Помоги проекту - поделись книгой:
Писатель из Белоруссии Иван Петрович Шамякин (по совместительству он был еще и председателем Верховного Совета БССР) на одном из съездов также поразился увиденному: «Мне было больно слушать скучные речи. А в отеле соскучилась Маша (жена. –
«– Что ты! Что они скажут о нас?
– Одна дама в соболях из Сибири громким голосом хвасталась, что послала двадцать посылок. Я не боюсь того, что они скажут»{315}.
Пятый съезд ознаменовался печальным событием – 30 июня 1971 года при возвращении на Землю из-за разгерметизации спускаемого аппарата погибли три советских космонавта, днем ранее обратившихся к писателям с приветствием. «Несколько первых выступлений – пустота и риторика. Похоже на то, что несколько слов послания космонавтов, переданных с орбиты, с летающей станции, останутся, может, единственным здесь выступлением, заслуживающим внимания. Это же взволновало глубоко всех…Съезд без имен. Съезд-аноним. Съезд без улыбки. Серо, скучно, нивелирован… И еще гнетущей глыбой, камнем скорби легла на всех гибель космонавтов, которые вчера приветствовали нас с орбиты. В сравнении с их подвигом, с их гибелью особенно невыносима риторика, в которой здесь соревнуются», – отметил в дневнике Олесь Гончар{316}. Память космонавтов почтили минутой молчания.
В РСФСР долго не было своего национального Союза писателей, его первый, учредительный съезд состоялся в 1958 году в Москве. В президиуме съезда уселось и правление нового союза во главе с Леонидом Соболевым (в 1970 году его сменил Сергей Михалков). Соболев – моряк до мозга костей и еще один дворянин в Союзе писателей, выпускник кадетского корпуса, гардемарин, участник Моонзундского сражения, автор романа «Капитальный ремонт». Примечательно, что Соболев, как и Федин, был беспартийным писательским вожаком. Но эта была беспартийность такого рода, что ей могли позавидовать даже сами большевики-ленинцы. Известна фраза Хрущёва, брошенная им во время встречи с писателями на правительственной даче в Семёновском 19 мая 1957 года, что он ручается головой за беспартийного Леонида Соболева, а за коммунистку Маргариту Алигер и руки не подымет.
Анатолий Алексин вспоминал: «Был такой Леонид Соболев, беспартийный, но страшно подобострастный. При личном контакте с властью он всегда разыгрывал сердечный приступ от избытка чувств, вызывали “скорую” – ну и когда в очередной раз повторилась та же история, Маргарита Алигер громко сказала: “Когда же прекратятся эти спектакли!” Хрущёв тогда разъярился и с трибуны кричал: “Нам беспартийный Соболев дороже партийной Алигер!” Потом позвал Маргариту на трибуну: “Давайте мириться”. Протягивает ей руку. И она ему – генсеку! – не подает руки! При Сталине расстреляны были бы все, кто это видел! Алигер позвонила ему, уже опальному, поздравить с семидесятисемилетием. Он расплакался»{317}.
Во время своего выступления Хрущёв, видимо, не знавший Маргариту Иосифовну в лицо, обрушился на нее с публичными нападками, сравнив писательницу с водородной бомбой по размерам ущерба делу социализма. А она встала и подошла к «отцу “оттепели”», мол, поглядите на меня, сказав: «Я не так уж страшна!» Хрущёв смутился, начал мямлить. Вот тогда-то он и сказал, что Соболев ему ближе, нежели Алигер, автор знаменитой поэмы «Зоя», удостоенной в 1943 году Сталинской премии. А про звонок опальному Хрущёву с поздравлениями рассказывал его зять Алексей Аджубей: «Ну, раз поздравила, значит, не очень обиделась, – с грустью и неиссякающей виноватостью сказал давно уже смещенный со всех постов лидер. И разрыдался».
Анатолию Алексину запомнилось и выступление Хрущёва на российском съезде: «Помню и Хрущёвский, мягко говоря, сумбурный доклад на Съезде писателей России: сравнение писателей с автоматчиками, незаслуженные упреки в адрес Эренбурга, восхваления реакционера Грибачёва и все прочее. Когда доклад завершился, Александр Корнейчук, решив, что пробил час, взлетел на трибуну и, захлебываясь восторгом, вскричал: “Да здравствует великий вождь и борец за мир Никита Сергеевич Хрущёв!” Хрущёв ему не аплодировал. Он в тот момент – было видно из зала! – приносил свои извинения Эренбургу. А назавтра здравица Корнейчука в газетах не появилась»{318}.
В 1958 году на Первом съезде писателей РСФСР выдвигали делегатов на следующий общесоюзный форум. Кого выбирали писатели и какими критериями руководствовались? Всегда ли посылали самых достойных? Здесь большое влияние оказывали партийные органы, заранее «согласовывавшие» списки писателей, которых можно или нельзя выдвигать на съезд.
В марте 1965 года в Кремле открылся Второй съезд писателей РСФСР. 4 марта Александр Гладков записал: «В газетах речь Шолохова при открытии съезда писателей. Шолохов мелок и пуст»{319}. На нем также ожидалось выдвижение делегатов на Четвертый Всесоюзный съезд. Утром перед заседанием в Колонном зале собрали писателей-коммунистов, чтобы проголосовать, что называется, «списком», не обсуждая каждую кандидатуру в отдельности. На сцене в президиуме уселись работники ЦК КПСС. Обыденно объявили повестку собрания, подчеркнув, что надо все сделать по-деловому, ведь скоро, через час, начнется очередное утреннее заседание съезда. В общем, как говорили тогда: «Товарищи, поактивнее, сами себя задерживаем!»
Кто бы мог подумать, что все закончится скандалом. Неожиданно для себя на трибуну вышел Константин Ваншенкин, возмутивший тем, что в списке делегатов нет известных писателей: «Вот я по первому только впечатлению не нахожу здесь Александра Бека, Михаила Луконина, Анатолия Рыбакова, Владимира Солоухина, Юрия Трифонова, Юлии Друниной… Но зато здесь есть Агния Кузнецова. Я полагаю, она в этом списке лишь потому, что она является супругой Георгия Мокеевича Маркова… Георгий Мокеич, ну нельзя же так…»{320} Марков сидел тут же – в первом ряду. Лицо его вмиг сделалось «свекольного» цвета. Он никак не ожидал, что рутинный процесс (в общем-то мелочь) обернется таким публичным конфузом. Да никто не ожидал, даже сам герой этого собрания: «Честное слово, я пожалел его, но вовремя не успел и не сумел остановиться». И действительно – дергать за стоп-кран было бесполезно, а потому следующими словами Константина Яковлевича были: «Я предлагаю вместо Агнии Кузнецовой включить в список делегатов всемирно известного писателя Александра Бека…» Зал замер, как в минуту молчания. Слышны были только шаги Ваншенкина, сошедшего с трибуны. А дальше начался шабаш, как обычно это и бывало в таких случаях:
«И не успел я сойти, как на трибуне оказалась Мария Павловна Прилежаева. Как она попала туда, до сих пор остается для меня загадкой. Во всяком случае, никаких приспособлений для подметания я не заметил.
