Помоги проекту - поделись книгой:
Немного иначе описывал Редля его знаменитый знакомый, австрийский писатель Стефан Цвейг:
«Он жил через квартал от меня. Однажды в кафе мой друг, прокурор Т., представил меня почтенному, располагающей наружности господину, курившему сигару, и с тех пор мы при встрече раскланивались друг с другом. Но лишь впоследствии мне открылось, что вся наша жизнь окутана тайной и как мало мы знаем о людях, живущих бок о бок с нами. Этот полковник, выглядевший заурядным добросовестным австрийским служакой, был доверенным лицом наследника престола; ему было поручено ответственнейшее дело: руководить армейской секретной службой и бороться с военной разведкой противника».
Насчет конфидента эрцгерцога Цвейг немного преувеличил, но в остальном прав. Осведомленность Редля трудно переоценить. Еще более сложно представить, что этот «добросовестный (с виду) служака» согласится сотрудничать с Марченко и сообщит щедрым русским имена австрийских шпионов в Российской империи, а также передаст им план сосредоточения австро-венгерских войск против России. Однако именно так и произошло.
Позже ценный агент получил пост начальника штаба VIII корпуса в Праге, что нарушило его прямые контакты с царским военным атташе. Теперь Редль отсылал свои материалы на конспиративные адреса в третьи страны, а гонорары Центр отправлял ему в письмах до востребования на имя получателя.
В марте 1913 года неизвестный нам сотрудник русской спецслужбы пришел на почту в миниатюрном Эйдткунене. Согласно данным виленского контрразведывательного отделения, в этом пограничном поселении проживало сразу три наших агента. Видимо, один из них и отправил в Вену два письма на имя господина Никона Ницетаса. 2 апреля оба конверта были вскрыты австрийской службой перлюстрации, и «черный кабинет» пришел в необычайное возбуждение: внутри обнаружились крупные денежные суммы, шесть и восемь тысяч крон. Находка выглядела крайне подозрительно: солдаты невидимого фронта решили проследить, кто придет получать это состояние на главный венский почтамт. Ждать пришлось почти два месяца. За это время загадочному Ницетасу поступило два новых письма, в одном из которых содержалось еще семь тысяч крон.
Забирать корреспонденцию Редль явился только 24 мая, когда смог получить отпуск со службы и прибыл в столицу из Праги. Он явился поздно вечером, буквально перед закрытием, заблаговременно взяв такси возле здания почты. Полиция перегорела за долгий срок ожидания и промешкала, благодаря чему полковник с пачкой писем спокойно ретировался. К счастью для нерасторопных стражей порядка, такси вскоре вернулось на стоянку к зданию почты; водитель сообщил, что отвез пассажира в гостиницу «Кломзер», а в салоне обнаружился забытый футляр от перочинного ножа. Прибыв в отель, полицейские пустились на хитрость: они попросили портье поискать владельца потерянного футляра, который якобы возвратил порядочный таксист. На объявление откликнулся человек, оказавшийся обер-офицером генерального штаба… Вечером полковник был арестован, сознался во всем и попросил позволения избежать позора. Редлю дали застрелиться.
Косвенным образом Эйдткунен связан еще с одним громким шпионским скандалом, главным героем которого стал начальник жандармов Вержболово Сергей Николаевич Мясоедов. Ответственный пост в приграничном городке делал его представителем России перед высокими лицами, пересекавшими границу. В этом качестве он был известен самому кайзеру Вильгельму II, который приглашал полковника на охоту в своих восточнопрусских угодьях и даже подарил ему в знак благоволения свое фото с автографом. Казалось, карьера Мясоедова идет в гору, однако в 1907 году охранное отделение, многолетний ведомственный конкурент корпуса жандармов, заподозрило полковника в контрабанде. Расследование возглавил корнет Пономарев, который из честолюбивых соображений хотел уличить Мясоедова во что бы то ни стало.
Сергей Николаевич, безусловно, не был ангелом во плоти; его отличало тщеславие, любовь к деньгам, надменность и высокомерие. И все же доказательств преступной деятельности полковника не нашлось. Тогда Пономарев решился сфабриковать их: его агент Донцов должен был подбросить в машину Мясоедова динамит и револьверы во время его приезда в Эйдткунен. Однако визави оказался не так прост. Он схватил злоумышленника с поличным и принудил написать признание. Вторая интрига Пономарева в том же Эйдткунене опять провалилась. Он лично пытался подкупить прусского торговца Шулера, чтобы тот незаметно запаковал в заказ для Мясоедова несколько винтовок. Добропорядочный немец просто вышвырнул интригана из своей лавки.
Полковник строчил жалобы. Делу, однако, не дали ход, и безнаказанный Пономарев вознамерился взять реванш. На этот раз он установил контакт с шайкой контрабандистов, которую возглавляли два бывших сотрудника вержболовской таможни. Через подставных лиц корнет заказал им незаконную переправку товара через русско-германскую границу; в тюки нарушителей были тайно подложены революционная литература, прокламации и оружие. На границе субчиков схватила заранее предупрежденная пограничная стража. Пономарев стремился записать этот «успех» на свой счет, ссылаясь на точные агентурные данные охранки и обвиняя вержболовских жандармов в преступном бездействии. Один из подсудимых вызвал Мясоедова в суд в качестве свидетеля защиты. И там жандарма будто прорвало: он публично обвинил корнета Пономарева в провокации, чем вызвал скандал в масштабах империи. Петербургское начальство было в высшей степени недовольно вынесением сора из избы; Мясоедова решили демонстративно убрать из Вержболово – он почел себя оскорбленным и вышел в отставку. Так, собственно, закончился эйдткуненский пролог мясоедовской истории.
Позже полковник вернется на службу в военное министерство, но политическая оппозиция, желая свалить военного министра Сухомлинова, через подконтрольную прессу объявит его нового протеже – бывшего вержболовского жандарма – немецким шпионом.
Оклеветанный Мясоедов вновь останется не у дел и в следующий раз наденет мундир уже в разгар Первой мировой. Наденет себе на беду. Ибо, когда в 1915 году русская армия начнет терпеть поражения и страну охватит бесконтрольная шпиономания, уже не газеты, а русская контрразведка обвинит его в работе на немцев. Ему припомнят все: и частые визиты в Эйдткунен, и совместную охоту с кайзером. А после, для успокоения общества, без всяких надежных доказательств, Мясоедова отправят на виселицу. В 1945 году бывший руководитель немецкой разведки Вальтер Николаи, находясь в советском плену, скажет сотрудникам Смерша, что Сергей Николаевич никогда не был завербован его подчиненными. Спустя двадцать лет советский историк Корнелий Шацилло докажет это документально…
Накануне Первой мировой в Восточной Пруссии действовали не только шпионы, но и революционеры. По сути, этот регион стал одним из плацдармов, с которого революционная пропаганда попадала в Российскую империю. В Кенигсберге и Тильзите присутствовали перевалочные пункты, где хранилась нелегальная литература, а также оружие и взрывчатка. Об организации таких пунктов уже после революции откровенно рассказал в мемуарах большевик Осип Пятницкий:
«Когда я был второй или третий раз в Тильзите, я напал на след крупной литовской организации, перевозившей через границу религиозные книги на литовском языке…»
Здесь читателям потребуется небольшое пояснение. После Польского восстания 1863 года в Российской империи было запрещено печатание книг литовской латиницей (но не кириллицей). Параллельно шло наступление царских властей на католичество в Прибалтике: церкви этой конфессии закрывались по причине (а иногда под предлогом) ветхости, а новые не возводились. Зато к услугам прихожан всегда был расположенный неподалеку православный храм. Эта политика вызывала сопротивление, апогеем которого стала так называемая «резня в Крожах» 1891 года, когда казаки ковенского губернатора Клингенберга вынуждены были брать штурмом костел этого скромного поселения: местные жители пытались защитить его от закрытия. В результате погибло девять человек, было несколько десятков раненых и покалеченных[15]. События приобрели большую огласку. Все это способствовало росту литовского национального сознания и религиозного фанатизма. Появился феномен так называемых книгонош, которые переправляли книги на литовской латинице, в том числе религиозного содержания, в Российскую империю. Преимущественно эти издания печатались на территории Восточной Пруссии, по соседству с российской Литвой. Неудивительно, что, приехав в Тильзит, Пятницкий без труда вышел на контакт с литовскими контрабандистами-пропагандистами.
«С этой организацией мы связались и с ее помощью стали перебрасывать через границу десятки пудов “Искры”, “Зари” и брошюр… В Тильзите нам энергично помогал сапожник Мартенс…»
Схема доставки марксистской пропаганды в Россию выглядела так. Революционная литература, в первую очередь газета «Искра», приходила в Берлин или Кенигсберг, оттуда ее под видом сапожного товара пересылали на берега Немана товарищу Мартенсу, который какое-то время хранил ее у себя, а после передавал для переправки за кордон. В 1904 году прусская полиция вскрыла на почте несколько ящиков и обнаружила подлог. Все, кто участвовал в пересылочной цепочке, включая самого Мартенса, попали под арест. Хотя противоречия Германии и России уже нарастали, тем не менее Вильгельм II был готов поддерживать борьбу Николая II с революцией. В Кенигсберге открылся громкий судебный процесс, который внезапно обернулся для обвинителей фатальным фиаско.
Русский консул Артемий Выводцев, который готовил переводы найденных прокламаций, брошюр и газетных статей, сгустил краски и включил в текст немецких вариантов выдуманные радикальные заявления, вплоть до требований цареубийства. Дело в том, что в Германии уже существовал парламент, и немецкая социал-демократическая партия была не только легальна, но и весьма влиятельна. В России же в 1904 году сохранялось самодержавное правление, а политические партии еще не допускались. Поэтому идея вынудить царя к дарованию подданным свобод, которую провозглашала революционная пропаганда, могла показаться кенигсбергскому суду не такой уж преступной. Требовалось максимально демонизировать то дело, которому содействовали подсудимые. Поэтому им приписали соучастие в планировании жутких кровавых злодеяний и попытались представить их не социал-демократами, а террористами-анархистами.
Эта фальсификация посыпалась прямо на процессе благодаря эффектной защите, в которой первую скрипку сыграл известный немецкий социал-демократ Карл Либкнехт. Поддержку ему оказал русский профессор-юрист Михаил Рейснер, отец «валькирии революции» и замечательной писательницы Ларисы Рейснер. Он вспоминал позднее:
«В старинном Кролевце-Кенигсберге в одной из высоких зал громадного и скучного здания судебных установлений… совершалась та удивительная драма русской революции, амфитеатром которой был весь культурный мир, а истинными героями – арестованные русские бунтарские идеи; целыми грудами в громадных тюках, зашитые в холст, лежали они перед судом председателя, словно вдруг окаменевший поток, остановленный в своем могучем стремлении… Картина была такая серенькая и обыденная, все было так же, как при любом разбирательстве о подделке чека каким-нибудь вероломным кассиром, и только темные массы брошенных на землю гробов с тысячами и тысячами газетных листов, брошюр, книг и прокламаций на четырех языках населяющих Россию народов говорили о том, что здесь дело идет не о Германии, а о России…»
Либкнехт яростно вскрыл разницу между русскими и немецкими текстами и, чтобы не допустить обмана, предложил читать документы параллельно вслух на обоих языках. Это произвело сильное впечатление на судей и общество. В итоге подсудимые отделались ничтожными сроками. И тем не менее внешне берлинский двор оказал Николаю II услугу, за которой, конечно, скрывался тонкий расчет кайзера Вильгельма.
Германский император пытался расколоть оборонительный союз России и Франции, который мог угрожать немецким интересам. Момент, выбранный берлинским властелином, был весьма удачен. Россия терпела болезненные поражения в Русско-японской войне. В январе 1905 года разразилась Первая русская революция, которая сотрясала основы абсолютной монархии Романовых. В этих условиях Вильгельм пытался создать у Николая II впечатление, что Германия, и, возможно, только она, является естественным и надежным союзником восточного соседа. Именно Германия поможет и поддержит в трудную минуту. Главный враг обеих держав – Англия, которая не дает немцам развернуться на морях, а России прямо сейчас вредит, оказывая поддержку японцам, да еще и конфликтуя против русских в Средней Азии. Кайзер предложил царю подписать союзный договор, согласно которому, если одна держава подвергнется нападению со стороны европейского государства, то другая всеми силами придет ей на помощь. Николай II, возможно под сильным впечатлением от британских интриг на Дальнем Востоке, пошел навстречу. 11 июля 1905 года на борту царской яхты «Полярная звезда» неподалеку от балтийского острова Бьерке два государя подписали соответствующий пакт. В текст его был внесен отдельный пункт, согласно которому царь «предпримет необходимые шаги к тому, чтобы ознакомить Францию с этим договором и побудить ее присоединиться к нему».
Кому это соглашение приносило больше пользы? На наш взгляд, нельзя не признать, что формулировки документа были размыты, и это соответствовало скорее интересам Германии, нежели России.
Во-первых, речь шла только о нападении европейской державы. Россия в тот момент завершала войну с Японией миром, который не устраивал ни одну из сторон: Петербург был недоволен утратой контроля над Манчжурией и половины Сахалина, а Токио считал такую победу крайне скромной и совершенно неадекватной понесенным потерям. Таким образом, в 1905 году напряженность на дальневосточном направлении не исчезала, однако в случае обострения ситуации там Германия никаких обязательств не несла, ведь противником России в данном случае выступала бы азиатская держава.
Во-вторых, переговоры проходили в разгар так называемого Танжерского кризиса, когда Франция и Германия стояли на пороге войны из-за того, чьей колонией будет султанат Марокко. И это на фоне их старого территориального спора об Эльзасе и Лотарингии, спорных областях, которые Германия забрала себе по результатам Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Париж переживал эту потерю тяжело, и разговоры о реванше то и дело заходили в высоких французских кабинетах. У России при этом уже был оборонительный союз с Францией, предписывающий ей прийти на помощь союзнику, если он подвергнется агрессии. Таким образом, формально после заключения Бьеркского договора Петербург должен был вступить в войну на стороне Франции, если на нее нападет Германия, или на стороне Германии, если ее атакует Франция. На бумаге это выглядело более или менее совместимо, но в реальной политической практике все происходит отнюдь не явно: в дебюте конфликта каждая сторона пытается представить себя жертвой, как это ярко покажет начало Первой мировой. Таким образом, теперь Россия рисковала попасть в дурацкое положение, когда в случае франко-германской войны ей пришлось бы выбирать из двух государств, одинаково апеллирующих к ее союзническому долгу.
В-третьих, оскорбителен для Парижа был сам факт кулуарности подписания такого договора. Традиции союзничества подразумевали, что если уж Николай II пришел к идее о возможности альянса трех континентальных держав, то он должен был бы провести переговоры о нем одновременно и с Германией, и с Францией, а не тайно подписывать договор с кайзером, отделываясь пустым замечанием, что он, мол, позже попытается привлечь к соглашению и Париж. Французские политические круги неминуемо должны были воспринять это как недружественный акт, нарушающий их доверие к Петербургу. Если учесть, что в этот момент русская сторона вела переговоры о займах с французскими банкирами, то подобная политика со стороны царя выглядит как минимум опрометчиво.
Видимо, Николай и сам понимал неоднозначность Бьеркского договора. Поэтому он пятнадцать дней ничего не говорил о нем своему министру иностранных дел Ламсдорфу, а текст показал ему и того позже. Вероятно, потому же он предписал председателю комитета министров Сергею Юльевичу Витте, едущему из США после заключения Портсмутского мира с Японией, посетить кайзера, вероятно надеясь на убедительность и красноречие германского родственника. Встреча русского политика с немецким императором произошла в Восточной Пруссии, в имении Роминтен, куда Вильгельм часто приезжал на охоту. Ныне это поселок Краснолесье Нестеровского района Калининградской области.
«Роминтен – охотничий замок, – писал Витте в своих воспоминаниях. – Он представляет из себя простой двухэтажный деревенский дом, против которого находится другой дом, тоже двухэтажный, еще более простой конструкции. Вторые этажи обоих домов соединяются крытою галереею. Большой дом и часть второго этажа меньшого дома занимают Их Величества, а остальное помещение – свита и приезжающие….Вблизи деревня, вокруг леса, где ежедневно во время пребывания в Роминтене охотится Император. Он и вся свита, как и гости, носят охотничьи костюмы. Император ведь особый охотник до форм. Вся жизнь весьма проста; комнаты также весьма просты, но, как всегда у немцев, все держится в большом порядке и чистоте».
Любопытна судьба флигеля кайзеровского дома: в отличие от центральной постройки он сохранился, хотя и был перевезен в другое место. Сегодня его можно лицезреть в Центральном парке Калининграда, там заседает дирекция.
Что же обсуждалось в этом живописном месте двумя искушенными государственными мужами? Разумеется, Вильгельм пытался перекрестить Витте в свою веру и убедить его в правильности Бьеркского договора. Остается открытым вопрос, что отвечал ему Сергей Юльевич. В мемуарах русский министр заявляет, что кайзер велеречиво рассуждал о континентальном союзе, но не стал показывать гостю текст соглашения с царем. Император, наоборот, уверял, что представил Витте договор и тот радостно воскликнул: «Хвала Господу! Благодарение Господу! Наконец-то мы избавились от отвратительного кошмара, который нас окружал». Кто здесь лукавит? Рискнем предположить, что министр. Кайзеру не имело особого смысла утаивать от гостя документ: иначе в чем для него вообще был смысл этой встречи? А вот Витте, обладавший чертами хитрого царедворца, вполне мог изобразить восторг, дабы укрепить свои карьерные позиции. Выдвиженец предыдущего царя, Сергей Юльевич прекрасно знал, что сын Александра III не питает к нему большой симпатии, хоть и прибегает вынужденно к его услугам. Витте вовсе не хотел неосторожным словом испортить выгодное впечатление о себе, произведенное на государя заключением удачного для России Портсмутского мира. Поскольку Бьеркский договор был подписан лично Николаем, а кайзер явно обладал некоторым влиянием на русского коллегу, министр демонстративно соглашался с обоими. Косвенным образом это доказывает то, что кайзер буквально обласкал своего визитера, надев на него в Роминтене цепь Красного орла – высшую награду Германии, обычно вручаемую лишь членам правящих домов, подарил Сергею Юльевичу свой портрет и написал царю письмо с благосклонными отзывами о Витте.
Однако председатель комитета министров, как человек глубокий и опытный, не мог не понимать всех подводных камней договора в Бьерке. Поэтому по возвращении в Петербург он осторожно солидаризировался с главой МИДа Ламсдорфом, который был откровенным противником этого документа. За спиной настойчивых дипломатов Сергей Юльевич продолжал соглашаться с буквой пакта, но предлагал Николаю II внести одно только маленькое (на самом деле ключевое) изменение: не гипотетически, а реально присоединить к нему Францию и лишь потом окончательно ратифицировать. Русский император сдался. Париж, и так напуганный непонятными для него инициативами царя, ответил категорическим отказом, зато вновь посулил займы. Николай скрепя сердце написал Вильгельму о невозможности ввести в действие договор без присоединения к нему французов. Вильгельм был в ярости, но все его попытки переиграть ситуацию оказались тщетны. Отныне Германия и Россия пошли разными курсами, и это сделало их противниками в грядущей мировой войне.
Война эта, как известно, началась 1 августа 1914 года. Страны Антанты – Россия, Франция, Англия – сошлись с другой коалицией, которая пока что состояла из двух противников – Германии и Австро-Венгрии (позже к ней присоединятся Турция и Болгария). Стратегия Берлина в этом столкновении первоначально базировалась на плане Шлиффена, смысл которого сводился к разумной идее – бить своих противников на востоке и на западе поодиночке. Ничего нового: разделяй и властвуй. Сначала надо обрушиться на Францию и разгромить ее в кратчайшие сроки, ведь Россия страна большая и, пока она ведет мобилизацию, разворачивая свои силы, война на западе уже будет закончена. Таким образом, синхронные действия русских и французов будут сорваны и держава Николая II останется один на один против германо-австрийских войск. Что касается Англии, то у нее нет сухопутной армии, и если ее союзники на континенте будут сметены, то Лондон сам запросит мира. Хитрый и перспективный план, хотя и немного авантюрный. Однако русские оказались гораздо расторопнее, чем казалось Вильгельму II.
Восточная Пруссия играла большую роль в царских замыслах войны, одобренных еще до ее начала. Предполагалось, что две наши армии стремительно войдут в немецкую провинцию с юга и с востока и возьмут обороняющиеся немецкие войска в клещи. Этот план и стал воплощаться 4 августа, когда 1-я русская армия под командованием Павла Карловича фон Ренненкампфа вступила на территорию Восточной Пруссии возле современного города Нестеров, тогда называвшегося Шталлупенен. Перед ней ставилась задача нанести поражение 8-й армии немцев, отрезать ее от Кенигсберга и принудить к отступлению за Вислу; 2-я армия же под началом генерала Александра Васильевича Самсонова должна была перерезать германцам пути отхода.
С самого начала в действиях русских войск сказывались спешка и несогласованность. Разные соединения переходили границу неравномерно, ставя себя в угрожающее положение. Так, самый первый бой этой войны 3-й армейский корпус генерала Епанчина принял у Шталлупенена внезапно и понес большие потери. Тем не менее он вынудил 1-й армейский корпус немецкого генерала Германа фон Франсуа отойти на соединение с основными силами 8-й армии к городу Гумбиннену.
Преследуя противника, конная группа Хана Нахичеванского приняла тяжелый бой при Каушене (ныне поселок Междуречье Гусевского района Калининградской области). Хан не был сколько бы то ни было способным полководцем, потому его основным методом были лобовые спешенные атаки на артиллерийскую батарею противника. Исход дела решил ротмистр Петр Врангель, будущий лидер Белого движения на последнем этапе Гражданской войны, знаменитый «черный барон», который благодаря этим событиям стал одним из первых георгиевских кавалеров Первой мировой. После нескольких неудач командование бросило вперед эскадрон кавалеристов Врангеля, который, умело используя холмисто-лесистую местность, скрытно подошел на небольшое расстояние от позиций противника и внезапно вылетел на врага из-за каушенской мельницы. Неожиданная атака была дерзкой и рискованной. Командир во главе своих солдат с шашкой наголо ворвался на германскую батарею и захватил ее. Будь немцы точнее в тот день, антигероем легендарной песни братьев Покрасс про Красную Армию, которая всех сильней, стал бы кто-то другой.
Интересно, что Врангель воевал под началом генерал-майора Павла Петровича Скоропадского, тоже отмеченного «Георгием» за бой при Каушене. Никто тогда не мог предугадать в этом командире будущего гетмана независимой Украины, который в 1918 году будет еле-еле держаться у власти на штыках тех самых немцев, которым он нанес поражение в первый месяц войны.
Взятие Каушена улучшило положение русских, они уверенно наступали на Гумбиннен. В 1946 году этот город был переименован в Гусев – в честь Героя Советского Союза Сергея Гусева, смертельно раненного 18 января 1945 года. Маршал Василевский вспоминал о нем:
«Под Гумбинненом немецкая пехота, артиллерия и танки пытались отбросить наступавшие советские войска назад, к Литве. Здесь героически сражалась группа бойцов во главе с капитаном Гусевым. В жестоком рукопашном бою на подступах к Гумбиннену Сергей Иванович погиб…»
Но война проходила через эти места не впервые. В 1914 году возле Гумбиннена развернулось одно из самых крупных начальных сражений Первой мировой. В нем русская армия одержала победу, заслоненную будущими неудачами и забытую.
Все случилось 7 августа. Командующий 8-й армией Максимиллиан фон Притвиц решал внезапно атаковать противника. Ранним утром 1-й армейский корпус, который уже показал зубы при Шталлупенене, нанес жестокий удар по правому флангу русских и вновь добился частичного успеха, но для победы недостаточного. Отчасти неудачу на этом участке можно возложить на отсутствие кавалерии Хана Нахичеванского, которая накануне после тяжелых потерь возле Каушена была отведена в тыл.
Зато в центре русский 3-й корпус буквально расстрелял 17-й корпус Макензена и принудил его отступить с большими потерями. Капитан Александр Успенский из 106-го Уфимского полка вспоминал ход немецкой атаки:
«…Явился сюда к немцам сам командир 17-го корпуса – знаменитый впоследствии генерал-фельдмаршал Макензен и “искусству вопреки, наперекор стихиям” вместо атаки цепями двинул свои войска сомкнутым строем, непрерывными колоннами, причем развивались знамена и играла музыка! Их артиллерия в это время развила ураганный огонь.
Не могу забыть этого неожиданного и опасного момента! Генерал Макензен хотел подействовать на психику противника: несмотря на огромные потери, сразу запугать, ошеломить его воображение и могучим ударом опрокинуть врага!
Но наша дивизия не растерялась: открыт был такой точный и планомерный огонь по всей линии – а цель была такая большая! – что немцы, понеся огромные потери, остановились и залегли. Хорошо поработали здесь и наши пулеметы, и наша артиллерия! Бой продолжался».
Немецкий полковник Рудольф Шмидт отметил высокие боевые качества неприятеля:
«7 августа, впервые после полутора столетий, встретились прусские и русские войска в большом бою; русские выказали себя как очень серьезный противник. Хорошие по природе солдаты, они были дисциплинированны, имели хорошую боевую подготовку и были хорошо снаряжены. Они храбры, упорны, умело применяются к местности и мастера в закрытом расположении артиллерии и пулеметов. Особенно же искусными оказались они в полевой фортификации: как по мановению волшебного жезла вырастает ряд расположенных друг за другом окопов».
По свидетельству Успенского, позже немцы опозорили себя преступным деянием – во время одной из атак они поставили вперед своих войск безоружных русских пленных. Все эти несчастные погибли. Капитан задавался вопросом, как можно было совершить такое нечеловеческое, зверское преступление.
Все атаки немцев удалось отбить с большими потерями для них. Было захвачено более тысячи пятисот пленных, пятнадцать орудий и тринадцать пулеметов. Решающую роль в победе сыграла 27-я дивизия под командованием Карла Михайловича Адариди.
К этим событиям вполне применимы стихи офицера и поэта Николая Гумилева, который чуть позже сам будет воевать в Восточной Пруссии:
Враг действительно отступал. Но русские войска, имевшие инициативу, реализовать ее не смогли.
«Успех наш был полный, – писал историк Антон Керсновский. – И лишь робость командира 3-го корпуса генерала Епанчина, удержавшего рвавшиеся вперед войска, не превратила его в решительную победу. Штаб же 1-й армии сразу не отдал себе отчета в размерах этого успеха, не сообразил, на что были способны им же подготовленные превосходные полки с сотыми и стодесятыми номерами. Весь день 8 [21] августа утомленные войска отдыхали и продвижение свое вперед – по обыкновению ощупью – возобновили только 9-го [22-го] пополудни».
Ренненкампф настаивал на том, что 1-я армия была измотана и нуждалась в отдыхе, соответственно остановка была оправданна. Очевидно, сыграло роль и некоторое головокружение от успехов: в расположение русских войск пошли слухи, что немецкая армия деморализована и бежит.
Однако это было далеко не так. Победа при Гумбиннене не переросла в разгром противника и оказалась временным успехом.
Да, на фон Притвица произошедшее произвело крайне тягостное впечатление. Оно только усугубилось, когда радиостанция в Кенигсберге перехватила сообщение о том, что в Восточную Пруссию вступает 2-я армия генерала Самсонова. И действительно под воздействием этих новостей командующий распорядился об отступлении за Вислу. Хотя позже он отошел от потрясения и стал готовиться к энергичным действиям по защите провинции, Берлин, возмущенный его малодушием, снял Притвица с поста: на смену колеблющемуся генералу прислали харизматичного Пауля фон Гинденбурга с новым начальником штаба мастером тактики Эрихом Людендорфом. Этот дуэт энергично перебросил основные части 8-й армии против Самсонова, заманил его в ловушку и разгромил в пределах нынешней Польши. Русский командарм, не вынеся позора, покончил с собой. Его тяжелейшее поражение полностью изменило обстановку на фронте. Теперь пришлось отступать и 1-й армии, которая к началу сентября покинула территорию Восточной Пруссии.
Неудачно сложатся судьбы творцов гумбинненской победы. Ренненкампфа позже будут обвинять в том, что он не пришел на помощь Самсонову и обрек того на поражение. Поставят ему в вину и неудачи русской армии в Лодзинской операции. 6 октября 1915 года – по сути, в разгар войны – Павла Карловича уволят в отставку. В 1918 году за отказ перейти на службу к красным в Таганроге его расстреляют большевики.
Выгонят из армии и генерала Адариди. Из-за конфликта с командиром 3-го корпуса Епанчиным он будет отдан под суд за неподчинение. 15 февраля 1915 года его также уволят – причем первоначально даже без права ношения мундира. После революции Карл Михайлович будет служить в РККА, а в 1926 году уедет во Францию.
Недруг Адариди Епанчин тоже будет обвинен в конце 1915 года в самовольном оставлении фронта и отставлен.
Все это печально.
С другой стороны, нельзя отрицать стратегического значения гумбинненской победы. Под ее воздействием в Берлине решились сломать план Шлиффена, согласно которому отправка войск на восток должна была произойти только после победы на западе. Гумбиннен побудил немцев перебросить в Восточную Пруссию два корпуса и кавалерийскую дивизию с Западного фронта. Возможно, именно их не хватило в битве при Марне, которую Германия проиграла, расставшись с мечтами о блицкриге.
В популярной отечественной литературе сложился миф, что такого мнения держался Уинстон Черчилль, писавший:
«Очень немногие слышали о Гумбиннене, и почти никто не оценил ту удивительную роль, которую он сыграл».
Увы, хотя эти слова действительно принадлежат британскому политику, но смысл их совсем не так комплиментарен, как это часто трактуют у нас. Далее Черчилль пишет:
«Сражение позволило Притвицу прекратить борьбу и продолжить отступление к Висле. Оно спровоцировало Мольтке отстранить Притвица. Оно вдохновило Мольтке назначить Гинденбурга и Людендорфа и тем самым вызвать многочисленные последствия этого решения… Оно сообщило русскому командования уверенность, которая никоим образом не была оправданна»[16].
В сентябре 1914 года Россия попыталась взять реванш: началась Первая августовская операция, в ходе которой царская армия вновь заняла приграничные области Восточной Пруссии. В этот период здесь – недолгое, правда, время – воевал Николай Гумилев, один из двух, наряду с Бенедиктом Лифшицем, классиков Серебряного века, надевших тогда мундир.
Гумилев не только поэт: он авантюрист, путешественник и солдат. Ему скучно дома, богемный быт давно осточертел, его натура жаждет открытий и завоеваний. Именно поэтому не ладится брак с Анной Ахматовой: жена не разделяет эти романтические порывы. В итоге муж уходит на войну добровольцем, чтобы придать больше смысла своей жизни. Ну или смерти.
А смерть, между прочим, ходила рядом. Однажды, осматривая покинутую обитателями восточнопрусскую ферму, Гумилев попал под обстрел и оказался на волосок от гибели.
«…Мое внимание привлекла куча соломы, в которой я инстинктом охотника угадывал что-то для меня интересное. В ней могли прятаться германцы. Если они вылезут прежде, чем я их замечу, они застрелят меня. Если я замечу их вылезающими, то – я их застрелю».
Интересное признание. Ему интересно или убить, или быть убитым. Война для Гумилева своеобразная форма игры в русскую рулетку.
«Я стал объезжать солому, чутко прислушиваясь и держа винтовку на весу. Лошадь фыркала, поводила ушами и слушалась неохотно. Я так был поглощен моим исследованием, что не сразу обратил внимание на редкую трескотню, раздававшуюся со стороны леса. Легкое облачко белой пыли, взвивавшееся шагах в пяти от меня, привлекло мое внимание. Но только когда, жалостно ноя, пуля пролетела над моей головой, я понял, что меня обстреливают, и притом из лесу… Моя лошадь сразу поднялась в галоп, и как последнее впечатление я запомнил крупную фигуру в черной шинели, с каской на голове, на четвереньках, с медвежьей ухваткой вылезавшую из соломы».
Русская рулетка закончилась вничью. Гумилеву так не очень интересно.
«…Мне было только мучительно обидно, что какие-то люди стреляли по мне, бросили мне этим вызов, а я не принял его и повернул. Даже радость избавления от опасности нисколько не смягчала этой внезапно закипевшей жажды боя и мести. Теперь я понял, почему кавалеристы так мечтают об атаках. Налететь на людей, которые, запрятавшись в кустах и окопах, безопасно расстреливают издали видных всадников, заставить их бледнеть от все учащающегося топота копыт, от сверкания обнаженных шашек и грозного вида наклоненных пик, своей стремительностью легко опрокинуть, точно сдунуть, втрое сильнейшего противника – это единственное оправдание всей жизни кавалериста».
Ну или смерти, как мы уже отметили выше.
Успехи Первой августовской операции были вновь ревизованы немцами в ходе наступления в феврале-марте следующего года. Наша армия под натиском противника покидала Восточную Пруссию. Под воздействием поражений по России медленно разливалось уныние, охватывающее все бо́льшие слои населения. Общество требовало назвать имена виновных в том, что враг теснит русские силы. 18 февраля в Ковно был арестован несчастный Мясоедов, назначенный властями на роль «козла отпущения». 2 апреля его казнили в Варшаве, но отступление не прекратилось: к концу сентября армия Николая II оставила не только занятую прежде Галицию, но также Польшу и Литву. В империи вызревал глубочайший политический кризис, который вскоре разорвет ее изнутри. А после революционного катаклизма власть в России перейдет к той силе, которую прозревал Владимир Ульянов, переходя из Эйдткунена в Вержболово в сентябре 1895 года.
Эпизод пятый. Логово Коха
Эриху Коху в жизни везло. Негодяям, как ни печально, тоже сопутствует удача. Он выходил сухим из воды не только тогда, когда его хотели скомпрометировать; но даже тогда, когда его хотели убить. Верховные нацисты уже давно были на том свете, а он жил. Хитрый Кох, изворотливый Кох много лет топтал землю даже после вынесения ему смертного приговора.
В начале тридцатых в Кенигсберге жила еврейская девушка по имени Ханна Арендт. Дом ее семьи стоял на Бузольт-штрассе, ныне улице Ермака. В 1933 году, после прихода Гитлера к власти, пережив арест и запугивание, Ханна покинула сначала Германию, а потом и Европу. После войны она стала всемирно известным историком: одна из главных ее работ, посвященная иерусалимскому процессу над архитектором холокоста Адольфом Эйхманом, называется «Банальность зла». Это книга о заурядности человека, который стоял у истоков чудовищного геноцида. Похожую книгу Арендт могла бы написать и о Кохе, которого судили за три года до Эйхмана, в 1958 году, в Варшаве. Он тоже был исключительно обыкновенным и гораздо больше походил на тихого счетовода или бухгалтера, чем на исчадье ада. Но именно этот гауляйтер НСДАП, гитлеровский обер-президент провинции, обладатель партийного билета под номером 90 и прочая, прочая, деловито выпестовал нацизм в Восточной Пруссии, где росла и училась Ханна.
Когда мы говорим о немецком прошлом Калининградской области, мы должны отдавать себе отчет, что это прошлое было разным. В том числе оно включает в себя тринадцать лет Третьего рейха со всеми вехами его мрачной истории. Ночь длинных ножей, Хрустальная ночь, нападение на Польшу и СССР, уничтожение советских военнопленных и евреев, концлагеря, рабский труд – все это происходило и здесь. По улицам Калининграда когда-то ходил фюрер. Нынешняя площадь Победы при нацистах называлась Адольф-Гитлер-плац. Стадион «Балтика» носил имя его наместника Эриха Коха.
Кох происходил из небогатой рабочей семьи, тянул солдатскую лямку во время Первой мировой, а после нее работал на железной дороге, все больше и больше проникаясь реваншистскими настроениями. В конце концов они и привели его в ряды национал-социалистов. Будущий сатрап был невысокого роста, отчего, кажется, комплексовал, и преодолевал неуверенность, подражая Гитлеру. Он отпустил усики а-ля фюрер, а в спорах с соратниками сражал их наповал цитатами из «Майн кампф», которую выучил чуть ли не наизусть. В 1926 году состоялось личное знакомство с партийным вождем, который отметил ретивого партайгеноссе многолетним благоволением. Впервые оно проявилось 1 октября 1928 года в назначении Коха гауляйтером, то есть руководителем регионального отделения НСДАП, в Восточной Пруссии.
Версальский мир восстановил независимую Польшу, которой страны-победительницы прирезали кусок бывшей Померании с выходом к морю. Таким образом, Восточная Пруссия вновь оказалась лишена сухопутной границы с остальной Германией. Это делало политическую борьбу в эксклавной части страны особенно важной. Если бы позиции нацистской партии там оказались слабы, то отделенная провинция, пользуясь обособленным географическим положением, могла бы не признать результаты нацистского переворота, последовавшего за поджогом Рейхстага в январе 1933-го. В этом случае вероятным становилось провозглашение ее независимости или, чего доброго, присоединение к Польше. Однако Кох постарался на славу. Коммунисты, социал-демократы и масоны были убиты, изгнаны, запуганы или распиханы по тюрьмам. В центре восточнопрусской столицы прошло классическое нацистское сожжение «вредных» книг: в костер бросали сочинения Маркса и Энгельса, Джека Лондона, Эриха Марии Ремарка, Генриха Манна, Генриха Гейне, Эрнеста Хемингуэя, Максима Горького. В Кенигсберге НСДАП установила такую же надежную диктатуру, как и в Берлине.
Правда, в 1934 году верноподданный гауляйтер, получивший должность государственного обер-президента области, чуть не погиб во время Ночи длинных ножей.
До поры Гитлер был вынужден действовать с оглядкой на харизматичного лидера штурмовиков СА – военизированной нацистской гвардии – Эрнста Рема, который имел амбиции возглавить обновленную армию Германии. Однако военные категорически отказывались признавать Рема, что придавало непрочность и самому режиму Гитлера. После года пребывания у власти фюрер окончательно убедился, что Боливар не вынесет двоих, и решил отделаться от опасного конкурента. Он сделал выбор в пользу альянса с рейхсвером.
Инструментом расправы с неугодными стала личная охрана фюрера Schutzstaffel, более известная под аббревиатурой СС. За три дня с 30 июня по 2 июля 1934 года все руководители СА во главе с Ремом, а также другие влиятельные оппозиционеры, всего от ста пятидесяти до двухсот человек, были убиты в разных концах Германии. Народу объявили, что фюрер крайними мерами подавил злодейский путч штурмовиков.
Часть этих событий развернулась и в Восточной Пруссии, где руководителем «Черного ордена» служил Эрих фон дем Бах-Зелевский. Здесь начинался кровавый путь этого нациста, который позже приведет его на пост высшего фюрера СС в Белоруссии и Центральной России. Пользуясь открывшимися возможностями, во время Ночи длинных ножей Бах решил устранить двух людей, которые казались неблагонадежными лично ему. Одним из них стал знаменитый немецкий наездник и кавалерист, офицер рейхсвера и одновременно член СС Антон Фрайхерр фон Хоберг, владелец поместья в местном Дульцене (ныне это территория Польши на самой границе с Калининградской областью, возле Багратионовска).
На одном из эсэсовских совещаний Хоберг услышал от группенфюрера Курта Виттье, что части СС могут использоваться против рейхсвера. Это не соответствовало видам офицеров, которые в целом поддерживали Гитлера и стояли за постепенное сближение армии с НСДАП. Прусский аристократ передал эту информацию своему единомышленнику генерал-майору Вальтеру фон Рейхенау, который неосторожно обрушился на шефа СС Генриха Гиммлера, открыв имя источника своих сведений. В результате Бах начал считать Хоберга предателем и в Ночь длинных ножей отправил двух убийц для его устранения. Ветеран кавалерии был застрелен в своем усадебном доме.
Другой жертвой Бах-Зелевский назначил Коха, к которому подбирался уже давно. Он обвинял обер-президента в коррупции, покровительстве сомнительным личностям, левацких настроениях. Но, похоже, главное было не в этом. Восточнопрусский губернатор пытался подмять под себя спецслужбы, в то время как Бах ориентировался на инструкции главы СС Гиммлера или в крайнем случае, как глава местного гестапо, на премьер-министра Пруссии Геринга. Суматоха, возникшая в связи с делом Рема, позволяла одному пауку в банке сожрать другого под благовидным предлогом. Однако в этот-то момент Кох впервые проявил свою завидную непотопляемость. Напрасно боевики Баха искали его в Кенигсберге; чуя опасность, обер-президент немедленно выехал… в Берлин, чтобы засвидетельствовать Гитлеру свою безоговорочную лояльность. Это его спасло. Но Кох не забыл пережитого потрясения и не собирался лебезить перед враждебным руководителем СС; ему не составило труда узнать, что обе сестры Баха… замужем за евреями. Конечно, они уже покинули Германию, но разве родство с «биологическими врагами немецкого народа» не предосудительно для высокопоставленного фюрера СС? Именно такие намеки гауляйтер рассыпал в докладах наверх по партийной линии, и в результате его аппаратных интриг Баха перевели в Силезию.
В 1938 году, в ночь с 8 на 9 ноября, в Кенигсберге произошел варварский еврейский погром, подготовленный местными властями во главе с Кохом. Множество людей было избито и покалечено; под звуки нацистского гимна «Хорст Вессель» толпа сожгла синагогу на острове Ломзе и разгромила еврейский детский приют, выгнав детей в пижамах на холод. Пока что евреев целенаправленно и массово не уничтожали: вся эта дикость имела целью сделать их жизнь в Германии невыносимой и принудить к эмиграции. Аба Дуннер, сын кенигсбергского раввина Иосифа Дуннера, вспоминал, что в Хрустальную ночь нациствующие молодчики вломились к ним в дом и забрали отца в тюрьму. Спустя месяц его отпустили. «Он шел по улицам Кенигсберга без бороды, ее сбрили тюремщики. Отец подошел к киоску, чтобы купить сигареты, и продавец, поглядев на него, закричал:
«“Да что ты себе позволяешь!” – и плюнул раввину в лицо. Это убедило отца в том, что мы должны оставить город как можно быстрее».
К началу Второй мировой войны стараниями Коха Кенигсберг окончательно превратился в надежнейший оплот гитлеровского учения. Именно отсюда, по словам нацистских пропагандистов, исходил национальный, а значит, и национал-социалистический дух немцев. От констатации этого фюрер протянул логическую ниточку к нетерпимости положения, при котором Восточная Пруссия, историческое сердце государства, не имеет прямой связи с остальным рейхом. Одно из воинственных требований, которое Гитлер предъявил полякам, – создание экстерриториального шоссе, которое соединило бы две части его государства. Вторым был возврат Германии приморского Данцига, который после Первой мировой де-юре имел статус вольного города, но состоял в таможенном союзе с Польшей и де-факто принадлежал ей. Все эти спорные вопросы, однако, были только поводом к будущей войне, которым фюрер цинично воспользовался. В сентябре 1939 года Польша была разгромлена: часть ее территорий перешла в состав Восточной Пруссии, под начало Коха. Спустя два года его провинция стала одним из плацдармов для нападения на СССР.
Немецкий историк Фриц Гаузе довольно флегматично описал жизнь восточнопрусской столицы в первые годы войны: спокойную, размеренную и благополучную.
«Война против Советской России еще больше подняла значение Кенигсберга. Отсюда… навстречу своим победам и поражениям выступили две войсковые группы, состоявшие из нескольких армий. Люди очень скоро привыкли к множеству командных центров, вспомогательных частей, лазаретов и служб обеспечения. Они стали обыденностью. И отдельные налеты советских бомбардировщиков не могли омрачить создавшуюся картину».
Германский хронист и житель королевского города бесстрастно вспоминает, как толпы горожан сбегались посмотреть на Янтарную комнату, украденную из Екатерининского дворца в Пушкине и выставленную на всеобщее обозрение в Королевском замке.
Тем временем у Коха появилась новая работа: с 1941 по 1944 годы он успешно совмещал должность обер-президента с обязанностями… рейхскомиссара Украины. Первоначально министр оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг планировал назначить Коха главой другого рейхскомиссариата – Московия. Мотивировка его кандидатуры ярко характеризует как репутацию партайгеноссе, так и нацистские планы относительно жителей России:
«Оккупация [России] будет направлена на подавление любого русского и большевистского сопротивления и потребует безжалостной личности как со стороны военного представительства, так и со стороны политического руководства. Задачи, которые вытекают из этого, теперь не нуждаются в записи. Если в Московии не будет предусмотрено постоянное военное управление, то на пост рейхскомиссара рекомендуется гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох».
Однако под давлением Геринга, в задачи которого входило выкачивание зерна из черноземных территорий, Коха отправили на Украину. Там заслуженный палач развернулся в полную силу. Своего номинального шефа Розенберга, который хотел использовать украинских националистов против Москвы, рейхскомиссар ни во что не ставил и поощрял режим самого крайнего террора. Геринговский выдвиженец четко обозначил свое кредо по отношению к коренным жителям оккупированных земель:
«Я выжму из этой страны все до последнего. Мы должны осознавать, что самый мелкий немецкий работник расово и биологически в тысячу раз превосходит местное население».
Министр восточных территорий попытался добиться отставки строптивого подчиненного, но Кох вновь показал зубы. Поводом к конфликту послужили массовые убийства сельского населения на Волыни. Розенбергу доложили, что Кох собрался устроить в районе Цуманьских лесов свои охотничьи угодья для отдыха и встречи высоких гостей. Местное население хотели было переселить, чтобы не путалось под ногами, но это представляло известные трудности, и людей просто перестреляли. В результате не хватило рабочих рук для заготовки дров, и Розенберг сунулся было к фюреру с компроматом на зарвавшегося чиновника. Но Кох дернул за свои ниточки, и ситуация предстала перед Гитлером в совершенно ином свете. Цумань была преподнесена ему в образе партизанского форпоста, грозившего подорвать немецкий тыл, и только союз ответственного рейхскомиссара с органами СС сорвал вражеские планы коварных «жидобольшевиков». Розенберг вынужден был извиниться перед подчиненным, что знаменовало очередную аппаратную победу Коха.
Впрочем, какие бы победы ни одерживали одни нацисты над другими в придворных интригах, но у рейха в целом дела шли все хуже. Владения Коха стремительно сокращались. Те, кого гитлеровский наместник называл биологически малоценными унтерменшами, внезапно нанесли высшей расе череду болезненных поражений. Осенью 1944 года Красная Армия вышла к границам рейха.
Еще раньше, в конце августа 1944 года, союзники нанесли авиаудар по Кенигсбергу. Эта бомбардировка была одним из первых в истории случаев применения напалма: королевская авиация в пух и прах разнесла половину жилой застройки города. «Пока тысячи людей отчаянно пытались выбраться из пламени, я… смотрел на языки огня над пылающим городом, – вспоминал местный житель еврейского происхождения Михаэль Вик. – Теперь уже никого нельзя было спасти. Туча дыма все отчетливей вырисовывалась на фоне предрассветного неба и своими размерами походила на грибы будущих атомных взрывов. О борьбе с огнем даже силами профессиональных пожарных нечего было и думать. Любое приближение ближе чем на двадцать метров было немыслимо из-за убийственной жары. Спасатели занялись тушением отдельных зданий на окраинах, а исторический Кенигсберг пришлось оставить на произвол судьбы». Эти события для примерно трехсот шестидесяти тысяч местных жителей означали, что с посещением интересных выставок покончено.
16 октября войска 3-го Белорусского фронта генерала Ивана Даниловича Черняховского начали наступление на территорию противника. Провинция Коха оказалась не готова к приходу Красной Армии. По признанию немецких историков Курта Диккерта и Хорста Гроссмана, «…раскаты грома привели в испуг всю Восточную Пруссию… Ничего из того, что могло быть подготовлено по приказу гауляйтера Коха, не было сделано… Он позаботился только о самом себе… Всюду господствовало паническое настроение и дикая неразбериха». Первая полоса вражеской обороны была достаточно быстро прорвана, не оказавшись непреодолимым препятствием: хорошо обученные танкисты и пехотинцы уничтожали бетонные пулеметные гнезда огнем по амбразурам, подрывали их взрывчаткой, выжигали огнеметами.
17 октября утром артиллерийский разведчик Иван Блескин из 184-й стрелковой дивизии получил задание разведать брод пограничной реки Шервинта, разделявшей Советскую Литву и Восточную Пруссию. Он должен был скрытно перейти на немецкий берег и разминировать там участок для атаки красноармейцев. Блескину удалось невредимым добраться до цели. Через двадцать минут к нему прорвались еще два солдата, после чего боевое трио обезвредило вражеские мины и подало сигнал своим. При шквальной артиллерийской поддержке советские войска форсировали Шервинту и отчаянно ворвались в неприятельский городок Ширвиндт. «Русские, постоянно вводя в бой свежие силы, в кровопролитных рукопашных схватках, атаковали дом за домом, – сообщают Диккерт и Гроссман. – Число защитников таяло на глазах».
Блескин вспоминал, что особенно ожесточенный бой завязался на западной окраине города, возле молокозавода. Его взвод в составе боевых групп корректировал огонь артиллерии. Забежав в один из подъездов близлежащего жилого здания, офицер внезапно столкнулся с бойцом вермахта. «Схватка была мгновенной. Личным оружием воспользоваться не успели. Я упредил фашиста в ударе кулаком, и он, оглушенный, осел на пол». Потом Блескин нашел комнату, из которой была видна оборонительная позиция врага, и через полевой телефон сообщил ее координаты. К вечеру враг оставил Ширвиндт. Так был взят первый город Германии в Великой Отечественной[17].
18 октября Гитлер отдал нервозный приказ о формировании фольксштурма – ополчения из подростков и возрастных мужчин, ранее не подлежавших призыву. Кох отреагировал на действия Берлина бравурно, сообщая, что народ в едином порыве поддерживает фюрера. На самом деле избытка в добровольцах не наблюдалось: людей загоняли под ружье силой и быстро бросали в бой, пытаясь любой ценой остановить красноармейский потоп. Но тщетно: применение сбитых наспех батальонов закончилось обескураживающе и закономерно. Фольксштурм понес очень тяжелые потери при крайне умеренных результатах.
Поделиться книгой: