Помоги проекту - поделись книгой:
Так говорится у Шишкова, но в реальности складывалось по-иному. Об участии Емельяна Ивановича в Семилетней войне рассказывают его допросы в 1774–1775 годах. Из них следует, что на фронте он оказался только в 1760 году, проследовав через Киев в Торн и потом в Познань. Таким образом быть про Гросс-Егерсдорфе Пугачев никак не мог.
Итак, победа. Но что же дальше? А дальше произошло то, над чем историки спорят и сегодня. Пройдя немного по пятам Левальда, Апраксин собрал военный совет, который предложил… отступать, и командующий легко согласился с этим решением. Армия испытывала проблемы с продовольствием и фуражом, многие солдаты были больны, давали о себе знать потери в прошедшем кровопролитном сражении. И все же до конца неясно, насколько все эти факторы были причиной, а насколько поводом для ретирады.
Официальный Петербург победу при Гросс-Егерсдорфе воспринял с ликованием. Елизавета пролила дождь милостей на всех к ней причастных. Однако радость эта была зыбкой: царица тяжело болела, шептались, что дни ее сочтены. А ее племянник и наследник Петр Федорович вовсе не приветствовал успехи русского оружия; наоборот, демонстративно печалился им. Фридрих II был кумиром великого князя: родись он в наше время, вся его спальня, пожалуй, была бы увешана плакатами с лицом прусского короля. Двору было понятно, что, когда Петр станет царем, политика империи радикально изменится. И многие стремились вести себя так, чтобы, внешне сохраняя покорность императрице, не вызвать раздражения ее преемника. Нельзя исключить, что Апраксин, царедворец куда более умелый, чем полководец, тоже держал это в голове.
Но если так, то он серьезно просчитался. Елизавета пошла на поправку, и у нее предсказуемо появились вопросы к Степану Федоровичу. Фельдмаршал был арестован и спустя год умер под следствием. Легенда гласит, что после очередного допроса председатель суда произнес фразу
В 1758 году русские войска, которыми теперь командовал Виллим Фермор, вернулись в Восточную Пруссию. Армию Левальда Фридрих затребовал в Померанию, против напавших шведов, и провинция оказалась практически беззащитной. Не встречая особенного сопротивления, воины Елизаветы 22 января торжественно вошли в Кенигсберг. Через два дня, по иронии судьбы в день рождения Фридриха II, жители всей области присягнули русской императрице. Одна из целей войны оказалась достигнута. Легкость, с которой сердцевина королевства отдалась русским завоевателям, нанесла Фридриху страшную душевную рану. Эту горькую обиду он пронесет через всю оставшуюся жизнь и больше никогда не приедет в предательскую восточную провинцию.
Но местное население нужно понять. Представление о национальности в середине XVIII века только-только начинало пробуждаться в сознании людей. Целые страны покорно переходили от одного сюзерена к другому, если новый властитель не слишком отличался от прежнего. А жизнь пруссаков при елизаветинской администрации точно не изменилась к худшему. Русская армия двинулась дальше в Европу, где ее ждала славная битва при Кунерсдорфе, а Восточная Пруссия превратилась в тыл. Россия была заинтересована в том, чтобы этот тыл был надежным и мирным. Новая власть получила категорические приказы установить с местным населением самые дружеские отношения. О проявлениях религиозной нетерпимости не могло быть и речи. Налоги и реквизиции взимались умеренно, грабежи, если кто-то и помышлял о них, жестко пресекались. Опыт уже имелся: точно так же тридцатью годами ранее в империю были беспроблемно интегрированы Эстляндия и Лифляндия.
По сравнению с Петербургом Кенигсберг представлял из себя полусонную провинцию. Подданные Елизаветы принесли сюда более свободные столичные нравы. Они, привыкшие к балам и раутам, оживили светскую жизнь. В моду вошел пунш. Местные купцы впервые оказались в одних гостиных с аристократами. Альбертина не только сохранила все свои привилегии, но и приобрела новых слушателей. Русские охотно посещали лекции местных преподавателей, включая молодого приват-доцента Иммануила Канта, читавшего курсы математики и фортификации. Будущий автор «Критики чистого разума» даже успел отправить Елизавете Петровне ходатайство о занятии должности ординарного профессора логики и метафизики в Кенигсбергском университете. Он мотивировал свою просьбу тем, что написал по теме две диссертации и несколько статей в местной научной газете.
Очаровательна подпись в документе:
«Готов умереть в моей величайшей преданности вашего императорского величества наиверноподданнейший раб Иммануил Кант».
Занять профессорское место тридцатичетырехлетнему приват-доценту тогда не удалось. Но здесь не стоит видеть коварную руку русских варваров: просто подающему надежды таланту предпочли более зрелого и почтенного Фридриха Иоганна Бука, за которого императрицу просила бо́льшая часть университетской администрации.
Над чем работал будущий великий философ в эпоху русского правления? Он принимал участие во всеевропейской дискуссии мыслителей, которую спровоцировали недавние трагические события. Речь не о войне: война для Европы была делом обыденным и привычным. Но незадолго до ее начала континент потрясла катастрофа, которую люди, находившиеся в ее эпицентре, посчитали началом апокалипсиса.
1 ноября 1755 года в 9 часов 20 минут утра в Лиссабоне произошло одно из самых ужасных землетрясений в человеческой истории: огромные трещины в земле поглотили множество жителей португальской столицы; других завалило обломками зданий; третьих добило чудовищное цунами; четвертые сгорели в пожарах. За этот день погибло около девяноста тысяч человек, причем бо́льшая часть всего за шесть минут. Город был разрушен почти полностью, королевский дворец лежал в руинах, безвозвратно утратились картины Рубенса и Тициана, архивы Васко да Гамы, уникальные первопечатные книги. Эта внезапная трагедия ошеломила современников и породила спор о замысле Бога относительно мира, где возможно такое торжество зла.