– Что же это такое! – запричитала она. – Как он мог! Мне кажется, я ослышалась!.. – и далее, в таком же духе: – Оскорбил, оскорбил!..
– Да никого я не оскорблял, – громко объяснил я с места. – Я просто предлагаю Бека…»
В итоге Ваншенкина обвинили в… бестактности. Объявили перерыв. В фойе к Ваншенкину подходили и жали руку многие – почти полсотни писателей. Но ведь это в фойе! Хоть бы один поднялся во время заседания в его поддержку, но храбрых в зале не нашлось, ибо прямое выступление против Маркова грозило серьезными последствиями, собственно, как и поддержка литературного генерала. Это, наверное, простое совпадение, но через несколько лет сама Прилежаева удостоится Государственной премии РСФСР имени Н. К. Крупской – жены вождя мировой революции, о детстве которого она столько всего понаписала. Редко какой советский школьник не вспомнит слащавые книжки Прилежаевой о Ленине, которыми забиты были все районные библиотеки.
А какими последствиями для Ваншенкина ознаменовался выпад против Маркова? Его фамилия куда-то задевалась уже в другом списке – писателей, отъезжающих в Рим, на конгресс Европейского сообщества писателей, членом которого он состоял. Уже и документы с медицинской справкой успели оформить, все как заведено, и вдруг в последний момент его с женой в Италию решили не посылать. Произошло это на секретариате, который и вел Марков… Тогда Ваншенкин прямиком отправился не куда-нибудь, а в родной Центральный комитет, к исполнявшему обязанности завотделом культуры Георгию Куницыну. За правдой. В результате поездка в Италию состоялась[15].
В тот день отважных литераторов, кроме Ваншенкина, в Колонном зале не нашлось. Но они были за его пределами. И среди них – очень уважаемый писательской молодежью, не раз «битый» за свои стихи и статьи, и за них же награжденный премиями и орденами (что не спасло его от увольнения из Литературного института в 1949 году), бывший «космополит», «формалист» и «распространитель снобизма и буржуазных взглядов на поэзию» Павел Григорьевич Антокольский. 15 марта 1965 года он напрямую связал съезд с происходящим в стране и обществе «непрерывным снижением культуры». Старый поэт отметил, что «разливанное море “среднего” представлял собою съезд писателей РСФСР. Отсюда такая ярость в защите своих насиженных мест, такая ненависть ко всему, что хотя бы на полголовы выше. Выборы делегатов на Всесоюзный съезд писателей показали это с угнетающей ясностью. С тех пор прошло уже почти десять дней, кажется, и вот, перечитывая список выбранных делегатов, я отдаю себе отчет в закономерности состава. В нем нет Симонова, Евтушенко, Луконина, Аксёнова, Алигер, Шкловского, Макашина, Фиша, Матусовского, то есть нет цвета и гордости нескольких писательских поколений. Вместо них – всякая черносотенная или просто подлая рвань, без лица и без имени»{321}.
Спустя полгода удрученный Павел Григорьевич вновь обращается к теме писательского съезда. «Куда мы идем, куда, в какую пропасть неизбежно катимся? А все показатели, все дорожные знаки сходятся на том, что впереди – явная пропасть… Я полагаю, например, что в сущности весь Съезд писателей РСФСР, все его внутреннее обоснование, весь этот зубовный скрежет был проявлением все той же глубокой гаммы обиды неполноценных»{322}, – отметил в своем дневнике Антокольский 17 сентября 1965 года.
Обиделась даже Ахматова. На том российском съезде писателей 1965 года Анну Андреевну избрали в президиум, что было расценено писательской общественностью положительно. 4 марта Давид Самойлов записал: «Вчера открылся съезд писателей. Речь Соболева свидетельствовала, что у нас в расцвете татарская и марийская литература. В президиуме рядом с Ильичёвым (Леонид Ильичёв, секретарь ЦК КПСС. –
Писательские съезды широко освещались центральной прессой: интервью, фотосессии, киносъемка документальных кадров для журнала «Новости дня» о том, как делегаты прогуливаются между заседаниями по ковровым дорожкам Кремлевского дворца или Дома союзов. Так было и в этот раз. Константин Ваншенкин запомнил такой случай: «В фойе Колонного зала Анна Ахматова, старая седовласая матрона, только из президиума, – на писательском съезде (1965) перерыв. Кругом фотографы – снимают всевозможные искусно выстроенные “живые сценки” или стационарно запечатлевают наиболее вальяжных. Агния Барто подходит и говорит: “Анна Андреевна, можно с вами сфотографироваться?” Та отвечает своим низким голосом, почти басом: “Я сегодня не в лице”»{324}. А вот с Ольгой Берггольц Анна Андреевна охотно сфотографировалась…
К Шестому съезду писателей СССР 1976 года стариков-писателей почти не осталось, чтобы заполнить ими президиум – Ахматова ушла из жизни в 1966 году, Чуковский в 1968-м. Разве что Константин Федин, 1892 года рождения. С 1959 по 1971 год он был первым секретарем Союза писателей СССР, а затем его избрали председателем правления. В президиуме съезда – Олесь Гончар, Расул Гамзатов и Мустай Карим. Услышав от докладчика известную фразу: «Люди, будьте бдительны!», Карим говорит Гончару: «Надо бы: “Люди, будьте добрыми!” Тогда исчезнет потребность во всем остальном». Мустай Карим приводит башкирскую пословицу: «Не говори ту правду, – если она и действительно правда, – либо люди не поверят…»{325} А вот еще одна мелочь повседневности: разговор у газетного киоска:
– «Правды» не имеется, «Россия» продана… Остался «Труд» за две копейки…
Какой бы съезд ни собирался, при Хрущёве ли, при Брежневе или Горбачёве – литераторы по-прежнему оставались голодными. Словно все предшествующее время соблюдали пост: «Писательская публика, скапливающаяся у закрытых высоких дверей, выглядела так, будто все эти дни ничего не пила и не ела. Наконец двери открыли, толпа, теснясь, хлынула в прекрасный зал, уставленный столами с яствами и винами… Одни тут же приступили к делу, другие, подисциплинированней, ждали первого официального тоста»{326}, – запомнил Константин Ваншенкин очередной прием. В те годы банкетный ритуал предусматривал, что спиртное разливали не только официанты – на столах стояли бутылки с алкоголем, и каждый участник банкета мог налить себе, сколько хотелось.
Когда грянула перестройка и с выпивкой по всей стране стало хуже, приемов это мало коснулось. Кремлевский аксакал, многолетний управляющий делами Совета министров СССР Михаил Смиртюков свидетельствовал: «Когда Раиса Максимовна стала первой леди, она вмешивалась во все, в том числе и в организацию приемов. Обычно столы в Грановитой палате стояли буквой “п”. А она сочла, что это несовременно, и приказала разместить всех за отдельными столами. А вот когда началась антиалкогольная кампания, спиртное на приемах в Кремле подавать не перестали. Была одна такая попытка, но с треском провалилась. Обычно минут через пять-десять после начала начинались разговоры за столами, общее веселье. А тут предлагают только воду и какое-то легонькое вино! Время идет, а в зале тяжелая тишина, все сидят скучные. И, видимо, сам Горбачёв дал команду разносить. Официанты начали подходить и спрашивать, что налить. Ну и все встало на свои места»{327}.
Интересная гипотеза непосредственного участника событий – это генеральный секретарь разрешил «наливать», ведь больше никто на себя такую ответственность взять не мог. И пьющие писатели вновь почувствовали себя в своей тарелке (хотя если говорить точно, то в своей бутылке). Произошло и еще одно важное событие – «п»-образные столы заменили на овальные, вероятно, чтобы сгладить острые углы в том числе и в отношениях между разными литературными группировками. Но это не помогло: конфронтация внутри Союза писателей нарастала…
«О писательских съездах в Москве, – рассказывает Василь Быков, – можно вспоминать долго и много. И о их нагонявшей тоску казенной рутине, и о смелых и умных выступлениях, которые хоть изредка, но случались. Чаще зазвучали такие выступления, когда началась перестройка и железно организованный СП стал заметно разваливаться. Но и тогда партия упрямо не выпускала его из рук. Попытались реформировать руководящие органы, ввели в правление еще недавно одиозных писателей. Руководить очередным съездом поручили Юрию Бондареву, однажды даже меня избрали в почетный президиум. Александр Яковлев дружески беседовал с нами в кулуарах»{328}. Главный архитектор перестройки – а именно так принято называть члена Политбюро ЦК КПСС Александра Николаевича Яковлева – стал на некоторое время и вершителем писательских судеб.
На Восьмом съезде писателей СССР 1986 года, проведение которого не случайно совпало с начальным этапом перестройки, вовсю обсуждалась и ставшая насущной проблема сухого закона. «“Это ж надо! – восклицал один из ораторов. – В такой пьющей стране, как Россия, и чтобы завтра никто и в рот взять не моги!” Лигачёв, сидевший в президиуме, и ухом не вел. Сколько ни звучало металла в лигачёвских предупреждениях, партии пришлось отступить. И первого трезвенника, который когда-то лежал на пороге ресторана, а потом рьяно боролся за трезвость, часто стали замечать в изрядном подпитии»{329}, – вспоминал Геннадий Красухин, вероятно, имеющий в виду руководителя общества писательской трезвости. В перестройку такие странные общества стали насаждать по всей стране – на заводах, фабриках, научных институтах. А тем временем очереди к вино-водочным магазинам становились все длиннее.
Закуска в буфете Большого Кремлевского дворца, если верить Григорию Бакланову, продавалась неплохая: «Нежнейшие сорта рыб, икра, настоящие, нецеллофанированные сосиски, вкус которых обычными советскими гражданами давно забыт»{330}. Сосиски действительно были не те, что продавали в гастрономах, а из спеццеха Микояновского комбината, куда привозили спецмясо с подмосковных спецхозяйств. Ассортимент кремлевского буфета предусматривал исключительную экологическую чистоту продуктов. А вот спиртного в съездовском меню не было!
Тем не менее Восьмой съезд запомнился писателям не только отсутствием в буфете Большого Кремлевского дворца водки, но и внезапным ухудшением здоровья самого большого литературного начальника – Георгия Маркова. Как выразился Олесь Гончар, «Маркову стало погано». Георгий Мокеевич почувствовал себя плохо на трибуне, свой доклад он прервал на 12-й минуте, как подсчитали наиболее подготовленные делегаты (вероятно, они имели под рукой секундомеры, поскольку всю жизнь писали о спорте). Сидевший поблизости Григорий Бакланов видел все своими глазами:
«На VIII съезде ожидались перемены, шло закулисное шептание: “Маркова будем валить…” Однако началось все, как всегда: Марков вышел на трибуну, положил перед собой доклад… И вот он ровным голосом читает скучнейшее это произведение канцелярской мысли, отпечатанное без единой помарки на лучшей финской бумаге.
Но всегда настает момент, которого более всего ждет зал: начинается распределение по рангам, называют имена, книги. И все обращается в слух: “Упомянут? Не упомянут?..” И упомянутые в докладе, оглашенные вскоре выходят, смущая несолидным поведением кремлевскую охрану в дверях: правительство сидит в президиуме, а эти бродят… Помимо сиюминутного удовольствия, эдакого поглаживания по самолюбию, быть упомянутым в докладе означало и нечто более вещественное: переиздание книг, прочие, прочие блага. Упомянут, значит, ты есть – в отличие от тех, кого как бы и нет. И упомянутые ели [в буфете] с аппетитом, принимали поздравления. Ели, хотя и без аппетита, и неупомянутые, презирая упомянутых, всем своим видом давая понять, что им это вовсе и не нужно»{331}.
Вспомним, с чего мы начали эту главу – цитатой из дневника Юрия Нагибина 1954 года про «позорный дурман грошового тщеславия» по поводу «упоминания». За три десятка лет ничего не поменялось. А Сергей Михалков в том же году сочинил очень меткий стишок, попавший в «Чукоккалу»:
Те, кого упомянули, —
Те ушли или уснули,
Те ж, кого тут не назвали, —
Терпеливо преют в зале.
Те, кого докладчик ест, —
В кулуарах кроют съезд.
Этот стишок сочинился сам по себе, на съезде, дойдя до нашего светлого времени как невинная шутка, отразившая, тем не менее, суть противоречивой советской эпохи.
Восьмой съезд писателей СССР не пошел по сценарию майского 1986 года Пятого съезда кинематографистов СССР, на котором были свергнуты корифеи советского кино – Сергей Бондарчук, Станислав Ростоцкий, Лев Кулиджанов. Перестройка в кино наступила раньше, чем в литературе. Возможно, что свою роль сыграл сердечный приступ первого секретаря: «Марков стоял на трибуне… Вдруг на какой-то фразе запнулся. Помолчал. Опять ту же фразу прочитывает заново… Молчание… Снова, как в забытьи, читает он с запинаниями все эту же фразу… И разворачивается, разворачивается боком к залу, взгляд отрешенный, меркнущий»{332}. Его подхватили под руки, увели за кулисы.
Георгия Маркова госпитализировали, но не свалили в том понимании, как этот глагол употребил Григорий Бакланов. Все же что-то в этом было глубоко символическое, ведь съезд оказался последним в истории Союза писателей СССР. «Он проходил парадно, – свидетельствует Бакланов, – все политбюро во главе с Горбачёвым сидело в президиуме, мог ли кто думать в эту пору, что это – последний съезд? В величайшем по военной мощи государстве, огражденном ракетами, флотами воздушными, подводными, надводными, в величественном этом здании каждый камешек был камнем краеугольным, тронь, шевельни – и все здание посыплется. Знали об этом отцы перестройки, ведали? Или неведение давало решимость?»{333} Писатель образно выразил мысли, волновавшие в тот год многих.
В итоге, как известно, здание совсем развалилось, а камни разбросало по разным концам одной шестой части суши. Здесь нельзя не вспомнить слова еще одного яркого представителя фронтового поколения – Юрия Бондарева о том, что перестройка напоминает ему взлетевший самолет, не знающий куда приземлиться. Он говорил об этом на XIX Всесоюзной партийной конференции в июне 1988 года.
«Прошел съезд писателей, – записал 8 июля 1986 года Сергей Есин, – который принес много разочарований. В выступлениях отчетливо читались собственные обиды, нежели стремление ратовать за общее дело… Все было бы нормально, если бы разговоры подкреплялись литературой»{334}. В 1954 году Евгений Шварц сделал вывод о делегатах Второго съезда: «Слишком много обиженных». Спустя 32 года теперь уже Сергей Есин пишет про «собственные обиды» делегатов, преобладающие над всеми остальными проблемами. Наверное, это логично для творческих людей. И неистребимо.
В день, когда Есин писал эти строки, он встретил на почте Бакланова (они жили по соседству, в районе Ломоносовского проспекта). Григорий Яковлевич рассказал ему подробности того, «как Г. Марков еще на пять лет остался Марковым». Оказывается, что все решил член Политбюро ЦК КПСС Егор Кузьмич Лигачёв – земляк Георгия Мокеевича (который «полон сил, и он повесится, если не будет выбран»{335}). В итоге первым секретарем Союза писателей избрали Владимира Карпова, подхватившего из ослабевших рук бывшего начальника едва не упавшее «знамя», то есть доклад, который он и дочитал. А Марков до 1989 года оставался председателем правления. А в своем дневнике Олесь Гончар записал эпиграмму, сочиненную на главного писателя после основного доклада на одном из съездов:
Почуявшие ветры перемен поэты и прозаики забузили еще годом ранее, на Шестом съезде писателей РСФСР, в декабре 1985 года. Произошедшее на нем было, с одной стороны, внове, с другой – явилось закономерностью накопившегося недовольства и раздражения: «Впервые в присутствии сидевшего в президиуме правительства писатели вели себя свободно, демонстративно выходили из зала во время заседания, подавали реплики, перебивали выступающих, топали ногами, “захлопали” Михаила Алексеева, Егора Исаева и других официальных ораторов», – свидетельствовал Анатолий Рыбаков{337}.
Писатель в это время пытался пробить публикацию своего романа «Дети Арбата», еще 29 октября 1985 года он обратился с письмом к секретарю ЦК КПСС Александру Яковлеву, в котором сообщал: «Я хочу, чтобы роман был опубликован прежде всего в моей стране». Однако Яковлев от решения вопроса отстранился. Ситуация со стороны напоминала 1967 год, когда Солженицын безрезультатно требовал издания своих произведений. Не помог Рыбакову и съезд писателей РСФСР, на котором Евгений Евтушенко хотел с трибуны призвать к изданию «Детей Арбата». С ним провел соответствующую беседу министр культуры Пётр Демичев. Общее впечатление от съезда Рыбаков сформулировал следующим образом: «Паноптикум. Софронов вдруг запел на трибуне. А в остальном обычная говорильня».
На этом съезде отсутствовали самые разные писатели, например Владимир Дудинцев, его не облагодетельствовали даже пригласительным билетом. Но вряд ли он сильно расстроился, – что там можно было услышать? Не позвали на Шестой съезд писателей РСФСР и Владимира Бушина. Снова не выбрали, что его сильно задело. Оно и понятно: делегатам съезда выдавали талоны на отоваривание дефицитом, как это бывало и раньше. «Дают какие-то талоны на покупку разных вещей. Талоны разные, есть какой-то сувенирный отдел, есть попроще… Можно быть уверенным, что съезд пройдет на высоком идейном уровне»{338}, – записал он 8 декабря 1980 года, еще во время предыдущего, Пятого съезда.
А вот Фёдору Абрамову и Игорю Дедкову талоны вручили: «Делегатам съезда и гостям выдали талоны в “сувенирный киоск” при гостинице “Россия”. Я бы туда не пошел, да показал дома тот пропуск-талон, и все единодушно решили, что идти непременно нужно и следует брать с собой больше денег. Пришлось пойти, стоять в очереди вместе с Абрамовым, проходить тройной (!) контроль (всюду дюжие молодцы), болтаться в подвальном помещении гостиницы от парфюмерного киоска к книжному, от книжного – туда, где продают рубашки, японские зонты, дамские сумки, лезвия, платки, магнитофоны и т. д. Купил всякой ерунды – всем в подарок. Унизительное, однако, занятие. При входе в последние двери тот пропуск отобрали и порвали, чтобы, не дай Бог, по второму разу не пошли… А сколько народу сбежалось – едва ли не весь аппарат большого и малого Союзов»{339}. Куда же без аппарата…
Не менее яркие впечатления остались у Игоря Дедкова от приема в Кремле, не повезло ему – опоздав на пять минут, он оказался в самом конце очереди: «Устремились и мы в хвосте толпы, встревоженно вслушиваясь в мгновенно возникший и нарастающий звяк ложек, вилок, ножей, тарелок, рюмок… Тут были знатоки приемов, и не случись на нашем пути Володя Личутин, не знаю, где бы мы и пристали, потому что, казалось, ни к какому столу уже было не приступиться. А Володя, сам приставший к торцу вместе с Дмитрием Балашовым, на уголке стола сам державшийся, нас окликнул, и мы втроем у того же уголка обосновались. И налито нам слегка было, и копченой колбасы отыскано…» А писательское начальство вновь пировало отдельно, укрывшись за плотным занавесом у сцены, откуда доносились отдельные звуки: «Помню лишь голос зычный и молодецкий Егора Исаева; уж очень этот голос мне успел надоесть своей настырностью и приторностью»{340}.
А к Владимиру Бушину, оставшемуся без талонов, все же пришло полное удовлетворение. Он был отмщен: коллеги, вернувшиеся со съезда, рассказали ему о том, как «захлопали» ораторов – литературных генералов. «Ах, как хорошо! Когда в Кремлевском Дворце в присутствии членов политбюро сгоняют с трибуны увенчанных героев, то это что-нибудь да значит»{341}, – отметил он в дневнике 11 декабря 1985 года. Уж не знаю – хорошо это или нет, когда сгоняют с трибуны. Новая эпоха потребовала и новых героев…
Глава шестая
«Возможно, мне дадут госпремию». Советские писатели в очереди за наградами
Шутка сказать, наградная инфляция превратила орден Ленина во второстепенную награду.
В один из летних дней 1964 года Центральный дом литераторов охватило непривычное оживление, вызванное потрясающей новостью: советскому писателю присуждена Нобелевская премия по литературе! И самое главное, что роман, получивший мировое признание, очень правильно называется – «Люди не ангелы». Кто бы мог сомневаться? Ведь люди действительно по небу не летают… Это вам не какой-то там рефлексирующий доктор со странной фамилией Живаго, от одного только упоминания которого просыпались в холодном поту не только писательские функционеры, но и остальные литераторы, коих Нобелевский комитет не удостоил своей оценки. Да и биография у нового лауреата была подходящей: автором отмеченного Нобелевской премией романа являлся Иван Фотиевич Стаднюк, полковник запаса, сценарист популярного по сей день фильма «Максим Перепелица».
Писатели, которые тоже не ангелы, пришедши в тот день отобедать в ЦДЛ, поначалу сильно сомневались в достоверности факта присуждения Ивану Стаднюку Нобелевской премии, однако, постепенно переходя от одного дружеского стола к другому, начинали верить в планетарный успех своего молодого коллеги, которому стукнуло всего 44 года. Возраст, подходящий как раз для поездки в Швецию, ибо, как говаривал один из лауреатов, первую половину жизни я шел к премии, а вторую половину – пожинал ее плоды. А плоды были ох какими вкусными и сладкими…
Но как же так вышло, что Иван Стаднюк за премией в итоге не поехал? Быть может, как и Борису Пастернаку, ему было «посоветовано» от Нобелевки отказаться? Вот как об этом рассказывал сам Иван Фотиевич. Новость о присуждении Нобелевской премии ему по телефону сообщил Михаил Алексеев, заместитель главного редактора журнала «Огонек»: «Ваня, извини, что отрываю. Но тут такая новость, что с ума можно сойти! Твоя фамилия в “Белом ТАССе”! “Как сообщает из Швеции лондонский корреспондент газеты ‘Санди таймс’, советскому писателю Ивану Ф. Стаднюку присуждена Нобелевская премия за роман ‘Святых людей нет’!”»{342} Роман Стаднюка был действительно издан в Великобритании и его название на английский манер – «People are not Angels» – вполне можно было перевести и таким образом.
Упомянутый в цитате «Белый ТАСС» – это подготовленная Телеграфным агентством Советского Союза сводка специальной информации для определенного и узкого круга лиц. Это были сообщения в том числе и от зарубежных новостных агентств. «Белый ТАСС» содержал такие новости, которые для основной массы советских людей не предназначались. Например, выдержки из интервью Александра Солженицына западногерманским журналистам или подробности новочеркасского расстрела мирных заводчан. Действительно, зачем об этом рассказывать по Всесоюзному радио и Центральному телевидению? У нас и без этого тем достаточно, да и вообще… Судя по всему, главный редактор «Огонька» Анатолий Софронов и его зам Михаил Алексеев также имели доступ к этой секретной информации.
Поначалу Иван Стаднюк не поверил в Нобелевскую премию, но «сомнение все-таки холодком притронулось к сердцу: смутило неточно переведенное название романа, да еще “Ивану Ф. Стаднюку” – на английский манер». То есть какой-то процент уверенности у Ивана Фотиевича появился – как первый апрельский листочек. Алексеев предложил ему приехать и самому убедиться: премию дали! «Поймав такси, я примчался в “Огонек”, взял в секретариате адресованный мне конверт. Вскрыл его без свидетелей – в автомобиле, дав шоферу команду везти меня в ЦДЛ. Все вроде было без подделки: официальный бланк ТАСС, жирными буквами телетайпа напечатана информация о присуждении премии». А раз это правда, решил Стаднюк, то «тогда надо бежать в ЦК партии советоваться, а то и каяться. Вынудили ведь Бориса Пастернака в 1957 году отказаться от Нобелевской премии за роман “Доктор Живаго”… Тут было над чем задуматься, тем более при моем совсем небольшом литературном реноме»{343}. Каяться советскому писателю никогда бы не помешало, вспомним, что то же самое предлагал на Втором съезде сделать Александру Твардовскому один из его коллег по цеху: просто так, на всякий случай.
В ЦДЛ уже почти нобелевский лауреат встретил Сергея Сергеевича Смирнова: «Сережа! Присядем на минутку. Взгляни вот на эту бумагу». Автор «Брестской крепости» потерял дар речи: «Вот так Иван!.. Ну, что ж, поздравляю!» Затем Иван Стаднюк отправился в ресторан гостиницы «Украина», где обедали Михаил Алексеев и Евгений Поповкин, главный редактор журнала «Москва». Пили коньяк, при этом Поповкин сказал: «За Нобелевскую пить не будем, чтоб не сглазить. А бланк тассовский… Я такой уже видел у Сергеева-Ценского, когда старика выдвигали за “Севастопольскую страду”. Но не дали премию… Готовься, Ваня, к тому, что и тебе, полковнику, тоже покажут кукиш. Да еще и виноватым будешь»{344}.
Можно понять всю сложность положения настоящего полковника Ивана Стаднюка, оказавшегося словно между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, все указывало на правду: в 1962 году лауреатом стал американец Джон Стейнбек, в 1963-м – греческий поэт Георгос Сеферис, в 1963-м – француз Жан Поль Сартр. И все на букву «С». Так почему же в 1964 году эту славную плеяду не продолжить Джону (на заокеанский манер) Стаднюку? Его роман о жизни далекого украинского села Кохановка в 1930-е годы и сопутствовавших этому сложному периоду советской истории обстоятельствах вполне укладывался в формулу обоснования награды, которая была объявлена, например, в 1933 году: «За строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы». В тот год премию с такой формулировкой получил Иван Бунин. Но ведь это когда было-то! 30 лет назад. Так почему же теперь эту же премию не может получить Иван Стаднюк за то же самое? Разве он не развивает традиции русской классической прозы? Да мы все ее развиваем, в какой-то мере (шучу!). Тем более Стаднюк – член Союза писателей СССР с 1954 года. А Бунин-то даже членом Литфонда не был и все равно премию отхватил!
С другой стороны, лауреата терзали сомнения: а если это ошибка? Или чей-то злой розыгрыш? И тогда Иван Фотиевич решил позвонить знающему человеку – литературоведу Юрию Яковлевичу Барабашу, который работал в ЦК заведующим сектором литературы. Не удивляйтесь, читатель, столь странному месту работы Барабаша: а где еще работать литературоведу? Конечно же, в секторе литературы ЦК КПСС! Только Стаднюк принялся рассказывать Барабашу новость, как услышал: «Ваня, у нас уже все известно. Теперь ломаем голову, что тебе посоветовать. Но пока прими поздравления! Жди моих звонков». Но если уж и «там» знают, то стоило ли сомневаться в достоверности сообщения ТАСС? Иван Стаднюк «вернулся в застолье, чувствуя себя всамделишным лауреатом премии Нобеля». Мечтать не вредно…
Ну а далее наступило несколько дней счастья: «Это была пятница. В субботу и воскресенье я размышлял над своим нынешним положением, как бы “вживался” в новую роль. За письменный стол садиться не хотелось. Перед сном глотал по две таблетки снотворного и все равно почти не спал. От премии решил не отказываться и отдать ее на нужды своего кордышивского колхоза… В понедельник надо было идти в ЦК партии согласовывать свое решение»{345}.
Но в ЦК идти не пришлось – вечером в воскресенье Ивану Стаднюку позвонил Юрий Барабаш, сильно огорчивший «нобелевского лауреата». Выяснилось, что Михаил Алексеев все же разыграл его: взяв телеграмму ТАСС, он просто «допечатал ее через копирку на полупустом бланке». Да, не зря говорят в народе: не делите шкуру неубитого шведского медведя! А в родном колхозе-то, наверное, уже всем правлением решили, куда направить премию своего земляка: купить молотилку, выстроить новый клуб и амбулаторию. И вдруг – полный облом, как говорил Штольц.
Три дня Иван Стаднюк пробыл лауреатом, надо думать, запомнились они ему на всю оставшуюся жизнь, описанную в мемуарах под красноречивым названием «Исповедь сталиниста», за которую Нобелевскую премию он тоже не получил. Но зато в 1983 году писатель удостоился Государственной премии СССР за роман «Война», позже экранизированный. А Михаила Алексеева он в отместку также разыграл, заставив его тащить из Москвы неподъемный чемодан с солью – на рыбалку, которой не случилось. Как ироничного и доброго человека вспоминают Ивана Фотиевича литературные критики и коллеги. И не злопамятного.
Такую штуку могли проделать с любым советским писателем, и самое главное, что 99 человек из ста также поверили бы в факт присвоения им Нобелевки. Потому что мечта получить ее оказывалась сильнее, нежели адекватная оценка собственных литературных возможностей. Даже несмотря на то, что первый советский писатель, удостоенный этой высокой награды в 1958 году, был подвергнут жесточайшей обструкции. Бориса Пастернака и его «Доктора Живаго» буквально затравили (потому Стаднюк и готов был каяться, на всякий случай). Вот вам и оттепель…
В результате безобразной агиткампании по дискредитации выдающегося писателя о Борисе Пастернаке узнали даже те, кто и книг-то не читал. В дневнике москвички Нины Бялосинской-Евкиной, методиста Центрального дома культуры железнодорожников, члена Союза писателей СССР с 1962 года, читаем занятные подробности о возросшем интересе советских обывателей к фигуре Пастернака: «Пастернака теперь называют “лауреат”. (“Что ты знаешь о лауреате?”) Все задают два вопроса: “Еврей ли Пастернак?” и “Какую сумму составляет Нобелевская премия?”»{346}. Последний вопрос не потерял актуальности до сих пор – на него мы тоже ответим, позже. Но какова общая постановка проблемы! И настолько ярко высвечивает она трудности развития советского общества, где до социалистического интернационализма было еще далеко. А был ли он вообще?
Советское государство объявило войну одному-единственному своему гражданину, и далеко не самому худшему: «Читали каждый день в газетах эти пасквили и подделанные выступления рабочих, ткачей и фальшивых и подкупленных экскаваторщиков, организованные Хрущёвым, Сусловым и всем репрессивным аппаратом. “Таких червяков я ковшом своего экскаватора выбрасываю кучами в грязь”. Какой-то экскаваторщик Иванов оскорблял отвратительными словами гениального поэта России, во всех газетах напечатаны выступления остервенелых и возмущенных рабочих заводов “Серпа и Молота”, ЗИЛа и других… По всей стране были организованы митинги на фабриках и заводах, чтобы “клеймить” великого писателя с целью напугать его, чтобы он не посмел поехать в Швецию для получения Нобелевской премии»{347}, – из дневника Анхеля Гутьерреса от 30 мая 1960 года, советского испанца, режиссера.
Корней Чуковский 27 октября 1958 года поздравил Бориса Пастернака: «Он верит, что премия присуждена ему за всю его литературную деятельность… Я обнял Б. Л. и расцеловал его от души… Никто не предвидел, что нависла катастрофа. Зин. Ник. обсуждала с Табидзе, в каком платье она поедет с “Борей” в Стокгольм получать Нобелевскую премию»{348}. А как же другие соседи по Переделкину? Что-то они не спешили с поздравлениями. А с Борисом Леонидовичем и его женой, подбиравшей платье для поездки в Швецию, пьяный воздух свободы сыграл злую шутку. Сначала надо было спросить у ЦК, а уж потом принимать поздравления.
Что касается возмутительных выражений, в которых велась односторонняя «дискуссия» – «свинья», «паршивая овца» и прочие недопустимые сравнения из аграрно-продовольственной терминологии, то появились они не случайно. Бывший комсомольский вождь Владимир Ефимович Семичастный, чей доклад был опубликован в «Комсомольской правде» 30 октября 1958 года, много лет спустя поведал миру интересные подробности. В 1989 году в интервью журналу «Огонек» (№ 24) Семичастный утверждал, что слово «свинья» было употреблено им по указанию Никиты Хрущёва. Возможно, что эта была его месть Пастернаку. Борис Леонидович «с горечью наблюдал Хрущёвскую “оттепель” и не верил ей, ибо на наших глазах она то опять переходила в угрожающие заморозки, то становилась распутицей, вязкой грязью, липнущей к ногам», – утверждала Ольга Всеволодовна Ивинская, приводя слова писателя: «Так долго над нами царствовал безумец и убийца, а теперь – дурак и свинья; убийца имел какие-то порывы, он что-то интуитивно чувствовал, несмотря на свое отчаянное мракобесие; теперь нас захватило царство посредственностей…»{349} Эти слова вполне могли дойти до ушей Хрущёва.
Хорошо еще, что первый секретарь ЦК КПСС не обозвал Бориса Леонидовича какой-то там «колбасой», как Мариэтту Шагинян. И эти люди вершили судьбы советской литературы… А про самого Никиту Сергеевича ходил такой анекдот: «Товарищу Хрущёву присуждена Нобелевская премия за поразительные достижения в области сельского хозяйства – посев сделан на целине, а урожай собран в Канаде».
Немедля откликнулись и советские газеты. 29 октября в «Комсомольской правде» была опубликована незамысловатая карикатура Марка Абрамова, на которой была изображена печка с надписью «Холодная война», а на печке – большая кастрюля, в которую из солидного тома «Доктор Живаго» льется какая-то дрянь. Кастрюлю окружают странного вида повара, похожие на членов Нобелевского комитета, с большими ложками в руках. Под рисунком стишок:
Эта эпиграмма за подписью Сергея Михалкова кажется и вовсе невинной по сравнению с тем, что говорили коллеги Бориса Леонидовича в его адрес, какие проклятья изрыгали в адрес выдающегося писателя на позорном собрании 31 октября 1958 года в Доме кино, о чем вспоминал критик Лазарь Лазарев{350}. Это случилось через два дня после того как в Швецию была отправлена телеграмма – Пастернака заставили отказаться от Нобелевской премии. Ну а то, что оттепель началась с его травли, подчеркивает всю неоднозначность этого исторического периода.
Единственным советским литератором, получившим Нобелевскую премию не как черную метку, а в качестве заслуженной награды, был Михаил Шолохов. Произошло это, кстати, в следующем, 1965 году, после того как ее не удостоился Иван Стаднюк. Казалось бы, что сам факт и присуждения премии, и того, что официально это было расценено в СССР как мировое признание, все это должно было на короткое время примирить разные по взглядам писательские группировки. Но всенародной радости опять не получилось. «Приехав в “Нов. мир”, узнаю новость: Шолохов получил Нобелевскую премию. Все говорят об этом с кислыми улыбками. Это конечно справедливо, но…»{351} – отметил Александр Гладков в те дни. Вот это-то короткое «но» очень характерно для советских писателей. Вместо того чтобы ценить Шолохова как литератора, либеральные круги не могли простить ему его консервативной позиции. Не поймешь этих советских писателей: дали премию Пастернаку – плохо! Получил ее Шолохов – тоже невесело, кисло. Ну а где же в таком случае «объединяющее всех советских людей» неподдельное чувство патриотизма?
Лидия Чуковская также не возрадовалась, записав 19 декабря 1965 года: «Какая мерзкая погода была в Комарове в тот октябрьский день, когда мы прочли о Нобелевской премии. С моря подлейший ветер, с неба не то снег, не то дождь, а люди оскорблены, унижены, смущены, в глаза не глядят друг другу. Срам – и в природе, и в душах. Я услышала новость на бегу, перебегая из жилого корпуса в столовую. Меня будто грязным полотенцем по лицу ударили»{352}. Хорошо еще полотенцем – Мейерхольда били на допросах ремнем с железной пряжкой и резиновой дубинкой…
Интересен такой факт – впервые о возможности присуждения Шолохову Нобелевской премии написали не советские газеты, а шведские, и не в 1960-е годы, а еще в конце 1930-х. В Швеции «Тихий Дон» назвали не иначе как советским аналогом романа «Война и мир» Льва Толстого, который, кстати, дистанцировался от премии (что послужило своего рода примером для остальных лауреатов). После перенесенных человечеством тяжелых испытаний в период Второй мировой войны и победы над фашизмом вероятность присуждения Шолохову премии стала чрезвычайно высока, ибо хорошо известный в мире советский писатель по праву ассоциировался со своей социалистической родиной, которая сыграла решающую роль в разгроме гитлеровской Германии.
Однако до официального выдвижения Шолохова собственной страной прошло более десяти лет. И связано это с уже упоминавшимся в этой главе писателем Сергеем Николаевичем Сергеевым-Ценским, удостоенным в 1941 году Сталинской премии 1-й степени за роман «Севастопольская страда». Именно к нему в 1953 году и обратился Нобелевский комитет с предложением выдвинуть советского писателя на Нобелевскую премию. Скорее всего, выбор именно Сергеева-Ценского в качестве номинатора был вызван тем, что еще в 1943 году его избрали в Академию наук СССР. Писателей-академиков тогда в Советском Союзе было «кот наплакал» и, уж конечно, не звание сталинского лауреата надоумило шведов послать Сергееву-Ценскому письмо. Ведь в Швеции тоже была своя академия наук. Кстати, самого Шолохова избрали в Академию наук в 1939 году, что серьезно повышало его шансы в глазах придирчивых шведов (они-то не знали, что в СССР есть еще и «народные академики» типа Трофима Лысенко).
Сергеев-Ценский не решился ответить без совета с руководящими товарищами. И правильно сделал, но в ЦК КПСС растерялись и потому слишком долго решали как быть: либо отказаться от предложения «этой общественной организации, являющейся инструментом поджигателей войны», либо выдвинуть «одного из писателей как активного борца за мир», как следует из сохранившегося письма Бориса Полевого Михаилу Суслову от 21 января 1954 года{353}. В результате родилось следующее отважное решение Секретариата ЦК КПСС от 23 февраля 1954 года:
«1. Принять предложение Союза советских писателей СССР о выдвижении в качестве кандидата на Нобелевскую премию по литературе за 1953 год писателя Шолохова М. А.
2. Согласиться с представленным Союзом советских писателей текстом ответа писателя Сергеева-Ценского Нобелевскому комитету при Шведской академии».
Что и утвердил 25 февраля 1954 года высший орган власти в стране – Президиум ЦК КПСС. Все делалось тогда серьезно.
Но пока советские чиновники все взвешивали-перевешивали на своих номенклатурных весах, срок подачи заявки истек. Волокита, зятягивание решения вопроса – это фирменные штучки не только отечественных бюрократов, но и их европейских коллег. Ибо бюрократ боится одного: инициативы, считая, что она наказуема. А потому вместо того чтобы разрешить, лучше и надежнее – запретить. Бумажный вихрь, возникший вокруг невинного вроде бы письма из Швеции (мало что ли людей каждый год выдвигают на премию?), привел к образованию кипы документов, заполонивших ныне российские архивы. Чего в них только нет – вот, например, письмо в Швецию от Сергеева-Ценского:
«Отвечая на Ваше обращение, я считаю за честь предложить в качестве кандидата на Нобелевскую премию по литературе за 1953 год советского писателя Михаила Александровича Шолохова. Он пользуется мировой известностью как большой художник слова, мастерски раскрывающий в своих произведениях движения и порывы человеческой души и разума, сложность человеческих чувств и отношений. Сотни миллионов читателей всего мира знают романы Шолохова “Тихий Дон” и “Поднятая целина” – произведения высоко гуманистические, проникнутые глубокой верой в человека, в его способность преобразовать жизнь, сделать ее светлой и радостной для всех. “Тихий Дон”, “Поднятая целина” и другие произведения Шолохова, по имеющимся в моем распоряжении сведениям, вышли в СССР до 1 января 1954 года в 412 изданиях на 55 языках. Общий тираж изданий составляет 19 947 000 экземпляров. Книги Шолохова переведены на десятки иностранных языков и изданы большими тиражами».
Здесь приведен далеко не весь текст этого в общем-то исторического письма, изложенного весьма скучным бюрократическим и протокольным языком. Это в чистом виде плод совместного труда писателей и чиновников. Вспомнили и про «Поднятую целину», и о коллективном хозяйстве. Причем не колхоз, а именно хозяйство – чтобы было сподручнее переводить на шведский. Ибо слово «колхоз» – это так называемый советизм. С другой стороны, если вдуматься в слова про изображенный Шолоховым «беспримерный подвиг в создании нового уклада жизни на основе коллективного ведения хозяйства» (это был один из мотивов выдвижения), то можно расценивать это и как признание непомерных потерь русского крестьянства в процессе раскулачивания. Ведь жизнь в колхозах и работу «за палочки», то есть трудодни, кроме как подвигом не назовешь.
А вот и ответ из Швеции от 6 марта 1954 года:
«Нобелевский комитет Шведской академии с интересом принял Ваше предложение присудить Нобелевскую премию М. А. Шолохову. Так как предложения должны поступать к нам не позднее 1 февраля, Ваше предложение дошло до нас слишком поздно, чтобы быть обсуждаемым за нынешний год. Однако Шолохов будет выдвинут в качестве кандидата на Нобелевскую премию за 1955 год»{354}.
В Швеции тоже были крючкотворы, привязавшиеся к формальностям: подумаешь, месяцем раньше или позже, могли бы и обойти правила ради Шолохова! Шведам надо было бы сразу обращаться в ЦК КПСС непосредственно к Суслову. Михаил Андреевич, судя по всему, и был главным «номинатором». Ему, например, адресовано письмо Суркова от 20 марта 1954 года: «Сегодня родственница академика Сергеева-Ценского передала нам по телефону полученный на имя Сергеева-Ценского ответ Нобелевского комитета на предложение о присуждении Нобелевской премии М. А. Шолохову. Посылаю запись этого текста Вам для сведения»{355}. Сам старенький писатель, вероятно, не смог подойти к телефону.
Но ни в 1956-м, ни в 1957-м Шолохов премию не получил: возник фактор Пастернака. И ведь что занятно: и в СССР, и за рубежом присуждение Нобелевской премии приобрело яркий политический оттенок. В недрах Нобелевского комитета даже обсуждалась идея наградить Пастернака и Шолохова одновременно, к чему уже заранее подготовились в ЦК КПСС. «Если т. Шолохову будет присуждена Нобелевская премия за этот год наряду с Пастернаком, было бы целесообразно, чтобы в знак протеста т. Шолохов демонстративно отказался от нее и заявил в печати о своем нежелании быть лауреатом премии, присуждение которой используется в антисоветских целях»{356}, – из записки секретаря ЦК КПСС Ильичёва и завотделом культуры ЦК Поликарпова от 21 октября 1958 года.
Надо было пройти еще десяти годам, чтобы Шолохов, наконец, получил премию. Как подсчитали математики, всего Михаила Александровича выдвигали на премию (в том числе и сам Нобелевский комитет) 13 раз, последняя номинация оказалась счастливой{357}. Чертова дюжина! В том удачном для советской литературы году, как стало известно из открытого спустя полвека архива Шведской академии, Шолохов стал одним из девяноста претендентов на мировую литературную корону. Среди номинантов – Фридрих Дюрренматт, Макс Фриш, Сомерсет Моэм, Владимир Набоков, Анна Ахматова, Константин Паустовский. В шорт-листе остались в том числе Ахматова, Шолохов, Уистен Хью Оден, Хорхе Луис Борхес и ряд других писателей. Предложение поделить премию между Ахматовой и Шолоховым академики отвергли: между ними кроме русского языка не было ничего общего. Анну Андреевну выдвигали на премию и раньше. 16 июля 1962 года она побывала в гостях, где услышала: «“Эрик Местертон (шведский писатель. –
19 сентября того же года Лидия Чуковская отметила подробности разговора с Ахматовой: «Я ей призналась, что выдвижение на Нобелевскую премию и радует меня за нее и тревожит. Как бы не повторилась пастернаковская история.
– А я без внимания, – ответила Анна Андреевна. – Вот в этой самой комнате я объясняла Борису, что волноваться не стоит. Перечислила ему имена: у Толстого не было, у Блока не было, у Сельмы была… Что ж? Не все ли равно?
Но я не о том. Я спросила, как она думает, разразится ли скандал, если премию присудят ей?
– Здесь – нет. А там конечно хлынут волны грязи»{359}.
Какие странные ожидания были у Анны Андреевны – «волны грязи» можно было ожидать и «здесь», а не только «там».
2 декабря 1963 года Лидия Чуковская сделала не менее интересную запись: «Мы начали было отбирать стихи для “Нового мира”, перебрасываясь начальными строчками. Однако не судьба была нам сегодня работать. Раздался вежливый стук в дверь: пришел Лев Адольфович Озеров. Не помню уж по какому поводу, он начал подробнейше описывать зал, где в Стокгольме происходят торжества по случаю вручения Нобелевских премий. По-видимому, где-то в мире действительно существует Стокгольм»{360}. Верное замечание.
Советские писатели по-разному реагировали на сложившийся в 1965 году очень достойный расклад кандидатов, среди которых то и дело повторяли фамилии Паустовского и Шолохова. «Если это правда, то это занятно: кто бы ни получил из наших – это будет пощечина и обида другому, а стало быть и его литературным друзьям. В случае забаллотирования Шолохова и получения премии Паустовским – почти политический скандал. Но конечно Шолохов как писатель больше Паустовского. А как деятель – менее симпатичен. Милейший Константин Георгиевич – типичный “врио” великого писателя. У нас сейчас этих “временно исполняющих обязанности” полно во всех областях и помимо литературы. И он невольно стал точкой пересечения интересов, влечений и отталкиваний всех слоев, кому надоела казенщина и официозность. Кроме того еще это удар по Федину и Леонову, которые, хотя они и очень разные, тоже, так сказать, “государственные писатели”», – записал 3 октября 1965 года Александр Гладков{361}. Запись эта сделана в очень интересный момент, когда оттепель была уже на исходе, а солнце застоя еще не поднялось.
Поделиться книгой: