Могучая крепость

— Хорошо, — снова сказал он. — Даю тебе моё слово в этом отношении. Но при одном условии, Мейкел!

— И что это за условие?

— Если с тобой — не дай Бог — что-то случится, тогда я сделаю с этими доказательствами то, что, по моему мнению, лучше всего. — Волна Грома выдержала взгляд Стейнейра так же спокойно, как только что архиепископ выдержал его. — Я сделаю всё возможное, чтобы защитить твой источник, кем бы он ни был, и я буду настолько осторожен, насколько смогу. Но я не приму что-то подобное без понимания того, что мои собственные обязанности и ответственность потребуют, чтобы я решил, что с этим делать, если тебя больше не будет рядом, чтобы поговорить. Это понятно?

— Конечно, — просто сказал Стейнейр.

— Хорошо.

На несколько мгновений воцарилась тишина, а затем Волна Грома тихо фыркнул.

— Что? — спросил архиепископ.

— Ну, мне просто пришло в голову спросить, собирался ли ты рассказать об этом Кайлебу и Шарлиен?

— Я ни в коей мере не спешу это делать, — криво усмехнулся Стейнейр. — Я уверен, что они будут уважать обязанности моего поста. Однако это не то же самое, что сказать, что они были бы рады этому. Так что, если ты не против, я просто оставлю этого спящего дракона лежать.

— На самом деле, — криво улыбнулся Волна Грома, — я думаю, что это, возможно, лучшая идея, которую я слышал за весь вечер!

VI. Церковь Святой Катрин, Переулок Свечников, Город Менчир, Княжество Корисанд.

.VI.

Церковь Святой Катрин, Переулок Свечников, Город Менчир, Княжество Корисанд.

Людей было гораздо больше, чем отец Тиман Хаскенс привык видеть в своей церкви каждую среду.

Церковь Святой Катрин всегда посещало много прихожан, особенно вечернюю мессу. И он чётко понимал (хотя и делал всё возможное, чтобы избежать при этом чувства чрезмерного удовлетворения), особенно когда совершал богослужение во время этой службы, что действительно предпочитал её утренней мессе. Писание предписывало всем людям смирение. Отец Тиман старательно пытался помнить об этом, но это не всегда ему удавалось. Он был смертен и несовершенен, как и любой другой человек, и количество присутствующих прихожан, пришедших после того, как на доске объявлений около церкви Святой Катрин объявляли, что он будет проповедовать в среду, иногда трогало его грехом гордыни. Он делал всё возможное, чтобы отбросить это неприличное чувство в сторону, но было бы нечестно притворяться, что он всегда справлялся с этим. Особенно после того, как один из его прихожан рассказал ему, что слышал, как одну из его проповедей цитировал член какой-то другой церкви.

И всё же этим утром, когда он стоял перед алтарём, прямо за оградой святилища, слушая хор за спиной и глядя на переполненные скамьи и толпу, собравшуюся у внешней стены Святой Катрин, он чувствовал себя более встревоженным, чем когда-либо за последнее десятилетие. Не потому, что у него были какие-то сомнения относительно того, что он собирался сказать — хотя он и не ожидал, что эта проповедь станет, мягко говоря, безумно популярна во всех кварталах города — а потому, что он наконец-то собирался это сказать. За эти годы ему достаточно часто затыкали рот, гораздо чаще, чем он хотел бы запомнить, предупреждая, чтобы держать рот на замке по определённым вопросам, и вызывая на ковёр всякий раз, когда он слишком близко подходил к этим ограничениям.

«И теперь, когда ты наконец-то сможешь говорить от всего сердца, Тиман, по крайней мере половина твоих слушателей решат, что ты проклятый Шань-вэй предатель, заискивающий перед оккупантами!»

Он почувствовал, что его лицо пытается скривиться, но разгладил это выражение с лёгкостью, возникшей от долгой практики. В свои пятьдесят шесть, он занимал кафедру Святой Катрин более десяти лет. Он совсем не был каким-то недавно рукоположенным младшим священником, и знал, что лучше не демонстрировать ничего, что может быть неверно истолковано даже самым изобретательными, как неуверенность или колебание. Только не за кафедрой. Стоя там, он говорил голосом самого Бога, по крайней мере, в теории. По большому счёту, Хаскенс всегда чувствовал уверенность, что Бог даст ему слова, в которых он нуждался, но он также должен был признать, что бывали времена, когда ему было трудно услышать голос Бога за посланием Церкви.

По крайней мере, на этот раз, у него не было этой конкретной проблемы. Конечно, как предупреждало само Писание в нескольких отрывках, донесение Божьего послания до паствы не всегда было лучшим способом стать популярным среди детей Божьих. У людей была склонность решать, что Бог должен быть достаточно умён, чтобы согласиться с ними… и игнорировать всё, что Он может сказать по какому-либо вопросу, если это не согласуется с их точкой зрения. На самом деле, иногда посланнику везло, если всё, что они делали — это игнорировали его.

Хорошо хоть архиепископ Клейрмант и епископ Кейси пообещали ему свою поддержку, если — когда — дела пойдут плохо. Это было совсем не похоже на отношение епископа-исполнителя Томиса к этому конкретному вопросу, хотя Хаскенс ещё не совсем понял, кто будет поддерживать их. Новый архиепископ и новый епископ Менчира и так уже подняли достаточно собственных волн, и он подозревал, что гадостей будет более чем достаточно, прежде чем они все снова благополучно доберутся до порта.

Предполагая, что они доберутся.

Когда он подумал об этом, ему пришло в голову, что это было ещё одной вещью, про которую Писание никогда не обещало, что она будет происходить всегда.

Хор приблизился к концу жертвенного гимна, и, подняв правую руку, Хаскенс начертал Скипетр Лангхорна.

— Откройте свои сердца, дети мои.

Знакомые, любимые слова литургии слетели с его языка, когда последняя нота органа последовала за голосами хора и наступила тишина. Простое предписание было тихим в этой тишине, но он почувствовал, что его утешение, как всегда, укрепило его голос.

— Мы открываем их Господу и Архангелам, которые являются слугами Его.

Многоголосый ответ пророкотал в унисон, заполняя древнюю церковь, отражаясь от почерневших от времени балок над головой.

— Давайте теперь возблагодарим Бога, который создал нас, и Лангхорна, который был, есть и всегда будет Его слугой, — сказал он.

— Это нормально и правильно так поступать.

Все эти дополнительные голоса придавали ответу дополнительную силу, но в этой силе было нечто большее, чем простые числа. Официальный ответ нёс в себе пылкость, говорил о потребности, которая выходила далеко за рамки обычного успокоения и единства мессы. Это были уже не просто слова изрядно заезженной, возможно, чересчур знакомой литургии. На этот раз, сегодня, в этой церкви, люди, стоящие за этим ответом, осознали себя детьми Божьими в мире, плавающем в пресловутом море бед. Они были напуганы и обратились — как всегда — к Матери-Церкви и её духовенству за утешением и направлением.

— Это очень правильно, согласитесь, и наш священный долг в том, что мы должны во все времена и во всех местах благодарить Тебя, о Господь, Творец и Строитель Вселенной, Боже Всемогущий. Поэтому, с Архангелом Лангхорном и Архангелом Бе́дард, и всей благословенной компанией Архангелов, мы восхваляем и возвеличиваем славное Имя Твоё; вечно восхваляя Тебя и говоря…

— Свят, свят, свят, — ответили прихожане, их голоса слились и окутали его собственный в их объединённом величии, — Господь Бог Вседержащий, небо и земля полны славы Твоей: Слава Тебе, о Господь Всевышний. Аминь.

— Аминь, — тихо закончил Хаскенс в тишине после этих громких голосов и улыбнулся, когда спокойствие его священнического призвания снова охватило его.

«Всё в порядке, — подумал он. — Что бы ни случилось, к чему бы это ни привело, всё в порядке, пока Ты пребудешь со мной».

— Садитесь, дети мои, — пригласил он, и по всей церкви зашаркали ноги и зашуршала одежда, пока они, повинуясь ему, усаживались на скамьи. Те, кто стоял у стен, конечно, этого сделать не могли, хотя он чувствовал, что многие из них прислонились спиной к твёрдой каменной кладке и древним деревянным панелям. И всё же во многих отношениях расслабление прихожан было чисто физическим. Только расслабление мышц и сухожилий, чтобы умы и души могли ещё более полно сосредоточиться на том, что должно было произойти.

Он улыбнулся и, подойдя к кафедре, открыл огромный экземпляр Священного Писания, лежавший там. Массивный том был значительно старше Хаскенса. На самом деле, он был подарен Святой Кэтрин в память о глубоко любимых матери и отце одной из немногих по-настоящему богатых семей прихода за три года до рождения его собственного отца, и даже тогда он, вероятно, стоил почти вдвое больше годового жалованья Хаскенса. Это было одно из сокровищ Святой Катрин — не массовый экземпляр, а красивое издание, написанное от руки, с украшенными буквицами и великолепными иллюстрациями, заполняющими поля и промежутки между колонками слов. Аромат свечного воска и благовоний глубоко въелся в украшенную драгоценными камнями обложку и тяжёлые, кремовые, шероховатые страницы. Когда он открыл книгу, этот аромат воспарил к Хаскенсу, как благоухание самого Бога, и он глубоко вдохнул его в свои лёгкие, прежде чем снова взглянуть на ожидающих прихожан.

— Сегодняшняя проповедь взята из пятой главы Книги Бе́дард, начиная с девятнадцатого стиха, — сказал он этому морю лиц и получил от этого некоторое дополнительное утешение. Возможно то, что текст для этой среды был взят из книги покровителя его собственного ордена, было хорошим предзнаменованием.

— Узрите, — прочёл он. — Я скажу вам великую истину, достойную всех людей и священную для Господа. Услышьте её и внемлите, ибо в Последний день потребуют отчёта вашего. Церковь создана Богом и Законом Лангхорна, чтобы быть хранительницей и учительницей человеческих душ. Она не была предназначена ни для того, чтобы служить воле Человека, ни для того, чтобы ею управляли тщеславные Человеческие амбиции. Она была создана не для того, чтобы прославлять Человека или быть использованной Человеком. Ей была дана жизнь не для того, чтобы этой жизнью можно было злоупотреблять. Она — великий маяк, лампа самого Бога, установленная на могучем холме в Зионе, чтобы быть зеркалом Его величия и силы, дабы могла она дать свой Свет всему миру и прогнать тени Тьмы. Убедитесь, что вы сохраняете дымоход этой лампы ясным и святым, чистым и незапятнанным, без пятен или грязи. Вспомните Закон, который вам был дан, волю Божью, которая приведёт вас к Нему в безопасности в последний, предельный конец времён. Охраняйте её всегда, соблюдайте Писание, и всё будет хорошо и с вами, и с детьми вашими, и с детьми детей ваших, до последнего поколения, когда вы увидите Его и Нас, Его слуг, лицом к лицу в истинном Свете, которому не будет конца.

Он посмотрел в тишину, которая внезапно стала намного более напряжённой, чем была, и улыбнулся.

— Это Мир Божий, для Детей Божьих, — произнёс он.

— Благодарение Господу и Архангелам, которые являются Слугами Его, — ответили прихожане, и он закрыл Писание, сложив руки на обнадёживающем авторитете этой могущественной книги и посмотрел на их лица.

Его прежний страх, его прежняя тревога исчезли. Он знал, что они оба вернутся, потому что он был простым смертным, а не одним из Архангелов, вернувшимся на Сэйфхолд. Но сейчас, в этот день, он наконец-то был свободен, чтобы передать послание, которое так долго горело в его сердце. Послание, которое, как он знал, горело в сердцах гораздо большего числа Божьих священников, чем те, кто носил оранжевую рясу викария, могли когда-либо подозревать.

— Дети мои, — начал он глубоким, звучным голосом, — нам не дано было жить в спокойные времена. Если, конечно, у вас нет несколько иного определения слова «спокойный», чем я смог найти в любом из моих словарей!

Его улыбка стала шире, и весёлое бормотание — но всё-таки не перешедшее в смех — пронеслось по церкви. Некоторое время он наслаждался этим, но затем позволил своей улыбке смениться более мрачным выражением лица и покачал головой.

— Нет, — сказал он тогда. — Не спокойные. Не мирные. А скорее, пугающие. И давайте будем честны друг с другом, дети мои. Это страшные времена, и не только для нас самих. Какой отец не старается изо всех сил, чтобы его дети были сыты и в безопасности? Какая мать не отдаст всё, что у неё есть, чтобы уберечь своих детей от зла? Чтобы изгнать тени кошмара и дурного сна? Чтобы перевязать все душевные раны, а также поцарапанные в детстве колени и ушибленные пальцы ног? Всё, что есть в нас, взывает, чтобы уберечь их от опасности. Чтобы защитить их. Чтобы охранять их и держать каждую угрозу далеко-далеко от тех, кого мы любим.

Тишина в церкви была глубокой, и он медленно повернул голову, окидывая взглядом прихожан, устанавливая прямой контакт с как можно большим количеством их глаз.

— Задача Матери-Церкви также состоит в том, чтобы уберечь всех своих детей от зла, — сказал он им. — Мать-Церковь — это крепость для детей Божьих, воспитанная и посвящённая Архангелами, дабы быть слугой Божьей в мире, созданная как великий учитель для Его народа. И поэтому во времена опасности — во времена чумы, смуты, бури, пожара, землетрясения… и войны — дети Божьи обращаются к Святой Божьей Церкви, как ребёнок ищет объятий отца своего во время шторма, объятий матери своей, когда ночью к ним приходит кошмар. Она наш дом, наше убежище, наш опорный камень в мире, слишком часто искажённом насилием, жестокостью и амбициями людей. Как сказала нам сама Святая Бе́дард, она — великая лампа, установленная высоко на холме, освещающая всех нас, как она освещает каждый дюйм Божьего творения отражением Его святого Света.

Он снова сделал паузу, чувствуя прихожан, чувствуя тяжесть в их глазах, когда его слова омыли их, и глубоко вдохнул.

— Сейчас одно из тех времён смуты и войны, — тихо сказал он. — Наше княжество подверглось вторжению. Наш князь упал сражённый, а вместе с ним — его сын и наследник. Мы были оккупированы заморской армией, а духовенство чуждой церкви — раскольнической церкви, отделившейся и обособленной от Матери-Церкви, находящейся с Матерью-Церковью в состоянии войны — пришло к нам с пугающими, еретическими словами. Тысячи наших отцов, сыновей и братьев были убиты в битве в Заливе Даркос или пали в бою здесь, защищая нашу собственную землю, свои собственные дома. И когда мы смотрим на эту волну катастроф, на эту барабанную дробь бедствий, мы взываем к Богу, к Архангелам — к Матери-Церкви — в поисках обещанного руководства и защиты, умоляя о внутреннем озарении, которое приведёт всех нас к Свету посреди такой Тьмы. Позволит нам как-то разобраться в этом хаосе и каким-то образом найти голос Бога среди грома.

— Я знаю, что в этом княжестве, в этом самом городе есть много людей, которые призывают нас восстать в справедливом сопротивлении, бросить вызов окружающим нас иностранным мечам и штыкам. Сбросить цепи и позор угнетения. И я знаю, что многие из вас, дети мои, разрываются, напуганы и сбиты с толку зрелищем того, как собственное священство Матери-Церкви раскалывается, разрывается на противоборствующие фракции. На фракции, которые осуждаются — и осуждают друг друга — как предатели, еретики, отступники. Одни кричат «Богохульник!», другие отвечают «Растлитель невинных!», но, если пастухи нападают друг на друга, где могут найдут истину овцы?

Он развёл руки и очень, очень нежно, благоговейно погладил огромную книгу, лежащую перед ним закрытой.

— Здесь, дети мои.

Он говорил так тихо, что тем, кто находился дальше всех от кафедры, приходилось напрягаться, чтобы расслышать его, но всё же его великолепно поставленный голос прозвучал отчётливо.

—Здесь, — повторил он. — В этой Книге. В словах Самого Бога и Архангелов, которых Он послал в мир Свой, чтобы выполнять работу Свой и нести нам Закон Свой. Вот где мы найдём истину.

— И всё же, — его голос набрал немного силы, немного энергии, — как и предупреждал нас сам Лангхорн, правда не всегда приятна для слуха. Истина не всегда приходит к нам в том обличье, которое мы бы предпочли. Она не всегда говорит нам, что мы были правы, что должно быть ошибся кто-то другой, и это не всегда безопасно. Она требует многого, и не терпит самообмана. Если мы упадём с дерева, истиной может быть ушиб, или растяжение, или сломанная конечность… или шея. Если мы не внимаем слову Божьему в мирное время, если мы игнорируем истину Его во времена спокойствия, тогда мы должны изучать её во время бури. Он пошлёт истину Свою в любой форме, в какой Он должен, чтобы мы — Его упрямые, своевольные, эгоцентричные дети — услышали её, и её форма может представлять собой чужие боевые корабли, чужие мечи и штыки, и даже «еретических» священников, навязанных нам иностранными правителями.

Тишина была такой же глубокой, такой же внимательной, как и всегда, но при этом она изменилась. Она стала… тяжелее, напряжённее. Она стала насторожённой и внимательной, затаившей дыхание, словно люди, стоявшие за этой тишиной, знали, что он собирается сказать то, что ему никогда раньше не разрешалось говорить.

— Святая Бе́дард сказала нам в сегодняшней проповеди, что Мать-Церковь не является слугой Человека. Что она не должна быть извращена и использована для тщетных, порочных амбиций этого мира. Что она должна быть сохранена без единого пятнышка или изъяна. Мы не хотим верить, что когда-нибудь она может стать чем-то другим. Что Бог когда-нибудь позволит Церкви Своей впасть во зло. Позволит Его великому светильнику стать источником не Света, но Тьмы. Мы кричим в гневе, если кто-то осмеливается сказать нам, что наши желания тщеславны. Мы клеймим тех, кто говорит нам, что такие вещи могут произойти с Матерью-Церковью, всеми мерзкими ярлыками, какие только можем придумать — богохульник, еретик, отступник, отлучённый от церкви, проклятый Богом, слуга Тьмы, отродье Шань-вэй, дитя порока… список можно продолжать вечно. И всё же, как бы это ни огорчало меня, как бы горько ни плакало моё сердце, это не «еретики» лгали нам. Это не Церковь Черис стала служанкой Шань-вэй.

— Ею стала Мать-Церковь.

Глубокий, хриплый, почти протестующий звук прокатился по толпе. Он пронизывал глубоко до костей, наполнял болью, и всё же никто, слыша его, не нашёл слов, чтобы придать этому протесту вид и форму. Никто не закричал в знак несогласия. И эта неспособность, тот факт, что протест был зачаточным, неоформленным — криком скорби, а не отрицания — многое рассказали Тиману Хаскенсу об овцах его стада.

Слёзы жгли его глаза, когда он почувствовал, как волны противоречий захлёстывают сердца его прихожан. Когда он осознал их печаль и страх, не просто перед тем, что он только что изложил им, но и перед тем, что, как они чувствовали, ещё должно было произойти, и глубокий душевный ужас, который был предвестником принятия.

— Я не единственный из священников Матери-Церкви, кто жаждал возопить против её угнетения, — сказал он им. — Не единственный из её любящих детей, чьи глаза видели, как разложение растёт и гноится в самом её сердце. Нас больше, чем вы, возможно, когда-либо предполагали, и всё же нам приказали хранить молчание. Никому не говорить, что мы видели, как растут пятна, пачкается дымоход её лампы. Притворяться, что мы не видели, как мирская власть, богатство, пышность и светская слава князей, кому поручено хранить её в безопасности и чистоте, становятся для них более важными, чем их собственный долг перед Богом и Архангелами.

Его голос становился громче, неуклонно набирая силу, тронутый обличительной силой провидца, и его тёмные глаза вспыхнули.

— Нам приказали — мне приказали — молчать обо всех этих вещах, но я больше не буду молчать. Я открою рот и скажу вам, да. Да! Дети мои, я видел всё это, и мои глаза режет от горя и разочарования. Я видел зло, скрывающееся под внешней честностью Матери-Церкви. Я видел людей, носящих оранжевые сутаны, которые отвернулись от истинного послания Бога, отдали свои сердца не Богу, но своей собственной силе и амбициям. Я видел её пленение, и слышал её крики о помощи, и горевал о её рабстве в тёмные ночные часы, как и другие, и наши сердца тяжелы, как камни, ибо если она может дать приют коррупции, то, несомненно, это может сделать кто угодно. Если она не защищена от зла, то, конечно, ничто не защищено, и у нас нет надежды. Нам не помочь, ибо мы не выполнили великого поручения Святой Бе́дард, и Церковь самого Бога была осквернена. Сама Мать-Церковь стала вратами греха, вратами для тёмного яда души Шань-вэй, и мы — мы, дети мои! — это те, кто позволил произойти этой ужасной, ужасающей метаморфозе. Своим молчанием, своим смирением, своей трусостью мы стали сообщниками её осквернителей, и не сомневайтесь ни минуты, что в конце концов нас призовут к ответу за наши самые тяжкие проступки!

— И всё же…

Его голос затих в тишине, и он позволил этой тишине задержаться. Дать ей нарасти и тяжело повиснуть, наполняя Святую Кэтрин, подобно пульсирующей грозовой туче, наполненной самим ракураи Божьим. И затем, наконец, после маленькой вечности, он заговорил снова.

— О да, дети мои… И всё же. Великое «и всё же». Великолепное «и всё же»! Потому что, в конце концов, Бог снова ниспослал нам надежду. Отправив его в самом невероятном обличье из всех. Выражаясь словами «отступника», в разделении на «раскольников» и в учении «еретиков». Я знаю, что многие из вас, должно быть, шокированы, услышав это, и встревожены. Напуганы. И всё же, когда я изучаю учение этой «Церкви Черис», я не нахожу в нём зла. Я нахожу гнев. Я нахожу бунтарство. Я нахожу осуждение и неповиновение. Но ничего из этого, дети мои — ничего из этого! — я не нахожу направленным против Бога. Или против Писания. Или против того, какой была создана Мать-Церковь и, с Божьей помощью, однажды будет снова!

— Я не скажу, что Черисийская Империя пришла к нашим берегам исключительно из любви, которую все дети Божьи призваны разделять друг с другом. Я не буду говорить вам, что мирские амбиции, соперничество князей, ссорящихся из-за безделушек и иллюзии власти, не сыграли никакой роли в том, что произошло здесь… или в том, что произошло в Заливе Даркос, когда продажные люди в Зионе послали наших сыновей и братьев уничтожить тех, кто осмелился отвергнуть их собственное разложение. Люди есть люди. Они смертны, подвержены ошибкам, несовершенны, подвержены амбициям и ненависти этого мира. Они и есть всё это. И всё же, несмотря на это, они живут в Божьем мире, и Бог может — и будет — использовать даже их слабости для Своей великой цели. И когда я смотрю на Его мир, когда я размышляю над Его словом, — руки снова нежно погладили великую книгу перед ним, — я вижу, что Он делает именно это. Я говорю вам сейчас, и ни один «заморский еретик» не вложил этих слов в мои уста, что то, что Церковь Черис говорит вам о разложении, упадке, зле «Группы Четырёх» и тех, кто служит их воле — это Божья правда, донесённая до нас в бурю войны, потому что Божья Церковь не услышала бы Его во время спокойствия. Люди в Зионе, люди, которые считают себя хозяевами Божьей Церкви, не пастухи, а волки. Они служат не Свету, а самой глубокой, самой чёрной Тьме. И они не хранители человеческих душ, а враги Самого Бога, выпущенные на свободу, чтобы навлечь погибель Шань-вэй на всех нас… если только те, кто действительно служит Свету, не остановят их и не свергнут окончательно.

— Божий меч был выпущен в мир, дети мои. Нам суждено жить в тени этого меча, и каждый из нас должен решить, где мы будем стоять, когда Его истина потребует от нас отчёта. Этот выбор стоит перед каждым из нас. Мы игнорируем его на свой страх и риск, ибо те, кто не решатся встать на сторону Света, со временем окажутся отданы Тьме. Я умоляю вас, когда вы столкнётесь с этим смутным временем, выбирайте. Выбирайте! Встаньте на сторону Бога, поскольку Бог даёт вам силу увидеть это, и приготовьтесь к предстоящему более великому и ещё более суровому испытанию.

* * *

Мерлин Атравес встряхнулся и открыл глаза, позволяя образам, записанным крошечными датчиками, установленными в церкви Святой Катрин, покинуть его. Он сидел в своём кресле в Черайасе, за тысячи миль от Менчира, чувствуя вокруг себя сонную тишину дворца, и что-то глубоко в его сердце, казалось, билось в тесной клетке синтетических композитов его груди.

Сила и страсть проповеди Тимана Хаскенса эхом отозвались в нём, движимые личной, горячей верой этого человека. Часть Мерлина даже сейчас хотела насмехаться и высмеивать эту веру, потому что, в отличие от Хаскенса, он знал о лжи, на которой она покоилась. Он знал, какой на самом деле была Адори́ Бе́дард. Знал, что во многих отношениях Жаспер Клинтан и Замсин Трайнейр были намного, намного ближе к Эрику Лангхорну, чем когда-либо мог быть кто-то вроде Мейкела Стейнейра. Он страстно желал — желал с глубиной и силой, которые даже сейчас шокировали его более, чем немного — ненавидеть Тимана Хаскенса за то, что он поклонялся массовым убийцам, таким как Бе́дард и Лангхорн.

И всё же он не мог. Он буквально не мог этого сделать и криво улыбнувшись, подумал о возвышенной иронии всего этого. Адори́ Бе́дард лично отвечала за промывание мозгов каждому колонисту, высаженному на планете Сэйфхолд, заставляя их поверить, что он или она были созданы, наделены самим дыханием жизни, в тот самый момент, когда их глаза впервые посмотрели на этот мир. Она построила всю эту ложь, кирпичик за кирпичиком. Каждое слово «Книги Бе́дард», независимо от того, написала ли она её сама или её просто приписали ей после её собственной смерти, было посвящено поддержке этой лжи, укреплению насильственной тирании Церкви.

И всё же, несмотря на всё это, именно Орден Бе́дард — такие люди, как Тиман Хаскенс и Мейкел Стейнейр — стоял во главе движения Реформистов. Именно он настоял на том, чтобы взять слова Адори́ Бе́дард и на самом деле применить их. И он же настаивал на привлечении к ответственности тех, кто испохабил достоинство Церкви.

Мерлин Атравес не собирался совершать ошибку, предполагая, что любой, кто поддерживал Церковь Черис, автоматически поддерживал и Черисийскую Империю. Мир — и работа человеческого сердца — были слишком запутанными, слишком сложными для управления с таким простым параллелизмом. Тем не менее, Мерлин также знал, благодаря уникальной информационной картине, которую давали ему его СНАРКи, что гнев против разложения «Группы Четырёх» никогда не ограничивался только Королевством Черис. Даже он не смог в полной мере оценить силу этого гнева, которая бурлила под поверхностью, под которой принуждающая сила Церкви — и особенно Инквизиции — его удерживала. Невидимым и неслышимым, там, где не разрешалось оспаривать авторитет и власть тех, кто сделал себя хозяевами Церкви.

Были и другие, похожие на Хаскенса. Мерлин знал это с самого начала этой борьбы. Он никогда не сомневался, что они потребуют права высказывать о том, что они думают и чувствуют насчёт Церкви Черис, но он знал, что они осознают зло, которое поразило Храм. Он надеялся, что они обретут свои голоса, когда удушающая рука Инквизиции будет снята с их губ, и он был глубоко удовлетворён, когда имя Тимана Хаскенса возглавило список подтверждённых приходских священников во время первого официального объявления Клейрманта Гейрлинга в качестве архиепископа Корисанда. Неизвестно, осознавал ли это сам Хаскенс, но СНАРКи Мерлина давным-давно открыли ему, что настоятель церкви Святой Катрин был одним из самых уважаемых священников во всём Менчире. И на это была причина, причина, по которой Хаскенс заслуживал всяческого уважения, которое оказывали ему прихожане столицы Корисанда, и не только потому, что он был одарённым проповедником. Конечно, он таким и был, но истинная причина, по которой его так уважали — даже любили — заключалась в том, что только самый слепой или самый циничный из людей мог отрицать интеллект, честность и безграничную любовь, которые наполняли этого Божьего человека.

«Он тоже человек Божий, — подумал теперь Мерлин. — Прошедший через призму Церкви Господа Ожидающего или нет, Хаскенс действительно нашёл свой собственный путь к Богу. Как он сам говорит, он не единственный священник в Корисанде, который увидел коррупцию в Зионе, но, чёрт возьми, в Менчире нет другого человека, который мог бы увидеть её более ясно… или осудить её более бесстрашно. И если бы я когда-нибудь усомнился в том, что Бог действительно существует, то, найдя такого человека в церкви посреди Менчира, из всех мест, доказал бы, что он есть.»

Человек, который когда-то был Нимуэ Албан, снова покачал головой, а затем, хотя ему больше никогда не нужен был кислород, сделал глубокий и очищающий вдох.

— Хорошо, Сыч, — пробормотал он. — Теперь давайте посмотрим на записи из Менчирского собора. Я сомневаюсь, что архиепископ Клейрмант сможет превзойти такое, но давай дадим ему шанс попробовать.

— Конечно, лейтенант-коммандер, — послушно ответил далёкий ИИ, и Мерлин снова прикрыл глаза.

КФИХ «Ледяная Ящерица», Город Юй-Шай, Провинция Швэй, Империя Харчонг.

.VII.

КФИХ «Ледяная Ящерица», Город Юй-Шай, Провинция Швэй, Империя Харчонг.

— Добро пожаловать на борт, милорд.

— Спасибо, капитан…? — ответил Филип Азгуд, приподняв бровь, в ответ на поклон коренастого бородатого мужчины в форме Флота Империи Харчонг, который ждал его у находящегося на борту конца сходней.

— Юйтайн, милорд. Капитан Флота Его Императорского Величества Горджа Юйтайн, к вашим услугам. — Офицер снова поклонился, более низко, с той особой витиеватостью, на которую, казалось, действительно был способен только харчонгец.

— Спасибо, капитан Юйтайн, — повторил граф Корис, подтверждая представление, и улыбнулся с искренней, хотя и усталой благодарностью.

Это был не первый его визит в Юй-Шай, и в первый раз он не очень-то интересовался городом. Его беспокоили не горожане, а городская и провинциальная администрация, обладавшие всеми признаками высокомерия и невыносимого чувства превосходства, присущего всем харчонгским бюрократам. Неизменная бюрократия, которая управляла Империей, была высококвалифицированной. При правильной мотивации она могла совершать удивительные подвиги с поразительным мастерством и эффективностью. К сожалению, она была в равной степени коррумпирована, и это умение и эффективность, как правило, исчезали, как снег летом, если не предлагались надлежащие «спонтанные подарки». Тот факт, что он и его королевские подопечные были немногим больше, чем политическими беглецами — и к тому же беглецами, которые находились очень, очень далеко от дома — означал, что местные чиновники ожидали значительно более щедрых «подарков», чем обычно, а Филип Азгуд имел органическое неприятие к тому, чтобы его «доили».

Этот капитан Юйтайн, однако, был чем-то другим. Корис узнал тип, который он достаточно часто видел дома, в Корисанде — профессиональный моряк, за плечами которого было несколько лет тяжёлой морской службы, и явное отсутствие терпения к бюрократам, которые сразу же вымогали у графа все марки, какие только могли. Корис сомневался, что Юйтайн сморщил бы нос от возможности изредка получить несколько дополнительных марок. Возможно, он даже был бы не против небольшой разумной контрабанды — или, во всяком случае, не против того, чтобы смотреть в другую сторону, в то время как кто-то другой занимался контрабандой. Но любая продажность с его стороны была бы не более чем поверхностной, если только Корис не ошибся в своей догадке, а его компетентность — и его собственная уверенность в этой компетентности — были очевидны.

Это было хорошо, а проблеск юмора, который граф, казалось, заметил в глазах Юйтайна, был ещё одним хорошим знаком. Если Корис не ошибся, капитану Юйтайну понадобится хорошее чувство юмора — и вся эта компетентность — в следующие несколько дней. Здесь, у доков, под прикрытием волноломов и прибрежных построек, дул ледяной ветер. Когда они покинут порт, станет ещё холоднее. Была причина, по которой прогулка на галере через залив Долар в разгар зимы в Западном Хевене не предвещала ничего хорошего. Однако то, что ожидало его по прибытии в порт Фейрсток, в имперской провинции Меленсат, обещало быть ещё менее приятным.

Корис прекрасно понимал это, но всё же, после более чем месячного путешествия в карете и верхом, мысль о том, чтобы провести три или четыре пятидневки на борту корабля, была положительно заманчивой. Конечно, палуба под его ногами могла закачаться, и, возможно, довольно сильно, по крайней мере один раз за время плавания. Но Филип Азгуд родился и вырос в островном княжестве. Он рано обнаружил, что на самом деле был очень хорошим моряком… и он только что ещё раз убедительно доказал, что не был хорошим наездником. На самом деле, ему потребовалось всё его самообладание, чтобы сдержать себя и не размять свой ноющий зад.

— Я могу сказать, что до сих пор у вас было не очень спокойное путешествие, милорд, если вы простите мне мои слова, — заметил Юйтайн, чьи карие глаза слегка блеснули, когда он посмотрел на грязные сапоги Кориса и чуть кривоногую позу. — «Ледяная Ящерица» совсем не прекрасный круизный лайнер, и я боюсь, что в это время года она, скорее всего, также оправдает своё имя, как только мы потеряем из виду сушу. Но мы не отплывём до завтрашнего утреннего прилива, так что, если вы соблаговолите погрузить свою поклажу на борт, вы сможете хотя бы одну ночь хорошенько выспаться, пока мы пришвартованы к причальной стенке. Если уж на то пошло, — он мотнул головой в сторону освещённых лампами окон таверны в конце пристани, — в «Медном Чайнике» накрыт хороший стол, а позади имеется приличная купальня. Человек, проведший последние несколько пятидневок в седле, может решить, что хорошая, горячая, дымящаяся ванна будет лучшим способом начать свой вечер.

— Он действительно мог бы, капитан, — согласился Корис с улыбкой, которая была ещё более благодарной, и оглянулся через плечо на такого же измученного путешествием слугу, следовавшего за ним по пятам.

Робейр Сибланкет был высоким, худым мужчиной, возрастом вероятно, около пятидесяти лет, с сутулыми плечами, каштановыми волосами, тёмными глазами и густой, но аккуратно подстриженной бородой. Он также мог похвастаться длинным носом и обычно мрачным выражением лица. Он выглядел, если быть предельно честным, как человек, склонный к навязчивым переживаниям, о котором никто никогда не слышал, чтобы он рассказывал шутки, но он был компетентным, хотя иногда и чрезмерно суетливым, камердинером, и он также был корисандийцем. Это было не второстепенным соображением, когда Корис нанял его после того, как капитан Жоэл Хэрис благополучно доставил графа и двух его королевских подопечных в Юй-Шай для их первого визита в город, по пути в Дельфирак. О том, чтобы взять с собой слуг на борт тесной торговой галеры «Крыло» не могло быть и речи, учитывая их скромные личности для прикрытия, и Корис сразу по нескольким причинам был рад нанять Сибланкета, когда харчонгское агентство по найму предложило его ему. Акцент этого человека был утешительным напоминанием о доме, а его компетентность — более чем в одной области — была более чем желанной в течение долгих, утомительных пятидневок с тех пор, как Корис нанял его.

— Да, милорд? — спросил теперь Сибланкет, правильно истолковав взгляд своего работодателя.

— Я думаю, что совет капитана Юйтайна превосходен, — сказал Корис. — Я полностью намерен воспользоваться той горячей ванной, о которой он только что упомянул. Почему бы тебе не пойти и не погрузить наше снаряжение на борт? Если у меня есть сухая смена одежды, распакуй её и отнеси в… «Медный Чайник», не так ли, капитан? — Юйтайн кивнул, и Корис снова повернулся к Сибланкету. — Принеси её, чтобы мне было что надеть, и если кухня выглядит так хорошо, как сказал капитан Юйтайн, тогда закажи для меня ужин.

— Конечно, милорд.

— И не забудь про смену одежды для себя тоже, — предупредил Корис, подняв указательный палец и помахав им в направлении камердинера. — Я полагаю, что ты так же замёрз, как и я, и уверен, что у них есть не одна ванна.

— Да, милорд. Благодарю.

Обычное выражение лица Сибланкета заметно просветлело, но Корис просто отмахнулся от его благодарности.

— А теперь, капитан, — сказал граф, возвращая своё внимание к Юйтайну, — Пожалуйста, не сочтите меня грубым, но чем скорее я залезу в вашу горячую ванну, тем лучше. И хотя я уверен, что «Ледяная Ящерица» — превосходное судно, я также собираюсь провести довольно много времени в качестве вашего гостя. Я уверен, что у нас будет слишком много времени, чтобы узнать друг друга отсюда и до Фейрстока.