Еще в начале XVIII века Готфрид Вильгельм Лейбниц выдвинул концепцию
Вскоре дискуссия дошла и до Кенигсберга. Сторону Вольтера и его немецкого последователя Христиана Крузиуса занимал магистр Альбертины Даниэль Вейман. Кант, напротив, стоял на позициях Лейбница. В октябре 1759 года задиристый магистр пригласил приват-доцента оппонировать ему на защите диссертации. Дальнейшее Кант описал в одном из своих писем:
«На днях здесь на академическом горизонте появился метеор. Магистр Вейман попытался при помощи достаточно неряшливой и непонятно написанной диссертации выступить с оптимизмом как в театре… Я отказался ему оппонировать из-за его известной нескромности, но в брошюре, которую я распространил через день после его защиты…. я кратко защитил оптимизм… Его желчь тем не менее проявила себя. В прошедшее воскресенье он передал мне бумагу, полную нескромностей, искажений и т. п., из которой следует, что он будет защищаться от моих мнимых нападок, а также просит, чтобы я переслал их ему, так как за руку теперь я с ним не здороваюсь».
О какой «известной нескромности» идет речь в письме Канта? Судя по всему, дело в том, что между преподавателями Альбертины шла жесткая конкуренция за студентов. Ни Вейман, ни Кант еще не были профессорами и не получали жалованье от университета; их услуги оплачивали добровольные слушатели. Главный бытописатель русского Кенигсберга молодой офицер Андрей Тимофеевич Болотов рассказывает, что Вейман ловко переманивал студентов у других лекторов; сам мемуарист ходил именно к нему и был так им доволен, что на прощание даже подарил философу овчинный тулуп. Очевидно, у Канта были и неакадемические причины для недовольства оппонентом.
Из этого примера видно, что все шло как водится: ученые спорили о высоких материях, придирались друг к другу и делили деньги. Спокойное, обыденное течение жизни вообще характеризует русский период истории Кенигсберга. В этом, удивительное дело, солидарны отечественные, немецкие и французские авторы. Все они пишут, что местное население легко свыклось с новой властью.
Рамбо, как положено французу, обращает особое внимание на женщин: он ставит русским в заслугу то, что за несколько лет пребывания в Восточной Пруссии они буквально раскрепостили пруссачку.
«Прежде она жила затворницей или в поместье, или в родовом доме, воспитанная в строгих правилах протестантизма, пропитанная дворянской или бюргерской спесью, пышно разряженная в пожитки своей бабки, лишь изредка показывалась на балах и никогда не бывала в театре. Из дома она выходила только в церковь к проповеди и непременно вместе с дуэньей. Для женщины считалось, например, неприличным стоять, облокотившись у окна. Русский генерал-губернатор приглашал кенигсбергских дам к участию в “публичных актах” университета. Это стало модным так же, как у нас посещать Французскую академию».
Немцев больше интересуют вещи практические. Биограф восточнопрусской столицы Фриц Гаузе сообщает, что ремесленники и купцы Кенигсберга хорошо заработали на оккупационных властях. Баснословные состояния на военных поставках сделали солепромышленник Фридрих Райнхольд Фаренхайд, ставший самым богатым человеком провинции, и зерноторговцы Адольф и Фридрих Сатургусы.
Для Болотова, поступившего переводчиком в канцелярию губернатора, едва ли не самое яркое его воспоминание тех времен – это многочисленные гастроли артистов, балы и маскарады. Можно подумать, что все это было только для русских офицеров и чиновников, но нет:
«Мы впервые еще научили пруссаков пользоваться театрами для больших и многочисленных собраний и, делая над всеми партерами вносимые разборные помосты, превращать оные в соединении с театром в превеличайшую залу… Одни только ложи доказывали прежнее… существование [партера]. Но самые сии и придавали маскараду наиболее пышности и живости, ибо все они наполнены были множеством зрителей и всякого народа, которого набиралось такое множество, что было для кого наряжаться и выдумывать разнообразные одежды. В сих старались тогда все, бравшие в увеселениях сих соучастие, друг друга превзойтить, и можно сказать, что в выдумках и затеях сих не уступали нимало нам и пруссаки, а нередко нас еще в том и превосходили».
Русским, как видите, тоже было вполне комфортно. Да и что им могло не понравиться? Разве что некоторые специфические местные нравы. Чуть позже драматург Денис Иванович Фонвизин, посетивший Кенигсберг уже в 1780-х годах, выскажет недовольство горожанами:
«Всего же больше не понравилось мне их обыкновение: ввечеру в восемь часов садятся ужинать и ввечеру же в восемь часов вывозят нечистоты из города. Сей обычай дает ясное понятие как об обонянии, так и о вкусе кенигсбергских жителей».
Но если этот обычай и находил критиков в середине XVIII века, то на общую картину взаимоотношений здешних и пришлых он никакого влияния не оказал.
Звездой светского Кенигсберга некоторое время пробыл любимец армии, отчаянный поручик Григорий Григорьевич Орлов, который получил в битве при Цорндорфе три раны, но остался в строю. Орлов еще с одним офицером были приставлены к ценному пленнику, взятому в недавнем сражении, – флигель-адъютанту Фридриха II графу Вильгельму фон Шверину. Шверин ничуть не тужил и не тяготился своим положением. Вдвоем с Орловым они шастали по кенигсбергским балам-маскарадам, где бывший флигель-адъютант короля, не покидая плена, даже удостоился «особливого дружества» герцогини Голштейн-Бекской. Отдохнув в столице Восточной Пруссии, Орлов повез графа в Петербург, навстречу своей судьбе. Там он познакомится с великой княгиней Екатериной, станет ее фаворитом и в 1762 году возглавит дворцовый переворот в ее пользу.
Для русско-кенигсбергской истории важен еще один сюжет, связанный с упомянутым Болотовым, будущим знаменитым агрономом. В Пруссии Андрей Тимофеевич чуть ли не впервые увидел… картошку, к тому времени еще малоизвестную у него на родине. Вообще Семилетняя война сыграла огромную роль в распространении этого лакомства. Картофель был завезен в Европу в середине XVI века из Северной Америки, но долгое время его воспринимали как декоративное и ядовитое растение. Осознание, что клубни картофеля можно употреблять в пищу, приходило очень постепенно. Первым из монархов в деле разобрался Фридрих II, а поскольку его владения год за годом поражал голод, то предприимчивый король начал активно внедрять урожайную новинку сочетанием драконовских и пропагандистских мер. Это возымело результат; традиция сложилась так, что и по сей день на могилу великого короля немцы приносят цветки картофеля в знак благодарности.
Во время Семилетней войны в плен к пруссакам попал французский военный врач Антуан Огюст Пармантье. В 1747 году парламент его страны законодательно запретил употреблять картофель в пищу, обосновав это тем, что он вреден и может привести к страшным заболеваниям вплоть до проказы. Пармантье в плену кормили преимущественно этим ужасным ужасом, но он ничем не заболел, а, наоборот, окреп и выжил. Вернувшись домой, Антуан стал яростным пропагандистом картофеля и приучил-таки к нему соотечественников.
Нашим Пармантье стал Болотов, который в Восточной Пруссии также узрел, что пруссаки охотно едят картошку, оставаясь вполне здоровыми. Позже в своем тульском имении он стал выращивать это экзотическое по тем временам растение. Причем – впервые в России – не на клумбе, а на огороде. Более того, он экспериментировал с его сортами, а результаты публиковал. 26 августа 1770 года в трудах Вольного экономического общества вышла первая на русском языке статья о картошке, которая называлась «Примечание о картофеле». Собственно, этим русским словом мы обязаны именно Андрею Тимофеевичу, адаптировавшему немецкое Kartoffel. Привези кто-нибудь из Англии potato, ели бы мы жареный потат.
Кто же управлял восточнопрусским краем от имени императрицы Елизаветы?
Первоначально эти обязанности были возложены на главнокомандующего Виллима Виллимовича Фермора, генерала с английскими корнями, который, впрочем, родился в Пскове, с юности служил в русской армии и не считался заезжим варягом. Это был толковый военный, уровнем явно выше Апраксина: Суворов, некоторое время бывший при нем, называл Фермора своим вторым отцом. Таланта Виллима Виллимовича вполне хватало для операций уровня взятия Мемеля. Собственно, однажды его армия не уступила в поединке с самим Фридрихом: это произошло 14 августа 1758 года при Цорндорфе. Но все же этой кровопролитной ничьей Россия была вновь обязана фантастической стойкости русской пехоты, которую прусскому королю не удалось сбить с позиции. Сам же главком во время битвы растерялся и покинул поле боя, чем уронил себя в глазах войска и двора. Второй отец Суворова чувствовал вину и был готов к отставке. Но Петербург, хотя и не слишком довольный действиями полководца, всего лишь вернул его на положение второго номера, которое он когда-то занимал при Апраксине. Новым командующим стал вдумчивый и смелый Петр Семенович Салтыков, при котором Виллим Виллимович восстановил репутацию достойного командира. В Кенигсберге Фермор пробыл недолго, и хотя был облечен должностью генерал-губернатора Восточной Пруссии, но фактическое управление провинцией после его отбытия с армией на Запад передали просто губернатору, неотлучно находившемуся на берегах Прегеля.
Первым русским губернатором области и новым хозяином Королевского замка стал остзейский барон Николай Андреевич Корф, родственник самой императрицы, женатый на ее двоюродной сестре по материнской линии. Самый яркий эпизод в его политической биографии – перевоз арестованной семьи свергнутого Иоанна VI в холмогорское заточение. С этим кузен царицы справился образцово и бесстрастно, за что был пожалован сенатором. В Кенигсберге он правил мягко и не слишком утруждаясь, поскольку, по словам Болотова, «был к тому не слишком способен». Корф много веселился и, поскольку недавно овдовел, «заразился страстию» к местной аристократке графине Каролине Кейзерлинг. Графиня была красавицей и светской львицей, неплохо играла на лютне и прекрасно рисовала, держала салон и, конечно, умела нравиться. Николай Андреевич из кожи вон лез, чтобы порадовать свою пассию, но безуспешно; кстати, в доме Каролины он неоднократно мог видеть Канта, которому просвещенная хозяйка оказывала покровительство.
Портрет Корфа получился у Болотова особенно цельным:
«…жил он во всю бытность свою в Кенигсберге прямо славно и великолепно и не так, как бы генерал-поручику, но как какому-нибудь владетельному князю… Платье, экипажи, ливрея, лошади, прислуга, стол и все прочее было у него столь на пышной и великолепной ноге, что обратил он внимание всех прусских жителей к себе; а как присовокупил он ко всему тому со временем и весьма частые угощения у себя всех наизнаменитейших жителей кенигсбергских и старался доставлять всякого рода увеселения, то… сан его сделался у всех так важен, как бы действительно какого-нибудь владетельного герцога и государя…»
Что же не жить с таким губернатором? Однако при этом щедром и светском наместнике хозяйственные дела провинции оставляли желать лучшего. Расходы превышали доходы, что не особенно нравилось коронованной родственнице Николая Андреевича. В 1760 году на смену Корфу назначили Василия Ивановича… нет, не Чапаева, а Суворова – «первого отца» великого русского полководца, человека не очень блестящего, но зато рачительного, скрупулезного и ответственного.
Василий Иванович, генерал-аншеф, тоже был сыном эпохи дворцовых переворотов. Он участвовал в следствии над фаворитом императора Петра II Иваном Долгоруковым. После скоропостижной смерти царя Долгоруковы, стремясь сохранить свое придворное влияние, пытались навязать новой императрице Анне Иоанновне так называемые кондиции, ограничивающие ее власть. Интрига закончилась для них Сибирью, где Долгоруков продолжал вести себя вольно, много пил, хулил власти и государыню, отчего снова попал под следствие. Вести его и поручили Суворову-отцу, служившему военным прокурором. Вместе с начальником тайной канцелярии Андреем Ушаковым он выехал в Тобольск. Времена стояли жестокие: главным орудием дознания считалась пытка, которой следователи отнюдь не погнушались, добыв у бывшего временщика признание в заговоре.
Позже Суворов-старший, имевший заслуженную славу хорошего организатора, стал членом Военной коллегии и сенатором. В 1760 году он обеспечивал снабжение армии провиантом. И вот теперь Елизавета отправила его наместником в свои новые владения. По словам Болотова, Василий Иванович сильно отличался от своего предшественника.
«Он был довольно во всем сведущ, но только в нем не было ни малейшей пышности и великолепия, какое мы привыкли видеть в прежнем губернаторе. Губернатором он был разумным, деловым и притом очень трудолюбивым… Стол его был очень умеренный, гостей он к себе никогда не звал и вообще отличался крайней расчетливостью. Он входил во всякое дело с основанием и никому не давал водить себя за нос».
Основательность Суворова проявилась в том, что за год он сделал Восточную Пруссию прибыльной для государства Российского, доведя ее доходность почти до миллиона рублей.
Некоторую головную боль толковому, но суховатому чиновнику доставил приезд двух симпатичных дочерей на выданье. Василию Ивановичу тоже пришлось давать балы, к которым душа его откровенно не лежала. Зато девицы были довольны. По всей видимости, именно здесь, в Кенигсберге, Анна Васильевна Суворова познакомилась с князем Иваном Романовичем Горчаковым, за которого вскоре и вышла замуж. Их сын, Андрей Горчаков, станет учеником и любимцем своего знаменитого дяди и не подведет его: он прославится как ярчайший генерал наполеоновских войн, герой Фридланда, Бородина, Лейпцига…
А что же Александр Васильевич? Был ли он в Кенигсберге, в гостях у батюшки? Да, молодой подполковник Суворов, получивший в Семилетней войне боевое крещение, приезжал в столицу Восточной Пруссии на отдых после ранения. Более того, здесь с ним случилось весьма таинственное приключение: он вступил в масонскую ложу.
В зрелом возрасте Александр Васильевич отзывался о масонстве иронически. Потому-то его биографы долго не верили, что полководец мог принадлежать к братству вольных каменщиков. Однако недавно в Москве историк Александр Серков обнаружил протоколы заседаний кенигсбергской ложи Трех корон, из которых следует, что в 1761 году Суворов действительно прошел там посвящение в высокие шотландские степени.
В круг прусских масонов сын губернатора попал при любопытных обстоятельствах: он с порога представился там членом петербургской ложи Трех звезд, о которой самые пытливые историки не смогли найти ни малейшего упоминания. Судя по всему, будущий триумфатор Рымника, Адды и Нови просто дурил голову своим новым знакомым. Вопрос: зачем? Историк Вячеслав Лопатин – гуру сувороведения – предположил, что Александр Васильевич был отправлен отцом в качестве шпиона:
«Знаток финансов и специалист по тайным розыскным делам, Василий Иванович Суворов, очевидно, был осведомлен о роли масонов в политических играх. Резонно предположить, что новому генерал-губернатору хотелось познакомиться с настроениями кенигсбергских вольных каменщиков. Приехавший на побывку сын как нельзя больше подходил для этого. Александр Васильевич прекрасно владел немецким языком, имел большой опыт военной службы и знал толк в разведке».
Версия интересная и кажется вполне правдоподобной. Хотя, право же, нельзя исключить, что Саша Суворов просто маялся от скуки и решил развлечься столь экстравагантным способом. В конце концов, масонство было в моде.
Протоколы говорят, что в ложе Трех корон будущий генералиссимус пересекался с Готлибом Гиппелем, который спустя годы станет бургомистром Кенигсберга. Этот человек открыто симпатизировал России[10], стал известен как писатель и философ, а в историю вошел тем, что Эрнст Теодор Амадей Гофман, тоже уроженец «прусской Москвы», списал с него образ советника Дроссельмейера в «Щелкунчике». Каждый раз, когда в Большом или Мариинке вы видите танцующего Дроссельмейера, вспоминайте Суворова: в некотором смысле они были знакомы.
Итак, что при Корфе, что при Суворове русская Пруссия жила спокойной и даже веселой жизнью. 1 августа 1759 года прогремела Кунерсдорфская победа, которую громко и пышно отпраздновали в Кенигсберге. Армия Фридриха была разбита, сам он бежал и, находясь в глубокой подавленности, думал покончить с собой. Но разногласия союзников не позволили добить прусского короля в этом году. В следующем он попытался взять реванш и с огромными потерями одержал пиррову победу над австрийцами при Торгау. Но русские по-прежнему гнули: в 1761 году Румянцев взял стратегический порт Кольберг, открывающий дорогу на Бранденбург. Перспективы войны для Австрии и Франции еще выглядели туманно, но позиции России уже были обеспечены прочно. И Фридрих ясно отдавал себе в этом отчет. Но 25 декабря 1761 года случилось событие, которое современники назвали «чудом бранденбургского дома». В Петербурге скоропостижно умерла Елизавета Петровна.
Ее преемник, Петр Федорович, молниеносно сделал то, чего от него все и ожидали: он предложил Фридриху мир. Новый император, сын дочери Петра I и голштинского герцога, по духу и воспитанию был немцем. Очень характерны строки его переписки с прусским королем. «Я не доверяю русским», – нервозно сообщал своему молодому корреспонденту Фридрих. «Могу Вас уверить, что, когда умеешь обращаться с ними, можно на них положиться», – отвечал ему император. И это слова внука Петра Великого…
Нового государя более всего волновала судьба родных шлезвиг-голштинских владений, часть которых еще со времен Северной войны находилась под властью датчан. За освобождение вотчин он собрался воевать с Данией, запросив поддержку прусского короля. 24 апреля 1762 года в Петербурге был подписан сепаратный мирный договор между Россией и Пруссией, согласно которому Россия обязывалась возвратить Фридриху занятые земли через два месяца. Впрочем, Петр был готов поддержать Фридриха II не только возвратом территорий: он передал под начало своего кумира корпус Захара Чернышева, который теперь должен был действовать против бывших союзников – австрийцев.
Был ли в повелениях новоявленного царя хоть какой-то политический смысл для России, или он всецело находился во власти эмоций, своего голштинского происхождения и преклонения перед королем Пруссии? Защитник Петра III историк Александр Мыльников справедливо напоминает, что Восточная Пруссия не имела с Россией общих границ: между русской Прибалтикой и занятой провинцией лежали герцогство Курляндское и владения Речи Посполитой. Оборона новых земель в будущем представляла бы тяжелую задачу. Но ведь и Елизавета, как вы помните, изначально хотела поменять завоеванную область на Курляндию, с которой у России граница как раз была.
Мыльников указывает, что Петр III тоже не забывал про курляндский вопрос. Он получил согласие Фридриха II на избрание герцогом Курляндии своего голштинского дяди. Кроме того, прусский монарх обязался способствовать избранию королем Польши пророссийского кандидата. Война же против Дании, по мнению историка, была выгодна России в том смысле, что на западе от Прусского королевства возникла бы крепкая пророссийская Голштиния и Фридрих, таким образом, оказался бы окружен со всех сторон российской сферой влияния. А это вынудило бы его идти в фарватере политики Петербурга.
Однако, на наш взгляд, все не так просто. Во-первых, нет никаких доказательств того, что Петр III выстраивал именно такой стратегический план относительно русских интересов в Голштинии, а не просто радел за владения своего отца.
Во-вторых, в случае будущего конфликта России и Пруссии Петербургу было бы крайне сложно оказать какую-то помощь маленькой голштинской армии на другом конце Балтики и это герцогство было бы скорее российской ахиллесовой пятой, вроде Ганновера для англичан, чем шпагой, направленной в сердце Берлина.
В-третьих, все обещания, которые давал Фридрих II относительно Курляндии и Польши, носили гипотетический характер и касались будущего, а Восточную Пруссию Петр обязался отдать прямо сейчас, хотя этого никто не только не просил; на это никто даже не рассчитывал. Своему дипломату Гольцу Фридрих первоначально дал такую инструкцию относительно переговоров с Петербургом:
«Они (русские) предложат отвести свои войска за Вислу, возвратить нам Померанию, но захотят удержать Пруссию или навсегда, или до заключения общего мира. На последнее вы соглашайтесь; но если они захотят оставить за собой Пруссию навсегда, то пусть они вознаградят меня с другой стороны…»
В-четвертых, России в целом была невыгодна война с Австрией по той простой причине, что у империй по-прежнему имелся общий враг – Турция. Поэтому Елизавета и не хотела особенного ослабления Вены, но Петр вообще не интересовался южным направлением российской политики. Ведомый хитрым прусским поводырем, он, наоборот, стал поощрять турок к нападению на Вену…
В-пятых, настрой Петра III вызывал большие сомнения в том, что Россия сможет играть первую скрипку в нарождающемся русско-прусском союзе. Свидетельства по-детски наивного восхищения царя Фридрихом можно почерпнуть даже в апологетической книге Мыльникова. 30 марта 1762 года император писал королю: «Вы хорошо знаете, что в течение стольких лет я вам был бескорыстно предан, рискуя всем за ревностное служение вам в своей стране…» Канцлеру Воронцову царь говорил, что «всегда считал себя состоящим на прусской службе». На наш взгляд, за свое недолгое царствование Петр не сделал ничего, что однозначно говорило бы о его отставке «с прусской службы» и поступлении «на службу российскую». А поскольку новый император действовал резко, бесхитростно и даже демонстративно, часть гвардии, армии и чиновничества предсказуемо начала роптать.
При Петре III началась молниеносная смена кадров. Суворов-отец, имевший репутацию верного человека Елизаветы, был немедленно отозван из Кенигсберга и назначен губернатором… в Тобольск, что фактически равнялось сибирской ссылке. В Пруссию отправили генерала Петра Ивановича Панина, героя приведенной нами выше легенды о Пугачеве. Семилетняя война, по сути, была его звездным часом. Он бился при Гросс-Егерсдорфе и Цорндорфе, а в победе при Кунерсдорфе сыграл заметную роль, за что, помимо наград, получил тысячу пятьсот червонцев от императрицы Марии-Терезии.
Панин, будучи строевым военным, назначением тяготился и мечтал поскорее покинуть Кенингсберг. Инструкции, полученные им из столицы, носили размытый и непродуманный характер. Он должен был вернуть пруссакам области, города, места и крепости, но что делать с провиантом, боеприпасами, фуражом? Губернатор горько жаловался брату:
«Сколь в великих я трудностях теперь нахожусь, по которым опасаюсь не толико под неповинное какое прегрешение подпасть, но и репутацию потерять: ибо ни от кого я никаких наставлений в свое время не получал и получить не могу, но и всякий от меня отрекается».
Можно констатировать одно: Петр Иванович, человек ответственный, из последних сил пытался сохранить и вывезти максимум русского имущества. 24 июня он сбросил наконец с себя обузу и отбыл в армию.
Дальнейшая судьба Панина сложилась довольно ярко; во время турецкой войны он взял Бендеры, прославился как военный реформатор, родоначальник егерских войск в России, подавил восстание Пугачева.
Всю жизнь он был сильным и независимым, способным перечить даже императрице. Любопытным штрихом к портрету генерала может стать его трогательная верность своему командующему Петру Семеновичу Салтыкову, лучшему русскому полководцу Семилетней войны, разбившему пруссаков при Пальциге и Кунерсдорфе. Позже, при Екатерине II, Салтыков на посту московского генерал-губернатора не справился с эпидемией чумы в первопрестольной и угодил в опалу. Когда сломленный семидесятипятилетний старик умер в подмосковном поместье Марфино, губернские власти не сделали ничего, чтобы отдать усопшему почести, положенные за его былые заслуги. Тогда в усадьбу покойного приехал возмущенный Панин и в одиночку с обнаженным оружием встал у гроба Салтыкова, объявив, что уйдет только тогда, когда ему на смену прибудет почетный караул.
Последним русским губернатором Восточной Пруссии стал генерал-поручик Федор Матвеевич Воейков, бывший посланник в Речи Посполитой. Стоило ему только вступить в должность, как в Петербурге развернулись судьбоносные события: Екатерина Алексеевна решилась на переворот, чтобы свергнуть с престола своего непопулярного мужа. Интересно, что участие в нем приняли и бывшие кенигсбергские губернаторы.
Николай Андреевич Корф после отъезда из Восточной Пруссии получил должность петербургского генерал-полицмейстера. Болотов, служивший теперь его адъютантом, писал, что буквально все вокруг говорили о близости мятежа, но полиция странно бездействовала. Корф не сделал ничего для спасения императора. Разгром заговора мог бы дать новый толчок его карьере, но барон-эпикуреец самоустранился от политических катаклизмов.
Если Корф помогал Екатерине пассивно, то Василий Иванович Суворов действовал самым решительным образом. Он задержался с отъездом в Сибирь и в день переворота, 28 июня, находился в столице. Жена императора отправила его разоружить гарнизон Ораниенбаума, состоявший из верных Петру голштинцев. Суворов-отец провел эту операцию в жанре «глазомер, быстрота, натиск», чем во многом способствовал общему успеху Екатерины.
Но вернемся в Кенигсберг. Получив известие о свержении Петра III, Воейков немедленно отдал приказ приостановить передачу Восточной Пруссии пруссакам: во Фридрихсбургскую крепость были возвращены русские солдаты, а в сам город срочно вызвано подкрепление из кирасир. В этом губернатор нашел полную поддержку фельдмаршала Салтыкова. Однако вскоре пришло разъяснение от императрицы: мир с Фридрихом остается незыблем. Из занятой провинции нужно уходить.
По итогам Семилетней войны прусский король сохранил Силезию, упрочил свое положение и получил прозвище Великий. Строго говоря, этому он обязан случайности. Проживи Елизавета еще два-три года, воинственный монарх мог бы остаться в истории как Фридрих Неудачник или Фридрих Безземельный. С потерей Восточной Пруссии он юридически терял даже право на королевский титул, поскольку формально Бранденбург и все остальные его владения по-прежнему были частями Священной Римской империи. Однако судьба оказалась благосклонна к старому Фрицу.
Почему Екатерина, придя к власти, не разорвала сомнительный мир, заключенный ее мужем? Стратегическая инициатива, еще полгода назад бывшая в руках русских войск, к июню 1762-го оказалась утрачена. Корпус Чернышева, один из самых боесопособных, вообще находился уже в рядах пруссаков и мог быть легко пленен. За месяц до этого из войны против Пруссии вышла Швеция. Прусский король, наоборот, за последние полгода обрел второе дыхание: уже в июле он нанесет поражение австрийцам при Букерсдорфе, навсегда похоронив их мечту о возвращении Силезии. Таким образом, ситуация стремительно изменилась не в пользу России. А власть самой императрицы была еще очень непрочна… В таких обстоятельствах не делают резких движений.
Екатерина почла за благо восстановить статус-кво, но использовать благодарность Фридриха II в своих целях. В первые годы ее царствования возобладала концепция Северного аккорда: союза с Пруссией, вовлечения в свою орбиту Польши и Швеции и противодействия Парижу. Эта политика в итоге обернулась разделами Речи Посполитой, а также долгожданным присоединением Курляндского герцогства. Таким образом, старая елизаветинская цель России в Прибалтике была достигнута ее невесткой. Но для этого потребовались десятилетия дипломатического маневрирования, демонстрация силы и крепкая политическая хватка.
В действиях Екатерины с самого начала были существенные отличия от намерений ее мужа Петра III. Она отдала Фридриху Восточную Пруссию, но отозвала в Россию корпус Чернышова и таким образом радикально не ухудшила отношений с Австрией. Была отменена и голштинская авантюра с походом против Дании. В отношении к прусскому королю императрица никогда не питала того восторженного поклонения, которое было свойственно ее супругу. Немецкий историк Клаус Шарф признает: «Если дело касалось интересов России, Екатерина не уступала ни на йоту».
Свою самостоятельность государыня стала демонстрировать очень быстро, но надо признать, что у нее были такие возможности. По итогам Семилетней войны Россия оказалась единственной из трех основательниц антипрусской коалиции, которая не понесла территориальных потерь и не проиграла ни одного сражения. Вся Европа увидела и осознала мощь русской армии и государственного аппарата, которые оказались способны успешно вести боевые действия далеко от своих границ против сильнейшего соперника. Это поставило Петербург на новую ступень влияния и могущества.
Хорошую науку получил и лично король Пруссии, понявший, что за пренебрежение к России можно заплатить самую высокую цену. Историк Сергей Соловьев писал о нем:
«Не должно забывать, что теперь Фридрих был другой человек, чем прежде. Как до Семилетней войны он был смел, предприимчив, всегда готов наступательным движением предупредить противника, так после этой войны он стал необыкновенно осторожен, начал страдать войнобоязнию».
Таким образом, не приобретя территории, Россия приобрела авторитет и славу победителей непобедимых прежде пруссаков. Пройдет много лет, и пожилой Суворов, вспоминая бурную молодость, с гордостью скажет: «Русаки пруссаков всегда бивали».
Эпизод третий. Когда пришел Наполеон
Поэт Державин ловко поиграл с фамилией Петра Ивановича Багратиона, переиначив ее так: Бог-Рати-Он. Острота прижилась, ибо полностью соответствовала положению дел. Угрюмый, резкий, грозный генерал, потомок грузинских царей, любимец самого Суворова, он как никто вызывает ассоциации с богом сражений. Зевс в эполетах, взирающий на нас с портрета мастерской Джорджа Доу, явно создан не для парадов и уж тем более не для паркета аристократических гостиных. Его место в пекле, «у мрачной бездны на краю», где свистят ядра, льется кровь, и смерть собирает обильную жатву. Багратион прошел десятки битв, и место одной из самых жестоких теперь носит его имя. Он единственный полководец наполеоновских войн, в честь которого назван город современной России. Впрочем, название это можно воспринять и как собирательное, в котором, наряду с Петром Ивановичем, ассоциативно присутствуют другие герои славной грозовой эпохи: Денис Давыдов, Сергей Волконский, Алексей Ермолов, Барклай-де-Толли – все они были тут.
Раньше Багратионовск именовался Прейсиш-Эйлау. Возле этого маленького городка, от которого шли две дороги – до Кенигсберга и до Фридланда у русской границы, – император Наполеон впервые получил болезненную пощечину. Здесь в феврале 1807 года его войска бились с русской армией и, выражаясь поэтически, потерпели сокрушительную ничью.
Итак, переносимся в 1807 год. Бонапарт разгромил Австрию, и теперь его войска победоносно идут по Пруссии. Армия короля Фридриха Вильгельма III находится при смерти после страшных ударов при Йене и Ауэрштедте. Единственный шанс прусской короны на спасение – помощь русского царя. Два года назад, еще до Аустерлицкого сражения, Александр I, король Пруссии и его супруга торжественно поклялись у гроба Фридриха Великого хранить друг другу верность в борьбе с Наполеоном. Малодушный Фридрих Вильгельм позднее нарушит эту клятву; накануне войны 1812 года он будет выпрашивать у императора французов остзейские провинции России и даже город Псков – за содействие в разгроме русских. Неудивительно, что Наполеон отреагирует на это фразой: «Какой он все-таки негодяй». Но Александр верен обету – в ноябре 1806-го его войска выдвигаются на помощь истекающим кровью пруссакам.
С 1 января 1807 года во главе русской армии встал персонаж яркий, малоизвестный и неоднозначный – уроженец Ганновера, барон и генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен. Сказать что-то определенное о его военных талантах на тот момент было трудно, и тем не менее Беннигсена хорошо знали в придворных кругах. Он прославился как один из вождей комплота против Павла I, который как один из заговорщиков проник в Михайловский замок ночью с 11 на 12 марта 1801 года. Когда мятежники ворвались в спальню императора и не увидели его в кровати, только Беннигсен сохранил хладнокровие. Он дотронулся до постели и почувствовал, что она теплая. «Если птичка и упорхнула, то куда-то недалеко», – сказал барон соратникам, чем развеял их нервозное замешательство. Те бросились искать Павла и вскоре нашли за занавеской – что и решило судьбу царя. Через несколько минут – после отказа подписать отречение – государь был убит. Правда, сам Беннигсен позже оправдывался тем, что покинул покои монарха до этого и в расправе не участвовал: но вряд ли, уходя, он не понимал, к чему все идет.
Новый хозяин земли Русской, Александр Павлович, не решился судить вершителей кровавого дела, поскольку, хоть и косвенно, был вовлечен в заговор сам. Бунтовщики уверяли наследника, что его взбалмошного, непредсказуемого отца возьмут под стражу и объявят безумным, после чего цесаревич начнет исполнять при нем роль регента. Молодой человек, изведенный болезненно подозрительным императором, дал на это согласие; однако на деле капризного венценосца цинично удушили шарфом, сделав его первенца в некотором смысле соучастником преступления, практически отцеубийцей. Неудивительно, что Александра зримо тяготило любое общение с участниками мартовского переворота.
Беннигсен не являлся исключением, но круг, из которого государь мог выбирать вождя для армии, был, мягко говоря, узок. Багратиона, известного своей горячностью, Александр даже не рассматривал, а Кутузов, недавно разбитый при Аустерлице, на время утратил высочайшее доверие. Первоначально же назначенный командующим русской Заграничной армией шестидесятивосьмилетний фельдмаршал Михаил Федотович Каменский с самого начала похода повел себя как безумец. Этот старик, которого в столице помпезно именовали «последним мечом Екатерины», отдавал взаимоисключающие приказы, жаловался на всевозможные болезни, молил императора об отставке и в конце концов просто бросил войска, предписав им возвращаться к русским границам, при необходимости оставляя неприятелю обозы и артиллерию! Такое «командование» грозило русским небывалой катастрофой, а Наполеону, наоборот, предвещало триумф, по сравнению с которым «Солнце Аустерлица» могло показаться малоразличимой звездочкой в ночном небе.
Но тут шестидесятиоднолетний генерал Беннигсен, состоявший под началом Каменского, своенравно не подчинился ему, справедливо посчитав, что «сей последний сошел с ума». 26 декабря 1806 года он на свой страх и риск вступил в бой при Пултуске с маршалом Ланном.
Ганноверский барон нежданно показал себя крепким орешком, не дав звезде французского маршалитета разгромить русские силы. Более того, русский генерал имел все основания считать, что у него похитили победу, и вовсе не французы: буквально в пятнадцати верстах от Беннигсена находились войска под началом его сослуживца Федора Буксгевдена которому сдал дела бежавший Каменский. Они, слыша грохот канонады, не двинулись на помощь своим, формально исполняя эксцентрический приказ надломленного старца. В чем тут было дело? В беспрекословном подчинении неадекватному командованию? Неверной оценке ситуации? Или, как шептались в армейских кругах, в ревности Буксгевдена, не желавшего лишней славы сопернику, метившему на место заржавевшего «екатерининского меча»?
Если верно последнее, то расчет с треском провалился: Беннигсен хоть и не разбил Ланна, но сражался с честью и войско свое сохранил. Удержав Пултуск 26 декабря, генерал все же отступил на следующий день, разумно опасаясь, что к неприятелю подойдут подкрепления и позиция русских станет уязвимой. Однако в Петербург полетела победная и, как водится, преувеличенная реляция, которая стала бальзамом для измученного сердца императора. В Беннигсене Александр увидел решительность, смелость и в конце концов полководческое дарование, как будто бы способное переломить военную удачу Наполеона. Царь ни на секунду не забывал о том, что автор донесения совершил когда-то в Михайловском замке, но теперь этот соучастник цареубийства подарил Александру надежду в ситуации, которая казалась отчаянно безнадежной. В столице шумно отпраздновали «победу» при Пултуске, Беннигсен получил орден Святого Георгия II степени и был немедленно назначен главнокомандующим, а пассивного Буксгевдена из Пруссии отозвали. Тот пришел в бешенство, но что делать? Фортуна любит дерзких; к тем, кто переминается с ноги на ногу, она равнодушна.
Столь внезапный и блестящий взлет Леонтия Леонтьевича, конечно, был авансом, и генерал понимал это как никто. Он жаждал случая упрочить свою славу. И вскоре возможность такая представилась.
В сражении при Прейсиш-Эйлау в известной степени виноват французский маршал Мишель Ней. Недовольный зимними квартирами, он без ведома Наполеона двинул свои войска восточнее. Беннигсен интерпретировал эти действия как начало масштабного наступления неприятеля на Кенигсберг, который был тылом русских и пруссаков. Помимо чисто военных соображений, диктовавших необходимость активных действий, имелись еще и психологические: после падения Берлина город, где традиционно присягали прусские монархи, оставался символом независимости королевства. В общем, защищать «прусскую Москву» было обязательно. Беннигсен составил амбициозный план отрезать Нея и Бернадота, далеко отстоящих от основной французской армии, и молниеносно покончить с ними. Его хороший замысел, однако, был скверно исполнен: сказалась и нерасторопность исполнителей, и отвратительные погодные условия. Пока русские по-черепашьи пытались что-то сделать с французскими корпусами, в дело вмешался лично Бонапарт.
Наполеон, хотя и недовольный самоволием Нея, решил действовать по своему старому принципу: «Сначала ввяжемся, а потом посмотрим». Видя, что русские пришли в движение, он предписал Бернадоту отступать на запад, заманивая Беннигсена и растягивая коммуникации неприятеля, а сам начал готовить ловкий маневр, намереваясь обойти русскую армию с юга, отрезать ее от путей снабжения из Кенигсберга и в итоге разгромить.
Все зависело от того, удастся ли сохранить приготовления французов в тайне. Но тут Бонапарта постигла неудача: что у русских было налажено образцово, так это слежка за дорогами. Курьер, скакавший от французского начальника штаба Бертье к Бернадоту, попался в ласковые объятия гусарского разъезда из авангарда, в командование которым только что вступил Петр Иванович Багратион. Чуть позже казаки перехватили еще несколько неприятельских депеш, и план Бонапарта предстал перед Богом Рати во всей полноте. Он имитировал дальнейшее наступление на Бернадота и заставил его продолжать движение на запад в то время, как сам начал отступление. Это исключительно успешная военная хитрость привела к тому, что корпус наполеоновского маршала оказался «выключен» из дальнейших событий. Тем временем Беннигсен, получивший донесение Багратиона, организовал перестроение войск, чтобы заслонить Наполеону путь.
Император французов вскоре понял, что его первоначальный план сорван, и погнался за русской армией. Беннигсен, впрочем, не робел перед Наполеоном и находился в поисках выгодной позиции для генеральной битвы, которую он в итоге и найдет возле городка Прейсиш-Эйлау. Саму же возможность такого поиска командующему героически обеспечивал именно Багратион, авангард которого внезапно превратился в арьергард.
К тому времени Петр Иванович уже имел репутацию короля арьергардных боев – пожарной команды или кареты скорой помощи, надежно прикрывающей отступление. Встав стеной и отбивая французские атаки, ветеран суворовских походов не дал Бонапарту добраться до армии Беннигсена. 26 января она организованно прошла через Прейсиш-Эйлау и расположилась за городом, готовясь к будущей битве. «В этой защите арьергардной более всех участвовал и заслужил всеобщую похвалу командующий… 3-м егерским полком генерал-майор Барклай-де-Толли, который в этом сражении и был ранен», – вспоминал Сергей Волконский, в ту пору – адъютант Беннигсена. Так на авансцене русской истории появился еще один будущий герой Отечественной войны 1812 года.
Вечером под натиском неприятеля войска Багратиона отошли и присоединились к основной армии, однако Беннигсен внезапно отдал приказ выбить французов из Эйлау. Солдаты были измучены и нуждались в отдыхе, однако тут Петр Иванович буквально выдал мастер-класс по мотивации.
«Багратион безмолвно слез с лошади, стал впереди передовой колонны и повел ее обратно, – вспоминал Денис Давыдов. – Все другие колонны пошли за ним спокойно и без шума. Но при вступлении в улицы все заревело “ура!”, ударило в штыки, и мы снова овладели Эйлау. Ночь прекратила битву. Город остался за нами».
Увы, чуть позже Эйлау все же перешел в руки французов. Почему так случилось, сказать однозначно нельзя. Беннигсен приписывал внезапный отход своему хитрому плану – заставить Наполеона атаковать из города и бить по хорошо укрепленному центру его позиции, что действительно привело к тяжелым последствиям для французской армии на следующий день. Однако остается вопрос, зачем в таком случае он ранее отдавал приказ возвратить Эйлау. В мемуарах Леонтий Леонтьевич ответил так:
«Чтобы неприятель не имел возможности занять днем местность, находящуюся между городом и нашей позицией (что совершенно напрасно могло беспокоить наши войска постоянными тревогами в течение ночи)».
Другие участники событий – например, тот же Денис Давыдов – приписывали потерю города ошибкам оставшегося там после отъезда Багратиона генерала Сомова и внезапной контратаке французов. По словам известного гусара и поэта, благодаря этому несчастному происшествию французы, точнее, их часть, разместились на теплых квартирах, в то время как русские были вынуждены ночевать под открытым небом при минусовой температуре. Однако последующие события продемонстрировали, что неудобства не сказались фатальным образом на боевом духе русской армии.
Основная фаза сражения при Прейсиш-Эйлау разыгралась 27 января 1807 года. Как соотносились армии противников?
Современные историки установили, что они были примерно равны: по семьдесят тысяч человек с той и с другой стороны при двукратном преимуществе русских в артиллерийских орудиях. Однако все могло измениться. Бонапарт ждал подхода корпусов Даву и Нея; Беннигсен же уповал на прибытие прусского корпуса Антона Вильгельма фон Лестока, частично укомплектованного русскими полками.
Битва началась около восьми утра с ожесточенной артиллерийской дуэли. Русские готовились к обороне, французы медлили, ожидая подхода корпуса Даву. Лишь к десяти часам Бонапарт получил ободряющие новости о том, что подкрепление приближается. Передовая дивизия Даву вместе с дивизией из корпуса маршала Сульта энергично атаковала левый фланг русских, которым командовал генерал Остерман. Чтобы сдержать нарастающий натиск неприятеля Беннигсен вынужден был перебросить туда силы, ослабив свой центр. В этот-то момент на русские позиции двинулся корпус маршала Ожеро – тринадцать тысяч французских пехотинцев.
Относительно задачи, поставленной перед ними, идут споры. Одни полагают, что корпус должен был усилить натиск на фланг Остермана перед подходом Даву; другие думают, что цель пехоты состояла, наоборот, в прорыве ослабленного русского центра, где французы не демаскировали артиллерийскую батарею. Так или иначе, в дело вмешался фатум: разыгралась небывалая снежная буря; неприятель не видел в точности, куда он идет, и вскоре оказался перед русской центральной позицией. Но и наши солдаты не ведали, что противник уже вблизи. Как позже выразился участник битвы Александр Бенкендорф:
Поделиться книгой: