Помоги проекту - поделись книгой:
Дали ей умереть коммунистом.
Во всяком случае, членом партии. И, – как вспоминают, – «она до смертного часа под подушкой в сумке держала свой паспорт и партийный билет и куда бы она ни выходила – носила с собой. На подтрунивание близких она отшучивалась: „Без бумажки ты – букашка“. Чего ей стоил этот паспорт?! Чего ей стоила партийная реабилитация?!»
…Гвозди бы делать из этих людей…
13 мая 1956 года на своей даче в Переделкине застрелился Александр Фадеев, и власть проводила его в последний путь некрологом, где сказано, что он оттого и самоубился, что «в течение многих лет страдал прогрессирующим недугом – алкоголизмом».
А 19-летний Геннадий Шпаликов, в будущем замечательный сценарист и очень неплохой поэт, записал в дневник: «Жалости нет, алкоголиков не жалеют. Какими же руками он писал, как мог говорить о светлом, чистом и высоком – пьяница по существу. <…> Оправдать его нечем. Ни тяжелой жизнью, ни непониманием современников. Его понимали, заочно – любили, благ жизни вполне хватало лауреату Сталинской премии, книжки которого переиздавались повсеместно. Фадеев – дезертир. Иначе его назвать трудно. Словом, очень неприятный осадок в душе. С портретов спокойно глядит седой человек с таким хорошим, честным лицом, много сделавший для всех, а внизу, рядом с перечислением заслуг его и достоинств – одно стыдное и грязное слово – алкоголик».
Но пройдет всего 18 лет, и Геннадий Шпаликов тоже покончит с собою – и тоже в состоянии алкогольной депрессии, и тоже в Переделкине, только что не весною, а осенью, и не выстрелом из пистолета, а петлею.
Как же все-таки коварна, как мстительна судьба.
А с портретов спокойно глядит человек с таким хорошим, честным лицом, много сделавший для всех…
11 января 1957 года 4‐е Главное управление Министерства здравоохранения СССР направило в ЦК КПСС записку с предложением подвергнуть Михаила Шолохова принудительному лечению от алкоголизма.
Михаил Александрович, конечно, сопротивлялся – я, говорил, «парень неунывающий, и мне выпивка не вредит. Это своего рода пищевой рацион».
Однако, всесторонне изучив вопрос, 7 марта Секретариат ЦК КПСС все-таки принял решение «обязать т. Шолохова М. А. в соответствии с медицинским заключением провести специальное лечение в условиях строгого больничного режима».
И загремел, как все, член ЦК КПСС в лечебно-трудовой профилакторий (ЛТП).
Правда, в Барвихе.
18 марта 1957 года уже вошедший в славу Евгений Евтушенко был исключен из Литературного института.
Он утверждал, что за вольнодумие. Возможно, хотя в приказе об отчислении сказано, что «за систематическое непосещение занятий, неявку на зимнюю экзаменационную сессию и несдачу экзаменов в дополнительно установленный срок». Евтушенко, разумеется, обратился с просьбой о восстановлении и получил чудесный ответ от заместителя директора И. Серегина: «Вы стали одиозной фигурой в студенческом коллективе и сами себя поставили вне его, а приказ только оформил созданное Вами самим положение. Если Вы этого не понимаете, то обижайтесь на себя. <…> Чего же Вы хотите? Люди верили Вам, а Вы сами подорвали в них веру в себя и требуете, чтобы Вам снова поверили на слово? Нет уж, извините, нема дурных!»
Так что диплом об окончании Литературного института 69-летний Евтушенко получил только 5 января 2001 года, давно уже пребывая в должности профессора американского университета.
«Приехал я в Одессу в день всенародного праздника 40-летия Советской Украины, – пишет Дмитрий Шостакович 29 декабря 1957 года своему другу Исааку Гликману. – Сегодня утром я вышел на улицу. Ты, конечно, сам понимаешь, что усидеть дома в такой день нельзя. Несмотря на пасмурную туманную погоду, вся Одесса вышла на улицу. Всюду портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также тт. А. И. Беляева, Л. И. Брежнева, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Н. Г. Игнатова, А. И. Кириленко, Ф. Р. Козлова, О. В. Куусинена, А. И. Микояна, Н. А. Мухитдинова, М. А. Суслова, Е. А. Фурцевой, Н. С. Хрущева, Н. М. Шверника, А. А. Аристова, П. А. Поспелова, Я. Э. Калнберзина, А. П. Кириченко, А. Н. Косыгина, К. Т. Мазурова, В. П. Мжаванадзе, М. Г. Первухина, Н. Т. Кальченко.
Всюду флаги, призывы, транспаранты. Кругом радостные, сияющие русские, украинские, еврейские лица. То тут, то там слышатся приветственные возгласы в честь великого знамени Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, а также в честь тт. А. И. Беляева, Л. И. Брежнева, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Н. Г. Игнатова, А. И. Кириченко, Ф. Р. Козлова, О. В. Куусинена, А. И. Микояна, Н. А. Мухитдинова, М. А. Суслова, Е. А. Фурцевой, Н. С. Хрущева, Н. М. Шверника, А. А. Аристова, П. А. Поспелова, Я. Э. Калнберзина, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгина, К. Т. Мазурова, В. П. Мжаванадзе, М. Г. Первухина, Н. Т. Кальченко, Д. С. Коротченко. Всюду слышна русская, украинская речь. Порой слышится зарубежная речь представителей прогрессивного человечества, приехавших в Одессу поздравить одесситов с великим праздником. Погулял я и, не в силах сдержать свою радость, вернулся в гостиницу и решил описать, как мог, всенародный праздник в Одессе».
13 мая 1958 года композитор Никита Богословский пригласил своего знакомого М. Божича, атташе Югославского посольства по вопросам культуры, на «Вечер девяти театров» в ЦДРИ, а после они еще часок посидели в клубном кафе.
Уже на следующий день Никита Владимирович был вызван директором ЦДРИ тов. Филипповым для беседы «и, признав допущенную ошибку, принес ему свои извинения», о чем и сказано в объяснительном письме, направленном Богословским в секретариат Союза композиторов СССР.
Тем не менее спустя еще несколько дней секретариат, «рассмотрев в целом моральный облик композитора Н. В. Богословского, его поведение в быту, скандальные „шутки“, граничащие с хулиганством, проделываемые Н. В. Богословским с юношеского возраста и до настоящего времени <…> единогласно принял решение исключить Н. В. Богословского из числа членов Союза композиторов, опубликовав это решение в журналах „Советская музыка“ и „Музыкальная жизнь“».
Богословский бросился жаловаться, в том числе Хрущеву: «Считая решение Секретариата политически неправильным, несправедливым и жестоким и находясь в подавленном состоянии, полностью исключающем творческую деятельность, я прошу Вашей защиты».
Высшая власть снисходительнее ближней, так что уже 23 августа (и полугода не прошло) Отдел культуры ЦК КПСС порекомендовал композиторам отменить свое решение – исключительно на том основании, что «на указанном заседании Секретариата не было необходимого кворума».
Это оттепель? Да, именно это и есть оттепель.
В первой половине сентября 1956 года Пастернак получил из редакции «Нового мира» выдержанный в предельно резких тонах отказ в публикации своего романа, подписанный в том числе и Фединым.
А 20 сентября Борис Леонидович письмом пригласил своего старинного друга и соседа, как обычно, отобедать на даче. Причем, чтобы не ставить Константина Александровича в неловкое положение, специально предупредил: «Дома ничего не знают о судьбах романа, о редакционном послании и т. д. и т. д., я ото всего самого живого и важного своего их оберегаю, чтобы не беспокоить…»
Если это не христианская добродетель, то что же?
Нобелевский скандал вокруг «Доктора Живаго» – безусловно, главное событие 1958 литературного года. Десятки людей навсегда испортили себе репутацию, тысячи оказались втянуты в него помимо своей воли.
Но в фундаментальном «Дневнике» Твардовского Пастернак даже не упоминается.
На заседании литначальства, где Пастернака исключали из Союза писателей, Александр Трифонович отсутствовал – «по болезни», как сказано в официальной справке[270].
На общемосковском собрании писателей, где Пастернака потребовали лишить советского гражданства, не был.
Подписал, правда, сопроводиловку к публикации разгромного заключения прежней, еще симоновской редколлегии «Нового мира», да и то, как вспоминает Лакшин, «впоследствии всегда сокрушался, что <…> публично, хоть и чисто формально, к нему присоединился».
Не его война.
23 октября 1958 года Борис Пастернак стал лауреатом Нобелевской премии.
27 октября его за это исключили из Союза писателей. И – пошла волна всенародного осуждения: собрания в Большом театре и Литературном институте, в войсковых частях и на полевых станах, в Грузии и в Киргизии, в Саратове и в Благовещенске…
Коллективным экстазом замарались сотни, а вероятнее всего, тысячи, десятки тысяч подневольных людей.
Но я не о них. Я о добровольцах.
…Виктор Борисович Шкловский отдыхал в эти дни в Ялте. И все-таки – не поленился же! – по собственному почину сделал заявление для местной «Курортной газеты»: «Пастернак выслушивал критику своего „Доктора Живаго“, говорил, что она похожа на правду, и тут же отвергал ее. Книга его не только антисоветская, она выдает также полную неосведомленность автора в существе советской жизни, в том, куда идет развитие нашего государства. Отрыв от писательского коллектива, от советского народа привел Пастернака в лагерь оголтелой империалистической реакции, на подачки которой он польстился».
И вот здесь у меня вопрос: почему Виктор Борисович это сделал? Ведь никто же его вроде за язык не тянул, мог бы и отмолчаться.
Или спрошу по-другому: для чего он это сделал, с какой целью?
«Я уже не помню», – годы спустя сказал об этом Шкловский случайному собеседнику.
У меня нет ответа.
Но не идет из головы «шкловская» история, сохраненная Аркадием Белинковым:
«В годы культа, – рассказывал улыбающийся человек, – бывали случаи, когда в издательстве заставляли писать, что Россия родина слонов.
Ну, вы же понимаете, – это не дискуссионно. Такие вещи не обсуждаются.
Одиссей не выбирал, приставать или не приставать к острову Кирки.
Многие писали: „Россия – родина слонов“. А я почти без подготовки возмутился.
Я сломал стул. Я пошел. Я заявил: „Вы ничего не понимаете. Россия – родина мамонтов!“ Писатель не может работать по указке. Он не может всегда соглашаться».
Вот и в октябре 1958‐го Виктор Борисович не смог действовать по указке. А поступил по велению собственного… знать бы только чего.
Владимир Алексеевич Солоухин, как надо, заклеймил Пастернака на знаменитом собрании 31 октября 1958 года, предложив выслать отщепенца к его заморским хозяевам – «и через месяц его выбросят, как съеденное яйцо, как выжатый лимон. И тогда это будет настоящая казнь за предательство, которое он совершил».
Такой мужественный поступок писателя-коммуниста не мог остаться невознагражденным, ведь правда же? И менее чем через месяц Владимир Алексеевич сам запросился в загранку – а именно «в самостоятельную поездку во Вьетнам, Лаос, Камбоджу в качестве специального корреспондента „Литературной газеты“».
Однако руководители Отдела культуры ЦК КПСС это благое намерение пресекли, не без ехидства заметив, что гражданская позиция гражданской позицией, но «тов. Солоухин не владеет ни одним иностранным языком, и его поездка не может дать желаемого эффекта. К тому же этот писатель не проявляет сдержанности в выпивке».
«Согласиться» – расписались на этой докладной записке сразу пять секретарей ЦК КПСС: Е. Фурцева, П. Поспелов, Н. Мухитдинов, М. Суслов и О. Куусинен.
И Солоухин остался переживать свой триумф дома.
В понедельник 30 мая 1960 года в Переделкине в 23 часа 20 минут умер Борис Леонидович Пастернак.
А почти за месяц до этого, 2 мая, он сказал Екатерине Крашенинниковой: «Катя, я умираю. Вы должны меня поисповедовать, так как Зина не разрешает пригласить священника, вы перескажете исповедь священнику, и он даст разрешительную молитву».
Я подхожу вплотную к кровати и читаю молитвы перед исповедью. Он конкретно и четко исповедуется за последние полтора месяца, прошедшие со дня его последней исповеди. Я отвечаю по поводу всего совершенно независимо от своего мнения, а непосредственно, как, чувствую, надо в каждый момент.
Затем он просит открыть дверь и позвать Зинаиду Николаевну и Нину Табидзе.
«Зина и Нина, – говорит он очень громко. – Вы должны помочь Кате похоронить меня так, как положено православному христианину. Когда я умру, поставить меня в церковь. Утром после литургии и отпевания прощаться со мной в церкви». Они выслушали и молча ушли.
По словам Евгения Пастернака, «эту исповедь она потом сообщила священнику, своему духовнику <о. Николаю Голубцову>, и он дал разрешительную молитву.
– Так делали в лагерях, – закончила она свой рассказ».
«За неделю до смерти, – вспоминает уже З. Н. Пастернак, – Боря хотел попросить Катю Крашенинникову устроить отпевание на дому. Но я сказала, что обойдусь без Кати, и обещала ему позвать хоть самого патриарха».
31 мая, встретив Екатерину Крашенинникову, Нина Табидзе говорит, что «они с Зинаидой Николаевной упросили Бориса Леонидовича разрешить им не ставить его в церковь. Отпоют заочно».
«Когда мы остались с Зинаидой Николаевной вдвоем в ее комнате, – вспоминает Зоя Масленикова, – я спросила, что она думает о церковном отпевании.
– Это необходимо сделать, – сказала она, – но справимся ли мы с вами вдвоем?
– Я никогда с этим не сталкивалась, но попробую, – отвечала я.
Я отправилась в переделкинскую церковь договариваться о тайном отпевании на дому накануне похорон, в ночь на 2 июня.
По просьбе Зинаиды Николаевны сказала священнику, что Борис Леонидович был евреем, крещен, но свидетельства о крещении нет. Он отвечал, что свидетельства не нужно, и объяснил мне весь ритуал. <…> Тут Зинаида Николаевна попросила меня снова пойти в церковь и раздобыть каких-нибудь старушек, чтобы они читали ночью Псалтырь, а домашние могли бы отдохнуть. Пошла в церковь, договорилась, вернулась на дачу и в 11 часов вечера отправилась за старушками. Привела их на дачу <…>».
И вот ночь с 1 на 2 июня. Заупокойная служба началась в час ночи. Обряд отпевания провел о. Иосиф, священник переделкинской церкви Преображения Господня. Как рассказывает Е. Крашенинникова, «гроб стоял в первой комнате, перед ним аналой. Слева хор. Справа по стене – с опущенными руками Зинаида Николаевна, она была само горе; я не могла на нее смотреть. Рядом с ней Нина Табидзе, еще кто-то. Я встала сразу за гробом, рядом со мной оказался сын Бориса Леонидовича от первого брака, Женя. Около Марии Вениаминовны <Юдиной> поставили стул; комната полна народа.
Началась всенощная и отпевание – глубоко мистические. Я пела вместе с хором. Прощанье назначили на следующий день».
Любимое занятие историка – проверять то, что все знают и так, без лишних доказательств.
Ну, например.
Все знают, что в день похорон Пастернака Федин, живший в соседней даче, не вышел, а, напротив, плотно закрыл шторы и то ли трусливо выглядывал из‐за них, то ли не выглядывал вовсе.
Позорно струсил?
Увы, но Константину Александровичу в эти дни действительно был предписан постельный режим. Мог ли он не слышать гомона людей, пришедших проститься с Борисом Леонидовичем? Мог, дачи хоть и соседние, но расположены они достаточно далеко друг от друга, а никакого митинга у пастернаковского крылечка не было, люди, как и положено при выносе гроба, старались не шуметь, духовой оркестр приглашен не был, звучал только рояль, да и то в глубине дома. И несли Пастернака не мимо дачи Федина, а через поле, вдаль, к погосту.
Конечно, Федин трусил всегда и хитрил даже с собою. Но, будто на суде, дадим и обвиняемому слово. Как свидетельствует запись в его дневнике, Федин узнал о смерти Пастернака только 9 июня, а 11 июня отправил З. Н. Пастернак письмо, где сказано:
«Это невероятно, что, живя больше двадцати лет почти стена об стену нашими домами, я говорю о своем сочувствии Вам спустя чуть ли не две недели после того, как горе пришло. Невероятно не то, почему так случилось, не то, что от меня скрывали происшедшее, а то, что моим домашним удалось все скрыть. <…>
Только вчера – пораженный – я все вдруг узнал».
Узнав же, всяко помогал Зинаиде Николаевне до ее смерти, и вдова эту помощь принимала.
А вот для того, чтобы восстановить доброе имя Пастернака, поспособствовать публикации его посмертных книг, он и палец о палец не ударил…
Известно, что на похоронах Пастернака крышку гроба несли Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Это подтверждают и свидетели, и фотография, знакомая многим.
Рассказывают, что в связи с этой фотографией после 1965‐го пошла по Москве острота: «Синявский и Даниэль несут свою скамью подсудимых».
После издания «Доктора Живаго» в Милане (1957) из Советского Союза на Запад не то чтобы бурным потоком, но потекли первые ручейки неподцензурной поэзии и прозы.
1960 – «Неспетая песня» Михаила Нарицы (под псевд. М. Нарымов);
1961 – «Весенний лист» Александра Есенина-Вольпина;
1963 – «Сказание о синей мухе» Валерия Тарсиса.
В отечественную историю свободомыслия эти книги, вне всякого сомнения, вошли.
Поделиться книгой: