Император впервые не смог одержать однозначную победу. В кровопролитной битве погибло восемь французских генералов (при Аустерлице только один), в том числе прославленные Дежарден и Опуль. Корпус Ожеро оказался полностью разгромлен. В Петербург привезли шесть захваченных наполеоновских «орлов», пять из которых были взяты 8 февраля, а один в предшествующих боях (французы между тем не захватили при Эйлау ни одного русского знамени). Александр I был весьма доволен этими несомненными свидетельствами успеха: трофеи торжественно провезли перед войсками и доставили в Петропавловский собор. После Прейсиш-Эйлаусского сражения и отчасти под впечатлением от него был учрежден знак отличия военного ордена, впоследствии известный как Георгиевский крест – высшая русская награда для нижних чинов.
Психологический эффект от самого факта, что Бонапарт не сумел добиться желаемого и вынужден зализывать раны, отодвинул ошибки Беннигсена на второй план. Леонтий Леонтьевич получил от царя ласковое письмо, орден Андрея Первозванного и пожизненную пенсию в двенадцать тысяч рублей. В течение нескольких месяцев в Пруссии русского командующего будут льстиво называть не иначе как Invicti Victor – Победитель Непобедимого.
А что же Непобедимый Побежденный? Видя, что его воинство обескровлено, а могущество поколеблено, Наполеон отправил генерала Анри Гасьена Бертрана к Беннигсену и прусскому королю с предложением мира. Это была хитрость корсиканца с целью выиграть время, а может быть, и разбить коалицию своих противников. Но она не удалась. Леонтий Леонтьевич ответил Бертрану, что государь отправил его воевать, а не вести переговоры. Воспрявший духом Фридрих Вильгельм III уверился в скором падении своего врага и тоже отказал французскому посланцу. В результате Бонапарт увел свои войска на Вислу ни с чем.
Фаддей Булгарин довольно точно подвел итог сражения:
«Наполеон был в отчаянии! Он вывел в поле все свое войско в самое неблагоприятное время года в полной надежде разбить и рассеять русскую армию – и возвратился в свою главную квартиру если не побежденный, то униженный чудным сопротивлением русских, лишившись притом до 16 000 убитыми, ранеными, пленными и почти столько же заболевшими и множества военных запасов и лошадей. Все это почти равнялось поражению и произвело весьма сильное впечатление в Европе, благоприятное для России, пагубное для Наполеона».
В современном Багратионовске есть только один памятник битве при Прейсиш-Эйлау, и памятник это прусский. Обелиск, созданный скульптором Фридрихом Августом Штюллером по воле короля Фридриха Вильгельма IV, был открыт в 1850-х годах. Надпись на нем гласит: «Достославной памяти Лестока, Дирика и их братьев по оружию». Каких братьев – не сказано. Правда, на монументе, помимо изображений двух прусских генералов, есть и профиль Беннигсена, но без пояснений, кто это такой. Вообще Леонтию Леонтьевичу крайне повезло: его посмертная репутация, связанная в основном с последующим поражением и желчными наветами на Кутузова, кажется исключала возможность установки ему памятника в России. Однако судьба распорядилась иначе, и Беннигсен почтен в месте своего звездного часа. Чего, увы, не скажешь о Ермолове, Кутайсове, Толстом, Волконском, Денисе Давыдове, Барклае…
А между тем для русской истории сражение при Прейсиш-Эйлау ничуть не менее важно, чем для прусской, и гораздо более славно. К нему, пожалуй, лучше всего подходит определение «близнец Бородина». Две битвы и правда очень похожи: отмеченные страшным кровопролитием, они не выявили явного победителя и закончились организованным отступлением русских. Но Бонапарт ни там ни там не защитил своей славы непобедимого военного гения. А для таких, как Наполеон, победа по очкам – это практически поражение: она подтачивает уверенность в себе и воодушевляет мужественного противника.
Сергей Волконский, возвратившийся в 1850-х из сибирской ссылки, писал на склоне лет в своих записках:
«Чистосердечно скажу, не из чванства, но из любви к истинным событиям, что из всего того, чего лишен… приговором [по делу декабристов], Прейсиш-Эйлаусский крестик и медаль 1812 года – одно, о чем сожалею, ставя себе в великую честь быть соучастником в событиях, ознаменованных этими знаками отличия».
Соседство Прейсиш-Эйлау и 1812 года кажется тут неслучайным. В забытой битве на территории Пруссии впервые, еще очень неясно, проступили контуры будущей русской победы в Отечественной войне. Но современники пока не поняли значения тех событий – вскоре их ошеломило побоище при Фридланде, в котором Наполеон все-таки добился своего.
Магистр Тевтонского ордена Карл фон Трир основал Фридланд, нынешний Правдинск, в 1313 году. Год не сулил везения этому месту, но кто же знал, когда и кому не повезет? Не повезло здесь Беннигсену, которому наконец изменила удача, и русской армии, вновь сошедшейся с войсками Наполеона в начале июня 1807-го.
Три месяца понадобилось обоим противникам, чтобы привести себя в относительный порядок после прейсиш-эйлаусских потрясений. Бонапарт искал случая для нового решающего сражения, чтобы восстановить репутацию и наконец положить Россию на лопатки. Между тем Беннигсен, не проиграв Наполеону, в конце концов испытал некоторое головокружение от успехов и публично обещал расправиться с грозным противником в ближайшее время. Собственно, от него этого и ждали, и требовали.
Визави попробовали друг друга на зубок в сражении при Гейльсберге, где французские атаки на укрепленные позиции русских оказались уверенно отбиты. После этого император французов решил ударить по тылам противника и двинулся к Кенигсбергу. Прикрывать свой фланг он отрядил корпус маршала Ланна, который был отделен от основных сил и выглядел легкой добычей.
У Беннигсена было несколько вариантов: к примеру, он мог уйти, не ввязываясь в сражение, но Леонтий Леонтьевич вознамерился атаковать Ланна, над которым имел подавляющее численное преимущество. Он приказал войскам перебираться на левый берег реки Алле, где находилась его цель.
Место для переправы было крайне неудачным. Река там делает поворот на девяносто градусов, и, таким образом, войска оказались перед водной преградой не с одной, а с двух сторон. Кроме того, хотя численно русских было сорок пять тысяч, а французов всего семнадцать, но позиция оказалась с изъяном: левый фланг царской армии отделялся от центра ручьем и оврагом, что сильно затрудняло переброску сил в случае необходимости.
Все это было бы, конечно, поправимо, если бы не главное: переживая острый приступ мочекаменной болезни, Беннигсен фатально промедлил с атакой, и, пока он готовился нанести смертельный удар Ланну, донесение отнюдь не глупого французского военачальника достигло Наполеона. Тот гениальным полководческим чутьем увидел долгожданную возможность для разгрома русских и отдал приказ стягивать силы к Фридланду. Беннигсен беспечно болел, полагая, что слабый Ланн никуда от него не денется, а тем временем на помощь маршалу шли главные силы французской армии.
Впоследствии Леонтий Леонтьевич посыпал голову пеплом:
«Признаюсь охотно, по совести, что поступил бы лучше, избегнув совершенно этого столкновения. Это вполне от меня зависело, и я, конечно, остался бы верен моей решимости не вступать ни в какое серьезное дело… если бы только ложные сообщения, которым подвержен всякий генерал, не ввели бы меня в заблуждение и если бы все показания пленных, схваченных в разное время и в различных местах, не свидетельствовали единогласно, что по ту сторону Фридланда находятся только корпуса маршалов Ланна и Удино и отряд Домбровского с иностранными полками, но что император Наполеон со всей армией двинулся по дороге к Кенигсбергу».
Ложные сообщения… Сколько же битв проиграно из-за ложных сообщений!
В рядах русской кавалерии при Фридланде в чине корнета отметился Фаддей Булгарин, человек авантюрной судьбы, который после Тильзита окажется на службе у Наполеона и пройдет кампанию 1812 года вместе с Великой армией. Это не помешает ему после войны снова стать русским подданным и снискать славу на литературном поприще: он будет писать верноподданные статьи в журналы и доносы в Третье отделение. Это тот самый Видок Фиглярин, которого как следует прожарит Пушкин в знаменитой эпиграмме. Но надо признать: его воспоминания о Фридландской битве вполне передают нерв событий. Вот как Булгарин описывает утро 2 июня перед сражением, когда русские еще уверены, что противостоять им будет только Ланн.
«Восходящее солнце играло на блестящем оружии наших колонн, шедших в различных направлениях для занятия позиции. Белые перевязи на зеленых мундирах блестели, как весенний цвет на деревьях. Пушки светились, как жаровни! Одним взглядом можно было обозреть огромное пространство между городом и лесом. Почти вся кавалерия наша была на правом фланге. Три дивизии пехоты, под начальством князя Горчакова, прикрывали кавалерию. Левое крыло, состоявшее почти исключительно из пехоты и артиллерии, занимало позицию между рекой Алле и ручьем, вытекающим из большого пруда, за городом; позади нашего левого фланга устроены были три моста».
Казалось бы, все торжественно и предвещает большой успех. Но сюда уже мчался сам Бонапарт: он прибыл к Фридланду около часа дня, сразу оценил слабую позицию противника и приказал маршалу Нею, «прогулявшему» Прейсиш-Эйлау, но ныне пришедшему чуть раньше самого императора, обрушиться на неблагополучный левый фланг. Багратион, находившийся там, быстро понял, к чему все идет. Он сообщил Леонтию Леонтьевичу о том, что французы, вероятно, атакуют, однако… реакции не последовало. Русский главнокомандующий продолжал плодить ошибки; в этот момент состояние его здоровья настолько ухудшилось, что он не мог сидеть в седле и только лежал или сидел на земле. Естественно, в этих условиях Беннигсен был мало способен полноценно руководить боем.
Впрочем, Багратион все же сорвал назревающую катастрофу. Так просто снять опытного полководца не получилось: его солдаты дрались как звери. Бонапарт даже вынужден был отправить Нею подкрепление из корпуса маршала Виктора. Но артиллерия генерала Сенармона в тот день действовала крайне успешно: в конце концов она подавила русскую батарею и обеспечила наступление, потеснившее Петра Ивановича. Слово Булгарину:
«Особенно тяжело было князю Багратиону, на левом фланге, куда устремлены были все усилия французской пехоты и артиллерии. Выстрелов уже нельзя было различать: гремел беспрерывный гром и поле покрыто было дымом. Страшный гул разносился по полю и по лесу, земля стонала. Местоположение, занимаемое князем Багратионом, было самое невыгодное. Река Алле изгибается в этом месте в виде буквы С, с острою впадиною в середине. Долина эта острым концом примыкает к городу. На этой-то площади, в 250 квадратных сажен, дрался князь Багратион с величайшим отчаянием и ожесточением, против тройных сил, удерживая штыками густые колонны неприятеля. Тридцать шесть французских орудий беспрерывно стреляли картечью на один пункт, на пятьдесят сажен расстояния, между тем как французская пехота неустрашимо лезла на штыки. Намерение Наполеона состояло в том, чтоб, перекинув наши левый фланг и центр за реку, овладеть городом и таким образом отрезать наш правый фланг. Однако ж пехота наша держалась до вечера, с величайшим мужеством – и каждый шаг вперед дорого стоил французам».
Тем не менее для русской армии назревал серьезнейший кризис. На дороге, ведшей к французской позиции, стал отчетливо виден огромный столб пыли, и Беннигсен отправил двух офицеров подняться на башню ратуши, чтобы выяснить причину. Одним из этих офицеров был английский агент Кристофер Хели-Хатчинсон, другим – Сергей Волконский.
Последний оставил красочное описание своей разведки:
«Прибыв к ратуше, не могу я утаить, что при входе в нижние комнаты оной я встречен был зрелищем весьма неожиданным и стыдным для русского имени, особенно в виду иностранца; комната была наполнена двумя генералами и многими штаб– и обер-офицерами, нераненными, отлучившимися со своих мест в позиции… Мы, не останавливаясь, взошли на верх башни, и генерал Гученсон узрел, что причина этого пыльного столба было шествие войск французских, идущих в подкрепление к таким же войскам французским, сражающимся с нами».
Стало ясно: вечером возле города окажется уже вся восьмидесятитысячная армия Наполеона. Было сорок пять тысяч против семнадцати, станет сорок пять тысяч против восьмидесяти плюс один Наполеон. Так себе перспектива, если не сказать откровеннее.
Беннигсен наконец отдал приказ об отступлении во Фридланд. Возникла традиционная для срочной ретирады неразбериха и давка. Наполеоновская артиллерия обрушила огонь на город, и в скором времени три из четырех мостов через Алле оказались уничтожены[11].
Но и в проигранных сражениях есть герои. Память о них иногда не такая звонкая, но подвиг их от этого ничуть не меньше. И пусть портрета Николая Николаевича Мазовского нет в военной галерее Зимнего дворца, имя его навсегда вписано в славную историю русского оружия.
Мазовский был храбрым и честным офицером суворовского склада сорока семи лет от роду. Кавалер ордена Святого Георгия, участник войн Екатерины и Павла, а также недавних сражений при Пултуске и Прейсиш-Эйлау, среди своих бойцов он имел заслуженную репутацию отца-командира, поскольку был толков, корректен и не глядел на солдата как на пушечное мясо. Много о Мазовском говорит то, что он полностью искоренил в полку телесные наказания. «Мои гренадеры настолько отличны, что совершенно не нуждаются в палках» – его фраза.
В аду Фридланда солдаты Мазовского, находившиеся в подчинении Багратиона, до последнего защищали городские ворота, прикрывая отступление русских войск. Отважный Николай Николаевич был ранен в руку и ногу и уже не мог вести солдат в контратаку. Тогда он приказал двум гренадерам взять его на руки и в таком виде повел бойцов в штыки. «Друзья, неприятель усиливается, умрем или победим! – кричал он. – Не робейте!»
В этой отчаянной атаке Мазовский погиб от картечи. Впоследствии рассказывали, что французы надругались над его трупом, стащив с него всю одежду, исколов его штыками и выбросив изуродованное нагое тело в ров. Если так, то это редкое для тех относительно благородных времен свинство. После ухода наполеоновских войск останки генерала были преданы земле жителями Фридланда. Спустя десятилетия надгробие обветшало – его восстановили только в царствование Александра II и, к сожалению, с ошибкой. В надписи на могильном камне генерал назван Маковским. Но это ничего не меняет в его посмертной славе: он достойно жил и храбро погиб, как и подобает честному офицеру. Будете у его могилы – поклонитесь. Пусть Николай Николаевич знает, что о нем помнят и сейчас.
Итак, войска левого фланга и центра с потерями отступили за Алле. Но правый фланг под началом князя Горчакова – того самого племянника Суворова, чьи родители познакомились в Кенигсберге, – оказался отрезан, как и планировал Наполеон. О сдаче в плен никто не помышлял. Русские бросились на прорыв, намереваясь штыками проложить себе дорогу. Пробившись в город, практически занятый французами, русские столкнулись с солдатами Нея, Виктора, Ланна и Мортье; завязался ожесточеннейший бой с превосходящими силами врага.
Ермолов рассказывал о воинах Горчакова:
«Отчаянно вторглись они в горевшее предместье и в объятый пламенем город и после кровавой резни выгнали французов из Фридланда. Чувство мщения русских было таково, что некоторые из них бросились преследовать неприятеля. Пока одни очищали город от французов, другие спешили к реке.
Мостов уже не было; рушился порядок. Люди кидались в реку, стараясь переплыть на другой берег. Во все стороны рассылались офицеры отыскивать броды. Наконец они были найдены. Войска устремились в реку под рев батарей французских и русских, установленных на правом берегу Алле. Солдаты на руках перекатили полевые пушки. Нельзя было переправить только двадцать девять батарейных орудий из-за испорченных спусков к реке; под прикрытием Александрийского гусарского полка их увезли левым берегом Алле в Алленбург, где они соединились с армией».[12]
Когда уже стемнело, к берегу Алле с другими уланами пробился корнет Булгарин. Его лошадь прыгнула в реку и тяжело поплыла, перенося на себе всадника. Тут же переправлялись пехотинцы; многие из них не умели толком плавать и держались за хвосты уланских коней. Солдат, пристроившийся к лошади Булгарина, внезапно выпустил ее хвост и в отчаянии схватил за ногу всадника.
Это едва не стоило Фаддею Венедиктовичу жизни.
«Я стал барахтаться, чтобы освободить ногу, а между тем лошадь моя начала фыркать, пыхтеть, отстала от других и наконец приметно опустилась в воду… Нет спасенья, подумал я… как вдруг стременка (по-нынешнему штрипка) на рейтузах лопнула, сапог слез с ноги, и пехотинец ухватился за гриву плывшей рядом со мною лошади, а я давай жарить фухтелями и даже колоть саблей мою лошадь – она ободрилась и кое-как доплыла до берега. Выйдя на берег, я перекрестился!»
В другом уланском полку, Конном польском, тут же, рядом с Булгариным, сражалась при Фридланде еще одна знаменитая мемуаристка – кавалерист-девица Надежда Дурова, которая недавно прибыла в войска, выдавая себя за мужчину. Прототип Шурочки Азаровой из «Гусарской баллады», Надежда со своим верным конем Алкидом спасла тяжело раненного однополчанина, который еле держался в седле. Она взяла в руки поводья чужой лошади и, рискуя быть захваченной в плен, медленно вывезла бедолагу в безопасное место.
Итак, русская армия отступила, горящий Фридланд оказался в руках французов. Очевидно, что, кроме как поражением, такой исход назвать было нельзя, но поражения бывают разные.
Катастрофой битва все же не увенчалась. Беспримерная стойкость русских воинов исключила самое страшное.
«Фридландское сражение ничем не походило на разгром при Аустерлице: в русской армии было убито и ранено около десяти тысяч, а у французов – более пяти тысяч человек. В войсках от Беннигсена ожидали нового сражения: оправившись, русская армия забыла фридландскую неудачу».
Так писал Ермолов.
Доблесть полка Мазовского была отмечена Александром I особо. Из двух тысяч гренадеров к заключению Тильзитского мира в живых оставалось чуть более четверти. Признавая их небывалый героизм, царь приказал сохранить головные уборы солдат в том виде, в каком они оказались по окончании битвы, даже если те были повреждены. И с тех пор гвардейцы этого полка носили каски с пулевыми отверстиями, что и отметил Пушкин в знаменитом «Медном всаднике».
Более того, в 1809 году Александр приказал нанести на каски выживших гренадеров их имена. И это была первая коллективная награда в истории русской армии. Представьте, как замирали прохожие, видя, что мимо идет настоящий воин, чье имя, как знак отваги, выгравировано на пробитом пулями и осколками высоком шлеме. Название Фридланд в России начала XIX века было знакомо многим.
Кстати, именно после Фридланда были вручены учрежденные недавно солдатские «Георгии»: считается, что первым этот орден получил герой сражения, унтер-офицер Кавалергардского полка Егор Иванович Митрохин «за умелое и храброе выполнение поручений»[13].
Подобные последствия говорят о том, что в неудачной битве русское командование все же видело немало поводов для гордости.
Одним из второстепенных итогов Фридланда стало падение Беннигсена. Генералу не могло постоянно везти, а собственных его дарований все же не хватало для успешных действий против Наполеона. Поведение Леонтия Леонтьевича во время битвы при Прейсиш-Эйлау создало ему неоднозначную репутацию в армии, отзвуки чего, разумеется, дошли до Петербурга. В этих условиях менялось отношение к нему императора: Александр все чаще вспоминал ночь с 11 на 12 марта 1801 года и раздражение его против Беннигсена нарастало. Еще до Фридланда князь Куракин сообщал вдовстующей императрице Марии Федоровне:
«Государь, кажется, переменил мнение, которое он имел, о великих способностях Беннигсена; по крайней мере, он его не принимает к себе и оставляет при вверенном ему командовании, без сомнения, только вследствие трудности его заменить с выгодою. Он его считает весьма коварным и сознался, что ему очень неприятно с ним видеться вследствие воспоминаний о прошлом. Государь сказал еще, что подчиненные все единодушно его не уважают, солдаты не могут иметь к нему привязанности и доверия, потому что он не в состоянии говорить с ними на их языке; что у него в войске очень плохая дисциплина и что он ослабляет ее из личных видов, думая тем заслужить больше любви».
С этим можно было бы мириться при победах, но поражения царь Беннигсену не простил. Тем более что через некоторое время без боя был оставлен Кенигсберг, и русская армия отступала к Неману, за которым уже начиналась русская территория.
Наполеон тем временем праздновал долгожданную решительную победу. Военное счастье вновь улыбнулось ему. И, хотя многие в русской армии жаждали реванша, психологический эффект от успеха на поле брани оглушил его политических соперников: прусского короля и русского императора. Путь Бонапарта лежал в город Тильзит, где он готовился продиктовать побежденным свою волю.
Тильзит нынче называется Советском. Можно сказать, что это единственное место на карте бывшего СССР, где до сих пор сохраняется советская власть (ну а как еще назвать местную администрацию?).
Город является родиной сыра «Тильзитер» (не переименовать ли его в «Советский»?), но во всех учебниках истории он упомянут в связи с заключением 13 июня 1807 года Тильзитского мира.
Наполеон Бонапарт не только полководец, но и политик. Всячески третируя прусского короля, он выказывал уважение к русскому императору и давал понять, что именно с ним готов обсуждать условия мира. Хотя военная сила оказалась на стороне французов, церемониал подчеркивал равноправие государей. Местом встречи двух императоров стал плот, установленный на середине Немана.
Наполеон находился в Тильзите, его противник – на противоположном берегу. Лодки с высочайшими особами отплыли одновременно и синхронно подошли к плоту: правда, император французов ступил на него чуть раньше и успел подойти к барке царя, встречая его. После чего произнес историческую фразу: «Так из-за чего же мы воюем?»
Выше мы уже заметили, что главным врагом Наполеона была Англия. Россию он видел младшим, покорным, полностью подчиненным его воле, но все-таки союзником. Его цель заключалась в том, чтобы Петербург примкнул к континентальной блокаде Альбиона, то есть перестал с ним торговать и помог задушить экономически.
Александр оказался весьма любезен с собеседником, но его учтивость маскировала неприязнь. Потом Бонапарт скажет про русского царя: «Это настоящий византиец», имея в виду его лицемерие. Но внука Екатерины Великой нужно понять: дело-то ведь было не только и не столько в его самолюбии. Англия на тот момент – главный торговый партнер России, мы с большой прибылью продавали туда пеньку, незаменимую при создании корабельных снастей. Тильзит, наложивший на это запрет, пробил огромных размеров дыру в русском бюджете. Представьте, что современная Россия теряет право продавать нефть и газ.
Страшновато? Неудивительно, что, подписывая мир, Александр уже думал, как бы его порвать.
Кстати, благодаря Тильзиту была решена судьба Швеции – нашего северного соседа, который со времен Петра Великого изрядно потерял в надменности (помните пушкинское «назло надменному соседу»), но все же тщился играть заметную роль в европейской политике. Стокгольм продолжал торговать с англичанами, и его следовало поставить на место. Наполеон попросил Александра выполнить эту черную работу, намекнув, что не возражает, если Россия в награду за труды заберет себе Финляндию. Так оно и случилось.
Однако ни эта, ни другие мелкие уступки Наполеона не могли решить экономических проблем России, возникших из-за прекращения торговли с Англией. Русское общество воспринимало Тильзитский мир так же, как потом Ленин охарактеризует мир в Бресте, – как похабный. Как унизительный и навязанный силой. Пушкин напишет: «Тильзит! (при звуке сем постыдном // Теперь не побледнеет росс)». «Теперь» – это после победы над Бонапартом и взятия Парижа. А тогда бледнел, и еще как.
Французы между тем ликовали. Несмотря на дипломатические условности, которые подслащивали пилюлю для Александра, всем было ясно, кто победитель в этой игре. В те дни наполеоновские солдаты сложили песню со строчками, которые в духе Самуила Маршака можно было бы перевести так:
Оказавшись в Тильзите-Советске, мы пришли к знаменитому мосту Королевы Луизы, который ныне соединяет Россию с Литвой. Его открыли в уже считай предвоенном 1907 году к столетию Тильзитского мира, когда в Европе вроде бы царило спокойствие, но многие видели, что бойня неизбежна и близка. И будет эта бойня настолько кровавой, что Наполеоновские войны по сравнению с ней покажутся просто учениями.
У вас может возникнуть законный вопрос: какая связь между Тильзитским миром – для Пруссии в высшей степени позорным – и королевой Луизой? Чем эта хрупкая смешливая красавица заслужила, чтобы мост назвали в ее честь? Решительностью! В этом смысле она значительно превосходила своего вялого супруга Фридриха Вильгельма. Когда Наполеон практически уничтожил прусские войска и шаг за шагом занимал провинции ее королевства, она, несмотря на тиф, вместе с детьми и прислугой бежала из Кенигсберга. По Куршской косе в полуобморочном состоянии королева добралась до мужа, который пребывал в Мемеле. Там чета узнала о поражении русских войск при Фридланде и поняла, что все кончено. Пруссаки не могли разбить Наполеона, но верили, что это получится у русских. Не получилось.
На мужа Луизы Наполеон смотрел как на пустое место: большего унижения король в своей жизни просто не испытывал. Спасти всех и вся взялась женщина: она сама отправилась на встречу с Бонапартом, который остановился в доме тильзитского юриста Эрнста Людвига Зира (это здание, увы, погибло во время Второй мировой). Наполеон настолько чувствовал себя там хозяином, что подарил роскошную, отделанную золотом кровать Зира императору Александру. Эта бесцеремонность неудивительна: для Бонапарта вся Пруссия тогда была одной большой кроватью Зира, находившейся в его безраздельной власти. Ее он тоже мог кому-то подарить, полностью или по частям.
Император французов принял Луизу 6 июля 1807 года. Она прибыла на свидание с узурпатором в роскошном туалете, в то время как Наполеон, только что вернувшийся с верховой прогулки, был облачен в простой егерский мундир и дал ей аудиенцию как бы между делом. Королева пустила в ход все свое очарование, и позже Бонапарт признался Жозефине, что «собеседница была полна кокетства».
Пока жена пыталась добиться хоть каких-то политических уступок, Фридрих Вильгельм угрюмо сидел в приемной. Страшно даже представить, какие картины рисовало его воображение относительно происходящего за закрытыми дверями. Приближенные посматривали на Фридриха не то с сочувствием, не то с насмешкой. В конце концов монарх не выдержал и нервно ввалился в комнату. Но это лишь послужило поводом для очередного унижения. Бонапарт при появлении «пустого места» просто прервал переговоры, а вечером публично сострил: «Если бы король вошел позже, я, пожалуй, вынужден был бы уступить Магдебург!» Конечно, император издевался: не для того он побеждал прусские и русские войска, чтобы купиться на нежную улыбку венценосной прусской красавицы. На острове Святой Елены Бонапарт напишет: «Говорили, будто я оскорбил Королеву Пруссии, вовсе нет. Я только сказал ей: “Женщина, возвращайся к своей прялке и хозяйству”».
Итак, в Тильзите Пруссия испила горечь позора. Она осталась на карте Европы только благодаря заступничеству Александра I. Царю требовался буфер между Россией и Францией, а Наполеон хотел союза с Александром против Англии и пошел на незначительную уступку, забрав, впрочем, у Пруссии огромные территории и больше половины населения. Произошедшее повергло королевскую чету в глубокую депрессию. Фридрих Вильгельм без конца твердил об отречении. Нежная жена поддерживала его как могла, но переживания подкосили ее здоровье. 19 июля 1810 года она умерла от воспаления легких.
В 1813 году под воздействием победы России в Отечественной войне Пруссия восстала против Наполеона. И вот тут-то красивая, женственная королева, умершая во цвете лет, превратилась в символ борьбы за независимость. Именно поэтому в ее честь впоследствии был назван мост, а также кирха и театр в Тильзите. Солдаты шли умирать с ее именем на устах. Как гласит апокриф, прусский герой борьбы с Бонапартом фельдмаршал Блюхер после Ватерлоо воскликнул: «Теперь Луиза отмщена».
Поделиться книгой: