Помоги проекту - поделись книгой:
О приятных ожиданиях одного из номинантов – Константина Георгиевича Паустовского – 15 ноября 1965 года высказался и Корней Чуковский: «Он все еще не может очнуться от Италии. Говорит, что в тамошних газетах пронесся слух, что он, Паустовский, будет выдвинут на Нобелевскую премию. Его бешено фотографировали для газет. Сейчас он еле говорит, но куда здоровее Исаковского»{362}. Странно, что самому Чуковскому не дали Нобелевку, правда, Астрид Линдгрен ее тоже не удостоилась.
В итоге премию присудили Шолохову. «За художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время» – такова была формулировка решения Нобелевского комитета о награждении советского литератора, обнародованная 15 октября 1965 года. Строго говоря, шестидесятилетний писатель получил премию за роман, сочиненный почти 30 лет назад. Запоздалое, но признание. Премия никак не повлияла на Михаила Шолохова, каким он был, таким после поездки в ноябре 1965 года в Стокгольм и остался. И не существенно, поклонился он королю Швеции Густаву VI Адольфу, вручавшему премию, или нет. Важно другое: он оказался первым советским писателем, лично получившим эту премию, ибо Пастернака вынудили от нее отказаться. Таким образом, за весь период существования советской литературы (крупнейшей в мире по числу своих представителей) лишь три писателя – вспомним еще и Александра Солженицына – удостоились высшей всемирно признанной награды, что, согласитесь, маловато. Что касается Ивана Бунина и Иосифа Бродского, то их советскими писателями считать сложно.
И хотя в интервью шведским журналистам Шолохов сказал, что «присуждение ему Нобелевской премии явилось для него в известной степени неожиданностью», с этим трудно согласиться. О большой вероятности получения премии он мог узнать еще летом 1965 года, когда в Москву с дружеским визитом прибыл вице-президент Нобелевского комитета. «В разговоре в Союзе писателей он дал понять, что в этом году Нобелевский комитет, очевидно, будет обсуждать мою кандидатуру. После отказа Жана Поля Сартра (в прошлом году) получить Нобелевскую премию со ссылкой на то, что Нобелевский комитет необъективен в оценках и что он, этот комитет, в частности, давно должен был присудить Нобелевскую премию Шолохову, приезд вице-президента нельзя расценить иначе, как разведку. На всякий случай, мне хотелось бы знать, как Президиум ЦК КПСС отнесется к тому, если эта премия будет (вопреки классовым убеждениям шведского комитета) присуждена мне, и что мой ЦК мне посоветует?»{363} – из письма Шолохова Леониду Брежневу, тогда еще первому (а не генеральному) секретарю ЦК КПСС, от 30 июля 1965 года.
Как видим, логика в поступке Шолохова сохраняется: так же как и Стаднюк, он апеллирует в ЦК КПСС, надеясь получить санкцию верховной власти. Так, как ему «посоветуют», так он и сделает. Посоветовали от премии не отказываться. Резолюция на письме Шолохова гласила:
«Присуждение Нобелевской премии в области литературы тов. Шолохову М. А. было бы справедливым признанием со стороны Нобелевского комитета мирового значения творчества выдающегося советского писателя. В связи с этим отдел [культуры ЦК ПССС] не видит оснований отказываться от премии, если она будет присуждена».
Тов. Шолохову М. А. сообщено 16.VIII.65.
Это очень занятные документы, из них следует, что премию Шолохову присудил не Нобелевский комитет, а ЦК КПСС. В Швеции уже давно хотели наградить советского писателя, требовалось лишь согласие ЦК. И оно было получено. Так что зря шведский журналист Улоф Лагеркранц в газете «Дагенс нюхетер» в 1965 году утверждал: «Шведская академия присудила Нобелевскую премию Шолохову скорее по политическим, а не литературным причинам. С тем же успехом премию можно было просто выдать ЦК КПСС». Но ЦК КПСС невозможно было присудить премию, ибо он сам ее и «присудил». А все потому, что в СССР на короткое время Нобелевский комитет перестал быть «общественной организацией, являющейся инструментом поджигателей войны».
А что Ахматова – расстроилась или обрадовалась успеху Шолохова? 12 ноября 1965 года они с Чуковской были в Комарове: «У Анны Андреевны две радости нынче: первая радость – книжка из березовой коры, прошитая веревкой. На коре выцарапаны ее стихи: “Двадцать первое. Ночь. Понедельник”. Светлое это чудо привез ей кто-то из лагеря… Чудо Анна Андреевна положила мне в раскрытые ладони, а я не то что перелистывать, я дохнуть не смела – но она и не дала, вынула мгновенно у меня из рук и положила в особую коробочку, устланную ватой. “Отдам в Пушкинский Дом, – заявила она. Да. Эти листки березовой коры почетнее Оксфордской мантии. И Нобелевской премии. И любой награды в мире»{364}. Нельзя не согласиться. Премий много, а такая книга – в одном экземпляре.
Михаил Шолохов узнал о присуждении премии, будучи на охоте на озере Жалтыркуль в 300 километрах от казахского города Уральска. Рыбалка и охота были его страстью. Писатель любил пострелять, особенно птиц – гусей, уток, куропаток, вальдшнепов. Но охота была для него не только одним из главных увлечений в жизни – нередко замыслы будущих книг рождались у Шолохова именно на природе. Быть может, по этой причине Михаил Александрович никогда не был сторонником отношения к охоте как промыслу. Однажды, поехав за очередной добычей, Шолохов вернулся ни с чем. Дело не в том, что он не смог подстрелить ни одной птицы, а совсем наоборот: ему стало их жалко: «Я смотрел и восхищался. Гуси летят над головой в пятнадцати-двадцати метрах, утки тоже близко подлетают. Ружье лежит в стороне. Стрелять не хотелось – птицы, как в курятнике, к охоте не располагает… Перестрелять и съесть все можно, а потом потерянного не восстановишь…»{365} Часто охотился писатель в Западном Казахстане. Охотничья братия любила Шолохова, уважая его за мудрость и мастерство. Как-то раз бывалые люди ему посоветовали: Михаил Александрович, попробуйте залезть на верблюда, с него стрелять гораздо удобнее: птицы верблюда не боятся, близко к себе подпускают! Но Шолохов отказался, сказав, что это не охота, а промысел. Это не для него. Никогда не приносил он с охоты и крупные трофеи. Осуждая иных метких стрелков за жадность, писатель говорил: «Хватит безжалостно грабить природу, пора и честь знать!»
А тот знаменательный день вышел удачным: «День 15 октября 1965 года был успешным во всех отношениях. С утра я закончил главу, которая мне тяжело давалась. Потом на охоте двумя выстрелами убил двух гусей. А вечером узнал о присуждении мне Нобелевской премии», – рассказывал писатель. Еще утром в Вёшенскую позвонил Ларс Брингерт, собственный корреспондент шведской газеты «Дагенс нюхетер» в Москве, сообщив радостную весть. Отсюда информация ушла в Уральский обком КПСС, где и разыскали новоиспеченного лауреата. Чтобы Шолохов смог поблагодарить Нобелевский комитет за высокую честь, за ним из Уральска выслали трехместный самолет. Текст телеграммы писатель сочинил в кабинете первого секретаря обкома партии. А на вопрос корреспондента «Правды»: «как отражается сам факт присуждения Вам Нобелевской премии на теперешнем укладе Вашей жизни?» – Шолохов ответил: «Меня трудно выбить из седла. Работаю, отдыхаю, пью великолепный казахский кумыс, изредка, когда промерзну на охоте, разрешаю себе стопку казахской арака – и твердо уверен в том, что вскоре после поездки в Стокгольм закончу первую книгу “Они сражались за Родину”. Все в порядке, как говорили на фронте!»{366}
В Швецию Михаил Александрович отправился 2 декабря 1965 года поездом со всей большой семьей: с супругой Марией Петровной, детьми Светланой, Александром, Михаилом и Марией. А чтобы не скучать в дороге (и было кому чемоданы носить), с Шолоховыми поехали заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Юрий Мелентьев (будущий министр культуры РСФСР), а также кинооператор Леон Мазрухо, редактор Юрий Лукин и переводчик Марк Теплов. Поезд довез их до Хельсинки, где писателю заказали фрак, а женщинам – вечерние туалеты, полагавшиеся по правилам нобелевской церемонии. 7 декабря на машинах отправились в Турку, где сели на теплоход «Свеа Ярл» до Стокгольма. В тот же день приплыли в шведскую столицу, где их встретил совпосол Николай Белохвостиков. Поселились в «Гранд-отеле», в зале которого прошла большая пресс-конференция с участием местных и иностранных журналистов. Вопросы были разные:
«– Что вы будете делать с деньгами?
– Я поеду в Южную Америку и Австралию и не буду давать никаких интервью.
– Если ваши произведения проданы тиражом в 42 миллиона экземпляров, то можно стать капиталистом?
– Советская власть не так глупа, как вы думаете. Если бы она допустила, чтобы я стал капиталистом, то я приехал бы сюда к вам на собственной прогулочной яхте, не правда ли?»
Почему фрак пришлось заказывать за границей? Потому что в СССР в сжатые сроки его пошить не смогли. 29 ноября Шолохов обращается к властям за разрешением взять с собой семью и просьбой выделить ему в долг три тысячи долларов с дальнейшей их отдачей из полученной премии. Министерство финансов с согласия ЦК КПСС выделяет Шолохову валюту, которой хватило на приобретение фрака, белой рубашки, жилетки, бабочки, черных лаковых ботинок 39-го размера, а также норкового манто для жены, нарядов для дочерей. Фраки сыновьям пришлось брать напрокат в Стокгольме[16].
10 декабря 1965 года состоялось вручение дипломов премии, в 16 часов 20 минут, в Большом концертном зале Стокгольмской ратуши. Вручал король Швеции Густав VI Адольф. В дипломе говорилось: «Михаилу Александровичу Шолохову Нобелевская премия по литературе присуждена в знак признания художественной силы и честности, которые он проявил в своей донской эпопее об исторических фазах жизни русского народа».
В ответной речи Шолохов сказал: «Думаю, что художником имеет право называться тот, кто направляет эту силу на созидание прекрасного в душах людей, на благо человечества… Я хотел бы, чтобы мои книги помогали людям стать лучше, стать чище душой, пробуждали любовь к человеку, стремление активно бороться за идеалы гуманизма и прогресса человечества. Если мне это удалось в какой-то мере, я счастлив». Вечером в Золотом зале ратуши дали банкет.
На следующий день в Доме Нобеля, выполнявшем функцию штаб-квартиры Нобелевского комитета, Шолохову был вручен банковский чек на сумму 282 тысячи шведских крон, что равнялось по курсу 55 тысячам долларов. Культурная программа пребывания в Швеции была весьма плотной, советский писатель даже успел возложить золотую корону с зажженными свечами на голову шведской королевы красоты – Моники Ларссон, дочери простого рыбака. 14 декабря отправились домой, восвояси.
На родине Михаила Александровича встретили как героя: в особняке на Ленинских горах был дан большой прием, на который пригласили лучших людей страны – членов Политбюро ЦК КПСС. Пришли и писатели. В честь нобелевского лауреата звучали бесконечные тосты. А 24 декабря он с семьей собрался в Вёшенскую, впереди был Новый год, такой счастливый для Союза писателей СССР и соцреализма, «неоспоримым достижением которого» и было признано присвоение Нобелевской премии в официальном поздравлении ЦК КПСС и Совмина СССР Михаилу Александровичу Шолохову{367}.
На приеме на Ленинских горах был и Иван Стаднюк. Вероятно, смотря на Шолохова, он мог предполагать, как чувствует себя настоящий нобелевский лауреат, удостоившийся великой чести – получить награду из рук короля Швеции. А самому Стаднюку пришлось общаться не с королем, а с глуховатым маршалом Климентом Ворошиловым, тоже приковылявшим на прием: «Маршал заметно исхудал, постарел, лицо его было дряблым, седые усы, седая и жидкая шевелюра. В глазах грусть и какая-то тяжкая озабоченность». Ворошилов привязался к Стаднюку: «Зачем ты куришь? Зачем травишь себя?» Стаднюк кивнул на стоявшего рядом курильщика Грибачёва, «нарядного, наглаженного; его лысая голова прямо сияла в лучах люстр». Ворошилов парировал: «А в голове что у твоего Грибачёва?!» и «сердито постучал себя пальцем по лбу»… Старый маршал «с хмурым лицом» поплелся к лестнице…
На что потратил премию Шолохов? Он не обманул шведских журналистов, в Австралию, конечно, не поехал, но мир посмотрел. Дочь писателя Светлана свидетельствует: «Сталинскую премию в 1941 году папа отдал в Фонд обороны, Ленинскую – на восстановление школы, в которой он когда-то учился, Нобелевскую же оставил себе. Он потратил ее на то, чтобы показать нам, детям, Европу и Японию. На машине мы объездили вдоль и поперек и Англию, и Францию, и Италию»{368}. Кстати, другой советский гражданин, не писатель, а физик Александр Прохоров, нобелевский лауреат 1964 года, также с разрешения советской власти открыл счет в иностранном банке, потратив премию на семью, которую он брал с собой во время частых командировок на Запад. И это представляется очень правильным решением, ибо родные лауреата в немалой степени также внесли свой посильный вклад в его достижения.
Что касается присвоения Нобелевской премии Александру Солженицыну «за нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы», то ее присудили в 1970 году, а вручили в 1974-м, после высылки из СССР. Уместным будет привести здесь мнение Фёдора Абрамова: «Солженицын – лауреат Нобелевской премии. Эту новость сообщили мне вечером сразу 3 человека. Да, да! Вот что может сделать один человек. Бросить вызов всем и вся и – победить. Не знаю, как художник Солженицын, возможно, и недостоин такой награды, но как человек – безусловно. А спрашивается: разве гражданское мужество – это менее ценный дар, чем художественный талант? Урок, урок небывалого мужества всем нам. О, Россия, Россия! Три сына твоих отмечены великой премией, и ни об одном из них нельзя говорить. Все отверженные!»{369} – запись в дневнике от 8 октября 1970 года. О каких трех сыновьях толкует Фёдор Абрамов? Вероятно, о Бунине, Пастернаке и Солженицыне.
В эти же дни Андрей Тарковский запишет: «Сейчас очень шумят по поводу Солженицына. Присуждение ему Нобелевской премии всех сбило с толку. Он хороший писатель. И прежде всего, – гражданин. Несколько озлоблен, что вполне понятно, если судить о нем как о человеке, и что труднее понять, считая его, в первую очередь, писателем. Лучшая его вещь – “Матрёнин двор”. Но личность его – героическая. Благородная и стоическая. Существование его придает смысл и моей жизни тоже»{370} – дневниковая запись от 17 ноября 1970 года.
Ожидание награды – вещь понятная. Как дети гадают, что подарит Дед Мороз на Новый год, надеясь на самый нужный и потому лучший для себя подарок, так и творческие люди испытывают ни с чем не сравнимые эмоции и желания получить материальное воплощение высокой оценки их труда. Кто-то назовет это тщеславием, а иные – естественным желанием стать первым среди равных, хотя бы на время, когда на этот же пьедестал не поднимется уже следующий «чемпион». Но если мечта спортсмена о золотой медали ограничивается его возрастом, то творцы бегут за медалями порою всю жизнь, тратя нервы и драгоценное время, которое могло бы уйти на создание новых произведений. И писатели здесь не исключение, даже наоборот, в очереди «за подарками» они стоят первыми. Так сложилось. И не только в нашей стране и в нашей литературе, но и в мире. Ведь не вручается же Нобелевская премия художникам, артистам, архитекторам. А уже само ее существование создает определенную провокацию.
Долгое время в Советском Союзе главным критерием успеха писателей было количество полученных ими Сталинских премий. Рекордсменом был шестикратный лауреат Константин Симонов, пятикратным – Александр Корнейчук (поди-ка сейчас вспомни, кто это такой, осталась в Москве лишь улица в честь этого украинского драматурга, хотя в Киеве уже давно все переименовали – и проспект, и станцию метро). Сталинские премии были учреждены до войны, в 1939—1940-х годах, причем по двум направлениям: в области науки и культуры и отдельно по литературе, что подчеркивало внимание власти к писателям. Лауреаты получали диплом и значок с ликом учредителя, то есть самого Иосифа Виссарионовича. Выплачивались премии из специального фонда, куда стекались гонорары за издание сочинений вождя народов (какая щедрость!). Соответственно, это можно расценивать как поощрение или подачку (каждому свое) лично от Сталина, а даже не от всего советского народа. Постепенно сложилась следующая система премий: лауреаты 1-й степени получали 100 тысяч рублей, 2-й – 50 тысяч, 3-й – 25 тысяч. В год своего семидесятилетия Сталин учредил еще и Международную Сталинскую премию «За укрепление мира между народами». Награждали много и часто, особенно писателей и кинооператоров (Сталин любил смотреть кинохронику). Среди литераторов было немало дважды и трижды лауреатов. После войны возникла даже «мода» на многократных лауреатов.
По этому поводу хочется процитировать трижды сталинского лауреата Александра Твардовского: «Практика ежегодных присуждений сталинских премий, может быть, создала такие условия, что наша критика не имела возможности осмысливать явления литературы в свете ее большого исторического развития, в разрезе десятилетий. По крайней мере, это делалось очень редко. У нас была как бы только литература года. На этот год, вне исторического контекста, направлялось внимание»{371} – из дневника от 12 декабря 1954 года. Мысли Александра Трифоновича перекликаются с сегодняшним днем – ведь у нас также каждый год объявляют «литературу года». Проходят пятилетки, и попробуй вспомни, кого там объявляли очередным «выдающимся писателем» десять лет назад.
По этому же поводу сетовал Михаил Пришвин 7 июля 1951 года: «Госпремия гасит свободную личность, трудовую, и превращает ее в государственного невольника, обязанного быть довольным своим положением. Стон и недовольство исходят от тех, кто не получил премии. Выход у них один: получить премию. И они, стараясь больше и больше, получают ее рано или поздно. Так что премия является кнутом лауреата, подгоняющим невольников»{372}. Для кого кнутом, а для кого и пряником! Сам Михаил Михайлович так и не получил ни одной премии, ни рано, ни поздно. Но разве это важно для нас, его читателей?
Смерть вождя в 1953 году пресекла полноводный поток награждений, как Днепрогэс великую украинскую реку. На некоторое время возникла даже пауза, насторожившая не только привыкших к раздаче подарков писателей, но и представителей других творческих цехов и «областей народного хозяйства». Волноваться пришлось недолго. Уже в 1956 году была возрождена ежегодная Ленинская премия, вручавшаяся ученым, изобретателям, научным работникам, архитекторам, артистам, а заодно и писателям «за выдающиеся произведения литературы и искусства»{373}. Впервые эта премия была учреждена еще в 1925 году, но просуществовала всего десять лет, по понятной причине – установление культа живого вождя, оттеснившего в народном сознании усопшего «вождя мирового пролетариата».
С 1956 года в порядок присуждения Ленинской премии периодически вносились изменения, но в целом смысл оставался прежним, как и было задумано изначально: ее вручали за выдающиеся достижения в области науки и культуры. Лауреаты премии получали диплом и золотой почетный знак с профилем Ильича. Вся работа по рассмотрению претендентов и их достижений на премию была возложена на Комитеты по Ленинским премиям – в области науки и техники и в области литературы и искусства. Списки представленных на соискание премии и отобранных комитетами для дальнейшего обсуждения работ публиковались в центральной печати. И в этом видится определенный демократизм даже по сравнению с нынешними временами, когда все стало более узко и келейно.
Романы и повести кандидатов можно было прочитать в журналах и книгах, а вот если выдвигались, к примеру, художники, то их картины выставлялись для всеобщего обозрения. Таков был порядок. «В субботу был на выставке картин, представленных на госпремию: убожество удручающее. Выставка туркменской живописи по случаю 60-летия республики: ни одной живой души. Один я пробежал по залам. Зачем такое устраивают? Демонстрация антиинтернационализма»{374}, – отметил сотрудник ЦК КПСС Анатолий Черняев 15 октября 1984 года, впоследствии помощник первого президента СССР Михаила Горбачёва.
Объявление имен лауреатов приурочили ко дню рождения Ильича, в апреле. Первым среди писателей Ленинскую премию в 1957 году получил Леонид Леонов за роман «Русский лес», а Муса Джалиль удостоился этой награды посмертно за цикл стихотворений «Моабитская тетрадь». В 1959 году лауреатами стали Мухтар Ауэзов за роман «Путь Абая» и Николай Погодин за драматическую трилогию «Человек с ружьем», «Кремлевские куранты», «Третья патетическая». В 1960 году Ленинской премии удостоились Максим Рыльский, Мирзо Турсун-заде и Михаил Шолохов (за роман «Поднятая целина»). Что бросается в глаза: обязательное соблюдение принципов социалистического интернационализма и дружбы народов. Среди награжденных непременно должны были присутствовать представители национальных литератур. И так было из года в год.
Например, в 1961 году лауреатами стали москвич Александр Твардовский, ленинградец Александр Прокофьев, украинский писатель Михаил Стельмах и эстонец Юхан Смуул. А в 1962 году вместе с Корнеем Чуковским премию разделили белорус Петрусь Бровка и литовец Эдуардас Межелайтис. Таким образом, вручение премии преследовало не только поощрительные цели, но и сугубо идеологические: достижение некоего «культурного» баланса, один-два писателя из центра, остальные из союзных республик, что демонстрировало опять же мудрость «ленинской национальной политики» (прямо как нынче на американской премии «Оскар» – только там все зашло гораздо дальше!).
12 апреля 1962 года Чуковский в Переделкине записал: «Сейчас в три часа дня Александр Трифонович Твардовский, приехавший из города (из Ленинского комитета), сообщил мне, что мне присуждена Ленинская премия. Я воспринял это как радость и как тяжкое горе. Чудесный Твардовский провел со мною часа два… Оказалось, что провалились Н. Н. Асеев, Вал. Катаев. Я – единственный, кому досталась премия за литературоведческие работы. Никогда не здоровавшийся со мною Вадим Кожевников вдруг поздоровался со мною. Все это мелочи, которых я не хочу замечать»{375}. Вот вам и первая ласточка: стал здороваться Кожевников! Какое счастье! А поздоровался он не потому, что зауважал Корнея Ивановича, а потому, что с лауреатами Ленинской премии здороваться надо по статусу. Так что это вовсе не мелочь: не хочешь, а заметишь Чуковского. Авось и самому Кожевникову премию дадут…
Хорошо, что Твардовский (член комитета) не сказал Чуковскому всей правды: что тот мог бы и не получить премию за свою книгу «Мастерство Некрасова», ибо против этого выступал ЦК КПСС, в недрах которого родилась записка о «нежелательности выдвижения на Ленинскую премию К. И. Чуковского»{376}. В дневнике от 13 апреля 1962 года Твардовский раскрывает подробности: «Съездил в город 11-го на 12-е, проголосовал, подписал протоколы в Комитете, привез Чуковскому премию (он и не подозревает, что не будь моего, то есть одного еще, сверх 70, голоса, он бы остался без нее)»{377}.
Сходные мысли посещали и другого писателя, члена комитета от Украинской ССР, Олеся Гончара. 5 апреля 1962 года он отметил в своем дневнике:
«Третий день работает Комитет. Пересевает претендентов. Сколько черных страстей бушует в эти дни! Нажимаются все кнопки, все рычаги знакомств и протекций, люди что-то гадают, прикидывают, выторговывают… В водовороте распрей и страстей нередко забывается главное – само произведение, выставленное на обсуждение; оказывается – не это ли здесь самое главное, и мысль читателя, зрителя – зачем она здесь? Уже завалили одного, второго, третьего… Соискатели ходят под окнами, как тени, ведрами пьют валидол, а мы – шкаликами водку (в коротких перерывах между заседаниями). Расул [Гамзатов] когда входит в зал заседаний – вокруг сразу повеет густой дух спиртного… Сразу же и берет слово, чтобы величать Чуковского. Не хватает кворума. Ждем Суркова. Вот он влетает сердитый, окрысенный, в разных ботинках (один на резине, второй – на коже).
– Слава богу! – говорит Прокофьев.
– Вы скажите “слава богу” Шолохову, который никогда у вас не бывает!
Сурков – стреляный лис. При всей внешней самостоятельности суждений хорошо знает, кому в рот заглядывать. И заглядывает.
– Катаев?.. Как? Оставляем?
О, конечно! Такая вещь! Нас бы не поняли!..
А в закулисье то же Сурков:
– А Катаев?.. Что это такое? “Белеет парус” – это жилет, к которому пришиты огромные рукава, волочатся хламидой по земле… Вот его тетралогия! А вообще – наш Комитет? Но это же рынок, “ярмарка тщеславия”! Торговля напропалую идет!
Вспомнилось, что Сурков этот как-то написал сам себе такую эпитафию:
Под “муравейником” следует понимать московскую писательскую организацию. Кстати, вчера она снова завалила предложенных в правление (на перевыборах) Л. Соболева, Поповкина и др.
<…> Два вечера подряд просмотры: ансамбль Игоря Моисеева и академический хор Свешникова. Ансамбль – эффектный, блестящий, выступает в бешеном темпе… Но интересует постановщика, видно, больше экзотичность танца, чем народная его основа. Сегодня секция композиторов выступила на обсуждении – против. С. С. Смирнов, как неутомимый демагог, сразу же выступил “с недоумением”:
– Меня удивляет позиция секции… И смущает… И непонятно…. И я в недоумении… и т. д.
Выступил Шостакович и нервно, перебирая клавиши пуговиц, взволнованно объяснял, почему он против. И потом при голосовании, хотя весы склонились уже в другую сторону, его рука мужественно и одиноко торчала в воздухе, отстаивая свое. Я просто влюблен в этого человека. Честный, принципиальный»{378}. Занятное чтение…
Гончар, кстати, утверждает, что Шолохов в 1960 году не приехал получать Ленинскую премию в положенный день. Он пишет, что Шолохов сидел в Ростове-на-Дону со своими друзьями за столом, когда ему передали, что звонит Екатерина Алексеевна Фурцева с призывом явиться в Москву. Михаил Александрович отказался: «Не хочу я получать премию вместе с футбольной командой… Не полечу!» И не полетел. И это соответствует действительности. О какой футбольной команде он говорил? О «Спартаке», о «Динамо»? Быть может, ЦСКА? Нет. Футбольной командой Шолохов назвал авторский коллектив книги «Лицом к лицу с Америкой. Рассказ о поездке Н. С. Хрущёва в США», состоявший аж из двенадцати человек! Первым по списку Алексей Аджубей. Хотя первым он был тогда не только по списку – зять самого Хрущёва! Непонятно только, под каким углом он обозревал поездку тестя: как главный редактор «Известий» или как член семьи первого секретаря ЦК КПСС? Возможно, что под обоими углами. А «футбольная команда» получила-таки премию. Двенадцать человек одного не ждут.
Участие в сессиях комитета давало возможность киевлянину Гончару узнать свежие политические анекдоты:
«– За что нам дали золотую медаль в Токио, на олимпиаде? – За прыжок с высоты»;
«– Культпросвет – что это такое?
– Маленький просвет между двумя культами»;
«Содержание бесконечных речей Хрущёва журналисты передают коротко:
– Дела у нас идут хорошо, но голода не будет».
А дела в стране шли плохо: появились очереди за хлебом уже в самой Москве, а не только в провинции…
А вот получить Ленинскую премию Солженицыну было не суждено. Весной 1964 года на заседаниях комитета развернулась почти кровопролитная баталия, отголоски которой доносились довольно далеко за пределы установленных рамок. Среди коллег у Александра Исаевича нашлось немало болельщиков, впрочем, равно столько было и тех, кто ставил на проигрыш. Анатолий Жигулин 27 марта 1964 года пишет в дневнике: «Сейчас очень мрачная полоса. Опять клюют Солженицына в “Лит[ературной] России”. И, что наиболее гнусно, клюют бывшие лагерники, сами отбывшие сроки порядочные. Один пишет, что… повесть Солженицына не может, дескать, служить идейным оружием. И подпись: член КПСС с 1919 года, такой-то. Мало сидел, наверное. Не набрался ума. Или, наоборот – из ума выжил. А редакция знает, чьи письма публиковать! Но ничего, Солженицын все равно велик, как бы эти дегенераты ни тявкали»{379}.
11 апреля 1964 года: «Плохи дела и у Солженицына. Прошли было слухи, что ему дадут премию, но – увы! – нынче в “Правде” большая, гнусная подборка отрицательных писем читателей об Иване Денисовиче. И это перед самым тайным голосованием! Нечестный и подлый удар! <…> Черт с ними! Пусть не дают Ленинскую премию! Все равно Солженицын великий писатель! Получит Нобелевскую. Кстати сказать, говорят, что его уже выдвинули на Нобелевскую премию. Может быть, именно с этим связана подборка в “Правде”… Вряд ли у Ивана Денисовича есть тайные доброжелатели, которые не могли проявить свои чувства открыто. Скорее, наоборот. Да, многим он стал костью поперек горла»{380}.
«Письма трудящихся» – излюбленное средство борьбы с инакомыслящими в советское время. Сколько же места они занимают в архиве РГАЛИ – полтора десятка томов! Ни об одном другом кандидате, кроме Александра Солженицына, столько писем трудящиеся не писали. Называется все это сегодня «Письма-отзывы читателей о кандидатуре, выдвинутой на соискание Ленинской премии». Аж три тысячи листов. Об этом также пишет Александр Твардовский, непосредственный участник событий. Наиболее показательной является запись в его дневнике от 14 апреля 1964 года:
«Сегодня еду голосовать, участвовать в акции заведомо незаконной, происходящей в нарушение элементарных норм общественной демократии, то есть в гнусном деле, и иначе не могу поступить в силу только “божественного закона” партийной дисциплины: такова воля ЦК, недвусмысленно выраженная в ред[акционной] статье “Правды” и “мероприятиях” по обеспечению недопущения кандидатуры С[олженицы]на в список для тайного голосования. Что же, собственно, произошло и происходит? То, что подступало уже давно, издалека, сперва робко, но потом все смелее – через формы “исторических совещаний”, печать, фальшивые “письма земляков” и т. п. и что не может быть названо иначе, как полосой активного, наступательного снятия “духа и смысла” 20-го и 22-го съездов. Что произошло и происходит фактически. Премия этого года принадлежит единственно Солженицыну – это подтвердили его враги, опасения которых перед результатами голосования были столь основательны (несмотря на активность “бешеных”), что они пошли на прямую фальсификацию, на ложь…
Ссылка на “народ”, на “большинство писем читателей” – ложь и мерзость. Большинство – и решительное! – письма восторженные, благодарные, умные… Кто на К[омите]те был активно, открыто за или против кандидатуры Солженицына? (из литераторов). За – Крупнейшие писатели нац[иональных] литератур: Айтматов, Гамзатов… Против – Бездарности или выдохнувшиеся, опустившиеся нравственно, погубленные школой культа чиновники и вельможи от лит[ерату]ры: Грибачёв, Прокофьев, Тихонов, Ив. Анисимов, Г. Марков…
Что говорить о роли чиновников от искусства – министре Романове, Т. Хренникове или постыдной роли бедняги Титова, выступившего “от космонавтов”, как Павлов “от комсомола”. О последнем не речь, но Титов сказал нечто совершенно ужасное (во втором выступлении) с милой улыбкой “звездного брата”: “Я не знаю, м. б., для старшего поколения память этих беззаконий так жива и больна, но я скажу, что для меня лично и моих сверстников она такого значения не имеет”»{381}.
Для Твардовского все эти события означали одно – партийно-идеологический переворот, направленный против XX и XXII съездов КПСС. Свою запись в тот день он закончил красноречиво: «Вперед, и горе Годунову!»
Солженицыну премию не дали, но она не досталась и поэту Егору Исаеву. Это оказалось банальным разменом, обрадовавшим одних и расстроившим других. Анатолий Жигулин 2 мая 1964 года поясняет: «Много слышал (и часто из первоисточников – например, от Егора Исаева) о борьбе в Комитете по Ленинским премиям. <…> Страсти там здорово разыгрались. По словам С. И. Машинского (литературовед. –
Само собой, что при столь ожесточенной борьбе за премии, выделяемые на писателей, второй раз получить ее другому литератору из одной и той же республики было проблематично, если один его земляк уже удостоился этой высокой награды годом ранее. К тому же Ленинская премия вручалась лишь раз в жизни. И писатели затосковали. Особенно москвичи и ленинградцы – по ним новая система ударила в первую очередь: вроде бы они, живущие поближе к власти, и должны были чаще всего получать от нее поощрения, а вышло совсем наоборот. А были времена, когда в один год награждались десятки литераторов, и не единожды. Да, был культ, ностальгировали некоторые, но была и личность. И личность эта нередко сама читала толстые журналы, отмечая в них не только вредные произведения (как, например, в «Звезде» и «Ленинграде»), но и достойные. Так, например, получил Сталинскую премию Виктор Некрасов за повесть «В окопах Сталинграда». А разве молодые сталинские лауреаты Юрий Трифонов и Анатолий Рыбаков не есть порождение той же эпохи щедрых награждений? И самое главное, что истинные таланты эта премия нисколько не испортила, что и показала дальнейшая литературная судьба этих выдающихся писателей.
Короче говоря, стоны недовольных дошли до адресата и привели к учреждению новой Государственной премии СССР, присуждавшейся с 1967 года. Первыми лауреатами стали Ираклий Андроников, Мирдза Кемпе, Ярослав Смеляков, Виктор Розов и другие уважаемые люди. По рангу новая премия была ниже Ленинской, вручали ее на ноябрьские праздники, а почетный знак по статуту нужно было носить после ленинского значка, но изготавливался он из того же золота 583-й пробы. Денежное содержание не десять тысяч рублей, а всего пять. Но самое главное, получать «Государыню» – так ее стали называть в узких кругах – можно было неограниченное число раз. Конечно, шестикратным писателем-лауреатом (как Симонов) или четырехкратным (как Маршак) никто не стал, а вот трижды лауреат нашелся: это Чингиз Айтматов, славный сын Советской Киргизии, получивший премию в 1968, 1977 и 1983 годах. Кроме него, из советских деятелей культуры трех премий удостоился актер и режиссер Олег Ефремов. Большая редкость!
По поводу неоднократного лауреатства Айтматова высказывались разные толки. Тут далеко ходить не надо – можно себе представить, что говорили те, кто не удостоился даже одной премии. Олесь Гончар 18 октября 1977 года отметил в дневнике: «Вечер осенний, ветер листья в парке гоняет, хлещет дождем; отблески пламени Вечного огня играют на мокрых плитах блестящего черного мрамора. Александровский сад в Москве. Темные узоры железной ограды. Шутки комитетские: “Есть Искатели, а есть соискатели… Вот ты, Чингиз, вечный соискатель” (он после нескольких премий уже идет по кино – за фильм “Белый пароход”). Рассердился. Такие шутки ему не по вкусу. Наш Комитет становится рынком, Игорек, “ученый секретарь”, ведет себя как мелкий шулер (Игорь Васильев, ученый секретарь комитета. –
Здесь будет уместно привести цитату из книги критика Станислава Рассадина «Самоубийцы», автор обозначил ее остроумным названием «Операция “Дружба народов”». Он описывает давний разговор с прозаиком Вилем Липатовым (автором саги про милиционера Анискина):
«– Ты как к Айтматову относишься?
– Мне понравился “Белый пароход”.
– То есть как? Там же в конце мальчик гибнет!
– Да, гибнет, бедняжка. И что?
– Это же не в традициях русской литературы!
– Во-первых, Айтматов вроде как киргиз. Во-вторых: а Илюшечка в “Братьях Карамазовых”? А девочка, которую растлил Ставрогин?..
– Достоевский – исключение!
– Ну, знаешь, если начнем делать такие исключения, с чем останемся?
– А, ладно. Хрен с ним, с Достоевским. Я тут на днях в ЦК был. И там один… Вот такой парень! Наш парень!.. В общем, он мне говорит: “Ну, говорит, Вилька, если бы это ты нашего русского мальчика утопил, мы бы тебе показали! А киргизский – да… с ним!”»{384}
Без комментариев.
В «Молодой гвардии» разворачивалась своя драма. Зоя Яхонтова рассказывает: «Когда издавалась повесть Чингиза Айтматова “Белый пароход”, поступило указание, что конец должен звучать оптимистически. Выход книги был под угрозой, и нам с редактором И. Гнездиловой пришлось буквально умолять автора оставить в живых героя – мальчика, который по замыслу автора погибал. Это было настоящее “выламывание рук”. Тогда еще не “забронзовевший” автор вынужден был согласиться. Сейчас вспоминать об этом стыдно»{385}. По поводу «забронзовевшего» автора вспоминается рассказ одного из современников о жалобах Айтматова на то, что мало стали публиковать его фотографий в центральной прессе. Мол, зажимают большого советского писателя.
А Олесь Гончар «контору» не бросил. Когда в 1978 году его самого выдвинули на союзную Госпремию, писатель благородно снял свою кандидатуру. «Как представил, сколько это будет разворошенных нездоровых страстей, закулисных интриг, зависти, в том числе со стороны наших земляков. Зачем это все мне? Или в этом счастье? А я не хочу участвовать в том базаре»{386}, – запись в дневнике от 10 января 1978 года. Свою «Государыню» он получил в 1982-м за роман «Твоя заря». «Сегодня голосование (на Государственные премии). “Заря” получила 100 % голосов. На этом завершается целая полоса жизни»{387}, – записал он 19 октября 1982 года. Но полоса завершилась чуть позже, к концу года, когда после вручения в Кремле дипломов и медалей лауреатам Государственной премии СССР состоялся банкет. В памяти Гончара он остался не роскошным меню, а крылатой фразой Расула Гамзатова: «Из пьющих осталось нас только двое: я и народ». И прибавить нечего…
Ну а кто заседал в Комитете по Ленинским и Государственным премиям СССР в области литературы, искусства и архитектуры при Совете министров СССР? Довольно интересные люди, среди которых были не только писатели, композиторы, художники, артисты (причем только первого ряда – из тех, кого всегда показывают по телевизору), но и влиятельные чиновники. Возьмем для примера состав комитета в 1971 году: Председатель – поэт Николай Тихонов, его заместители – Георгий Марков и Тихон Хренников (глава Союза композиторов СССР), а вот президиум, среди членов которого: кинорежиссер Сергей Герасимов, тот же Олесь Гончар, секретарь ЦК КПСС Михаил Зимянин, председатель Гостелерадио Сергей Лапин, первый секретарь ЦК ВЛКСМ Евгений Тяжельников, «живой классик» Константин Федин, министр культуры Екатерина Фурцева. У комитета даже был свой ученый секретарь. Среди сорока шести членов комитета писателей много – здесь и Чингиз Айтматов, Павел Боцу (от Молдавии), Расул Гамзатов (от Дагестана), Николай Грибачёв, Мустай Карим (от Башкирии), Вадим Кожевников, Александр Корнейчук (от Украины), Габит Мусрепов (Казахская ССР), Сергей Орлов, Максим Танк (он же Скурко Евгений Иванович, Белорусская ССР), Михаил Шолохов, Альберт Янсонс (Латвийская ССР), Яшен (он же Нугманов Камиль, Узбекская ССР) и, конечно, Мирзо Турсун-заде от Таджикской ССР{388}. Подавляющее число членов комитета сами становились в дальнейшем лауреатами этих самых премий или уже являлись таковыми.
Некоторые члены комитета получали лауреатские значки в обход регламента, то есть лезли без очереди, если можно так выразиться. Бывший заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Альберт Беляев рассказывал об одном из руководителей Союза писателей СССР, которого пытались убедить отказаться от выдвижения на Ленинскую премию. Но тот уперся: «Если захотят дать премию – дадут»{389}. И ведь дали! Свидетельство Беляева достаточно красноречиво и говорит о том, что иногда даже ЦК КПСС не мог справиться с далеко идущими запросами секретарей Союза писателей, которым не хватало и скромности, и адекватной оценки собственных произведений, и даже элементарного такта. Ведь глядя на их поведение, подчиненные воспринимали это как должное и пример для подражания. Это не способствовало укреплению авторитета премий. Стоило ли так к ним стремиться? С другой стороны, а если вдруг завтра не переизберут? И тогда уж о премии придется лишь мечтать, стоя в общей длинной очереди со всеми.
Олесь Гончар – член президиума комитета – старался подробно фиксировать в дневнике его заседания, если они касались земляков-украинцев.
23 октября 1975 года: «Продолжается сессия Лен. комитета. От Украины остался в списке единственный кандидат – Борис Олейник. И даже с этим некоторые украиножоры не могут смириться. Все время ползут с других секций слухи, что он “не находит поддержки”, что его путают со Степаном Олейником, “мало знают” и т. п. На пленуме от секции литературы пришлось докладывать мне (Марков дипломатично исчез). Рассказал шире об этом поэте, чтобы дать представление. И все же… Соловьев-Седой, разжиревший, пузатый, ехидно спрашивает: “А кто из поэтов российских этого поколения уже выдвигался?” Дали справку, что выдвигались. “А песни на его слова пишут?” Сказали, что пишут».
Интересно читается дневник Олеся Гончара, я специально не стал переводить слово «украиножоры». Да оно и не переводится, являясь синонимом слова «украинофоб». Чувствуется, насколько задет представитель Украины фактом недостаточного внимания к писателям его орденоносной республики. Ну а кто виноват-то? Столько наплодили литераторов, а страна-то многонациональная! Одной республике дашь – другая обидится. Выход напрашивается один: не надо скупиться на премии!
На заседании возникла серьезная стычка с актером Алексеем Баталовым, настаивавшим на кандидатуре мультипликатора Федора Хитрука: «Этот Хитрук, мол, это наш Дисней, международное признание, мастер несравненный, и если сопоставлять его с Олейником…» Пришлось Гончару вставать и в нерве доказывать, что «Украина уже десять лет не имела в Комитете никаких премий, и, наконец, это обидно и бестактно вот так сталкивать лбами представителей совершенно разных видов искусства». И вообще, «мы не подарки съехались здесь делить, а присуждать премии государственные, и Украина имеет права не меньше, чем любой другой»{390}. В итоге все-таки удалось вырвать «Гертруду» для поэта Бориса Олейника. Слава богу, дали.
Святую борьбу с московскими «украиножорами» Гончар не прекращал и позже: «Что-то непонятное варится на этой комитетской кухне. Сначала Михалков выступил на секции против кандидатуры франковцев и “Дикого ангела”, мотивируя это желанием избежать конкуренции, не создавать затруднений для автора “Разгона”, открыть шире ему дверь в премии. Пришлось защищать Алёшу [Коломийца] и франковцев, и здесь благородно поступил Марков: “Украине можем дать и две, это же Украина”»{391}, – 15 октября 1980 года. Ну вот, хоть одно доброе слово о председателе комитета! А «Дикий ангел» – это спектакль по пьесе Алексея Коломийца, поставленный Киевским театром имени Ивана Франко, «Разгон» – роман Павла Загребельного. Обращает внимание на себя словосочетание «комитетская кухня», весьма двусмысленное. Вероятно, автор дневника имел в виду столовую, где обслуживали членов комитета. А может, какой-то другой комитет…
Неудивительно, что работа в комитете не только отрывала немало времени и сил, но хорошо оплачивалась. Александр Твардовский рассказывал: «Сижу, свечу глазами в сталинском Комитете по Ленинским премиям. Притом не подумайте, что даром. У них порядок – “пожетонные”. Отсидел заседание – “жетон” – 15 рублей. Реплику в прениях бросил – 20 рублей. А с речью выступил – и того погуще»{392}. Если следовать приведенной Александром Трифоновичем классификации, то наибольшую зарплату за участие в работе комитета получали те, кто не уставал выступать на его заседаниях, то заваливая одного кандидата, то отстаивая другого. В общем, это было выгодное занятие: мало того что сам когда-то получишь премию, так еще и заработаешь.
Повседневная жизнь Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР в области литературы, искусства и архитектуры при Совете министров СССР, просуществовавшего с 1956 по 1992 год, сосредоточена ныне в Российском государственном архиве литературы и искусства{393}. Чего здесь только нет: штатные расписания и сметы расходов комитета, протоколы заседаний, общественного обсуждения произведений, выдвинутых на соискание премий, документы тайного голосования, стенограммы торжественных заседаний, посвященных вручению почетных знаков и дипломов лауреатов, вырезки из газет о работе комитета. Так что организовано все было на серьезном бюрократическом уровне, не подкопаешься. Чрезвычайно интересно сегодня читать личные дела лауреатов, особенно в части обоснования выдвижения на премию или отказов. Сколько там можно встретить пустословия, казенщины, особенно если дело касается награждения всякого рода конъюнктурных и сиюминутных романов и книг. Таких лауреатов тоже хватало. Но были и те, чьи имена и сегодня составляют гордость отечественной литературы.
Не менее любопытно листать личные дела тех, кто не был принят даже к рассмотрению на соискание премий, среди них есть, например, маршал Семён Буденный (за мемуары «Пройденный путь» и пятитомник «Книга о лошади»), писатели Анатолий Калинин и Владимир Тендряков. Но гораздо больше тех, кого к рассмотрению приняли, а премию не дали – это Анна Ахматова, Андрей Битов, Юрий Герман, Иван Ефремов, Римма Казакова, Лев Кассиль, Валентин Катаев, Виль Липатов, Новелла Матвеева, Юрий Нагибин, Константин Паустовский, Валентин Пикуль, Борис Полевой, Илья Сельвинский, Юлиан Семёнов, Александр Солженицын, Владимир Солоухин, Юрий Трифонов и другие. Очень достойный список! Не менее почетный, чем тот, который составили писатели, получившие заветные лауреатские значки.
Здесь грех не вспомнить мудрые слова Анны Ахматовой. Лидия Чуковская вспоминала, как они обсуждали факт того, что «Евгений Винокуров, выдвинутый на Ленинскую премию, по третьему туру не прошел, зато Исаев, бездарь, прошел». И вот что по этому поводу раздраженно сказала Анна Андреевна: «Это совершенно все равно. Ленинские премии, как и все премии на свете, выдаются, бывает, правильно, чаще – неправильно. – И добавила: – Давайте условимся раз навсегда: поэт – это человек, у которого ничего нельзя отнять и которому ничего нельзя дать»{394}. А Булгаков писал, что сами придут и все дадут. Но ведь это о прозаиках…
Для кого-то из писателей было не столь важно, получит он премию или нет, другие же активно занимались «организацией» наград для себя, заискивая перед рецензентами и критиками, выискивая союзников во властных структурах, готовых нажать на соответствующие кнопки или позвонить заинтересованным лицам. У советских чиновников это называлось «спинотехника»: пойти в баню (основное место для «решения вопросов») и попариться с веничком с нужными людьми. Это считалось нормальным делом.
Материальный стимул также оказывал свое влияние, его никак нельзя списывать со счетов: на полученное денежное выражение премии можно было приобрести машину, внести пай в жилищный кооператив. Да мало ли на что можно потратить, – были бы деньги. В конце концов, ведь не все литераторы получали зарплату в редакциях журналов или находились на руководящей работе в Союзе писателей, сулившей приличный оклад. Как иронично высказался в своей поэме «За далью – даль» Александр Твардовский: «А нет – на должность с твердой ставкой в Союз писателей пойду…» Давид Самойлов очень рассчитывал получить Госпремию: «Это бы решило… финансовые проблемы и дало бы возможность года на два-три спокойно работать над прозой, не отвлекаясь на переводы», – рассказывал он Марку Харитонову, который 23 ноября 1987 года записал в дневнике: «Вдруг позвонил Давид Самойлов, позвал приехать. Я купил две бутылки “Напареули”, поехал… Хорошо выпили, Давид стал читать стихи из своей новой книги “Горсть”. Не знаю, какие стихи, но слушать их было счастьем: голос Давида, хмель в голове, присутствие поэзии, прекрасной поверх отдельных стихов или строк…»{395} В те дни Самойлов приехал в Москву «продвигать» издание своего двухтомника, говорил, «что его выдвинули на Госпремию на будущий год, и есть шансы, что дадут». И дали – в 1988-м, за книгу стихов «Голоса за холмами». Хотя еще летом предыдущего года он сомневался: «…Заполнял документы на Госпремию. Бесполезное занятие»{396}, – из дневника от 31 июля 1987 года.
Не менее весомой была и моральная сторона вопроса. Получить Государственную премию было почетно, и хотя сам лауреатский значок весил считаные граммы, но авторитет писателя вырастал несоизмеримо, особенно в борьбе с чиновничьим засильем, что подтверждает Василь Быков: «Премия не столь уж меня обрадовала, хотя, конечно, появилась надежда – может, теперь отцепятся? Разумеется, я не рассчитывал, что уж теперь мне будет разрешено писать всё. И так, как я захочу. Но всё же… Как всегда в таких случаях, премия порадовала друзей, но и прибавила завистников – тоже, кстати, из числа друзей… Тогда же, а может и раньше, отпали некоторые издательские проблемы: в Минске выпустили четырехтомное собрание сочинений, хотя и не включили в него “одиозные” повести “Мертвым не больно” и “Круглянский мост”. Чтобы не слишком фанаберился свежеиспеченный лауреат»{397}. И, конечно, с «Государыней» можно было рассчитывать на более высокий этаж в Доме творчества в Дубулты…
Весной 1969 года в центральных газетах были обнародованы имена очередных претендентов на соискание Государственных премий СССР. Состав подобрался пестрый: Фёдор Абрамов, Виктор Астафьев, а еще Семён Бабаевский, Всеволод Кочетов, Виль Липатов и два поэта. Абрамов в письме одному из адресатов назвал такую компанию «омерзительной», написав, что «надежд на получение премии у меня мало (увы, ее далеко не всегда дают за литературу)». Предчувствие не обмануло, в этот год Абрамов остался без премии. 10 ноября он отметил: «Премию не дали. Это надо было ожидать. Макогоненко по этому поводу мне прочитал целую лекцию. С чего дадут очернителю, автору “Нового мира”? Да ведь это признать правильность линии журнала, оправдать его. А кроме того – не забывай: премии – это бизнес… Я сказал Макогоненко: дескать, речь не обо мне. А вот почему старику Ч. не дали? Почему его-то обошли? Да и разве дело это – не заметить русской литературы за год? Макогоненко засмеялся и посоветовал мне родиться чукчей или киргизом. Только не русским…»{398}
Последнее замечание известного ленинградского литературоведа профессора Григория Макогоненко подтверждает уже ранее констатировавшийся в этой главе прискорбный факт о субъективности при выборе кандидатур премируемых писателей. Особенно дорога здесь его оценка премий как «бизнеса». А раз есть бизнес, значит, имеется и прибыль, и «бизнесмены»-писатели.
Вместо Фёдора Абрамова Госпремию получил украинский поэт Андрей Малышко (видать, спасибо Гончару!). «Схватка на заседании большая, – писал Абрамову Алексей Кондратович. – Итог: шесть на шесть. Не хватило одного голоса для перевеса…» Перевес в пользу Малышко обеспечил работник ЦК КПСС, заваливший Абрамова следующей характеристикой: «У Абрамова тьма в романе такая, что ее можно ножом, как повидло, резать»{399}. Какое образное сравнение! В ЦК тоже творческих людей хватало, готовых намазать это самое «повидло» на черствый хлеб искусства…
Поделиться книгой: