Могучая крепость

V. Архиепископский Дворец, город Теллесберг, Королевство Черис.

.V.

Архиепископский Дворец, город Теллесберг, Королевство Черис.

— Ещё бокал, Бинжамин? — предложил архиепископ Мейкел Стейнейр, стараясь дотянутся и взять графин с бренди, и многозначительно изогнув подёрнутую сединой бровь.

— Я полагаю, в данных обстоятельствах, это не повредит, Ваше Высокопреосвященство, — согласился Бинжамин Райс, барон Волны Грома.

Барон был крупным мужчиной с совершенно лысой головой и мощным носом, который поднялся с самых низов до своего нынешнего положения в Королевском Совете Старой Черис. Хотя князь Нарман Изумрудский официально стал Имперским Советником по Разведке, Волна Грома был главой шпионской службы короля Хааральда до того, как Кайлеб взошёл на Черисийский трон, и продолжал занимать почти наверняка самую чувствительную из разведывательных должностей новой Черисийской Империи. Он занимал эту должность, потому что был очень хорош в том, что делал, хотя недавно приобрёл некоторые преимущества, о существовании которых раньше и не мечтал.

Они со Стейнейром сидели в кабинете священнослужителя на третьем этаже Архиепископского Дворца, расположенного рядом с Теллесбергским Собором, слушая фоновые звуки погружённого во мрак города через открытые окна кабинета. Ночь была относительно прохладной — во всяком случае, для октября в Теллесберге — что было облегчением после дневной жары, а городские шумы этим поздним вечером были приглушёнными. Конечно, они никогда полностью не стихали. Не в Теллесберге, городе, который никогда по-настоящему не спал. Но они определённо уменьшались по мере того, как сгущалась ночь, и дворец был достаточно далеко от вечно работающих на полную мощность доков, чтобы шумы продолжали приглушаться расстоянием.

Официальная резиденция архиепископа располагалась в величественном парке площадью чуть менее трёх акров, поросших лесом и прекрасно озеленённых, которые сами по себе стоили немалого состояния, учитывая цены на недвижимость в Теллесберге. Сам по себе дворец был великолепным зданием, построенным из мрамора золотистого Армакского оттенка, и задуманным так, чтобы быть домом одному из архиепископов Матери-Церкви в великолепии, соответствующем его высокому посту, но вкусы Стейнейра были несколько проще, чем у большинства предыдущих прелатов Старой Черис. Например, великолепная мебель, которой его непосредственный предшественник обставил этот кабинет, была убрана при вступлении Стейнейра в должность. Он заменил её мебелью, которую он и Ардин Стейнейр, его умершая много лет назад жена, собрали за время их совместной жизни. Вся она обладала достаточным вкусом, но также было старой, удобной и (само собой) очень любимой.

В данный момент Стейнейр полулежал, откинувшись на откидывающуюся спинку кресле, которое его жена Ардин заказала для него вскоре после того, как он был рукоположен в сан епископа. С тех пор он приводил его в порядок по крайней мере дважды, и, судя по состоянию ткани, скоро ему придётся оббивать его заново. Причина, по которой он собирался это сделать (на этот раз), лежала, удовлетворённо свернувшись калачиком у него на коленях, мурлыча от счастливого собственничества. Белоснежная кото-ящерица, чьи когти разорвали обивку когтеточки в форме кресла, которой его так любезно снабдили — и которую тоже звали Ардин, несмотря на то, что он был самцом — явно не сомневалась в том, кто кому принадлежит, что бы там ни думали глупые люди.

Теперь Ардин-ящерица прервался на полумурке и поднял голову, чтобы неодобрительно взглянуть на Стейнейра, так как архиепископ наклонился достаточно далеко в сторону, чтобы долить ещё бренди в предложенный Волной Грома бокал. К счастью для представления кото-ящерицы о правильной организации Вселенной, процесс наполнения бокала не занял много времени, и анатомия его матраса относительно быстро вернулась в соответствующее положение. Ещё лучше было то, что руки, которые были отвлечены от своей обычной функции, возобновили свои послушные поглаживания.

— Такое облегчение осознавать, что духовный пастырь Империи сделан из такого сурового материала, — сухо заметил Волна Грома, указывая бокалом на большие, сильные руки, ритмично поглаживающие шелковистую шкуру кото-ящерицы. — Мне бы не хотелось думать, что вами можно легко манипулировать… или, Боже упаси, вы так легко подчиняемы!

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — ответил Стейнейр с безмятежной улыбкой.

— О, конечно, нет! — фыркнул Волна Грома, а затем позволил новому глотку бренди прокатиться по своему языку и направил его медовый огонь вниз по горлу. Он некоторое время наслаждался этим ощущением, но затем выражение его лица посерьёзнело, так как он вновь обратил своё внимание к истинной причине сегодняшнего вечернего визита.

— Я понимаю логику планирования твоих поездок, Мейкел, — сказал он серьёзно, — но я бы солгал, если бы сказал, что у меня нет некоторых существенных оговорок по этому поводу.

— Я не понимаю, как человек, на которого возложены твои обязанности, может чувствовать себя по-другому. — Стейнейр слегка пожал плечами. — На самом деле, во многих отношениях, я бы и сам предпочёл остаться дома. И не только из-за возможных затаившихся убийц, или каких-нибудь ещё более повседневных опасностей, связанных с поездкой, или даже из-за того, что по моим ощущениям я проведу довольно много времени в невыразимой скуке. — Он поморщился. — С другой стороны, даже учитывая все эти причины, по которым я должен оставаться дома, я всё равно не могу оправдать свой отказ от поездки. Во-первых, потому что это моя духовная ответственность как Архиепископа Церкви Черис. У нас было более чем достаточно отсутствующих архиепископов, которые посещали свои архиепископства на один-два месяца каждый год! Дети Божьи заслуживают лучшего, чем это, и я намерен сделать всё возможное, чтобы они это получили.

Губы Стейнейра сжались, а глаза потемнели. Волна Грома лучше других знал, что Мейкел Стейнейр был одним из самых мягких по натуре людей, которых когда-либо рождала человеческая раса. Однако в этот момент, глядя в эти глаза, видя выражение его лица, он ещё раз осознал, какая огромная пропасть лежит между словами «мягкий» и «слабый».

— И даже если бы это было неправдой — а это так, и ты знаешь это так же хорошо, как и я, — продолжил Стейнейр через мгновение, — абсолютно необходимо, чтобы люди за пределами Старой Черис увидели лицо, которое можно было бы связать с моим именем. Или, скорее, с занимаемым мной постом. Пройдёт не так уж много времени, прежде чем «Группе Четырёх» удастся провести контратаку. Когда это произойдёт, Церковь Черис столкнётся с первым настоящим испытанием своей силы и стабильности. И, честно говоря, в данный конкретный момент, степень этой силы и стабильности до сих пор остаётся неизвестной величиной. Я уверен в положении Церкви здесь, в Старой Черис, и я с оптимизмом смотрю на Изумруд и Чизхольм, учитывая мою переписку и… другие разведывательные каналы доступные нам. Но было бы ужасно несправедливо, по отношению к таким людям, как архиепископ Фейрмин в Изумруде или архиепископ Павел в Чизхольме, ожидать, что они будут твёрдо стоять на своём перед лицом такой бури, какая надвигается — и поддерживать в этом своё собственное духовенство — не имея как минимум возможности встретиться со своим архиепископом лицом к лицу.

— Я сказал, что понимаю логику, — указал Волна Грома. — Но я, возможно, просто немного больше сосредоточен на вероятности заказного убийства, чем ты. Я знаю, что ты возьмёшь с собой собственных гвардейцев, и, честно говоря, тот факт, что ты будешь движущейся мишенью, на самом деле сделает любую скоординированную атаку, подобную той, что была предпринята на Шарлиен, более трудной для организации. Однако это по-прежнему может случится, Мейкел, и я буду очень не рад этому, пока ты не окажешься либо в безопасности под присмотром Мерлина в Чизхольме, либо здесь, где за тобой смогу присматривать я. Есть слишком много людей, даже полностью исключая «Группу Четырёх», которые очень-очень хотели бы видеть тебя мёртвым прямо сейчас. Однако, если будет по-моему, они будут продолжать разочаровываться в этом отношении, если ты не будешь слишком сильно возражать.

Он бросил на архиепископа строгий взгляд, который превратился во что-то более похожее на сердитый, когда Стейнейр ответил на него с полным спокойствием. Секунду или две они смотрели друг на друга, и первым прекратил борьбу Волна Грома.

— Однако в дополнение к этой небольшой теме, вызывающей беспокойство, — продолжил он, — то, что ты так долго будешь находишься вне Королевства, вызовет свою порцию проблем, которые не связаны напрямую с Церковью — или любыми потенциальными убийцами — в любом случае, и ты это знаешь. Начать с того…

Он постучал указательным пальцем по мочке правого уха, и Стейнейр кивнул, с более серьёзным, чем раньше выражением лица. Как и у Волны Грома, в его собственном ухе находилась почти невидимый вкладыш одного из скрытых коммуникаторов Мерлина Атравеса. Барон стал одним из самых первых кандидатов на его получение среди тех, кого добавили в Кайлебовский «внутренний круг», когда Мерлин предоставил эти устройства после того, как попытка убийства Шарлиен так ужасающе близко подошла к успеху.

За почти пять месяцев, прошедших с момента покушения, Стейнейр с Волной Грома привыкли ко многим преимуществам, которые предоставляли коммуникаторы. На самом деле, архиепископ часто думал, что Волна Грома находит эти преимущества даже большими, чем он сам, что было неудивительно, учитывая природу обязанностей барона. Как священник, Стейнейр не мог быть полностью доволен степенью вторжения в жизни других людей, которую сделали возможными СНАРКи Мерлина, но он также знал, что Мерлин, с решительного одобрения Кайлеба и Шарлиен, настроил «фильтры» (Чтобы это не означало, это всё ещё было предметом, выходящим далеко за рамки нынешнего понимания Стейнейра), чтобы максимально ограничить её. Если уж на то пошло, и несмотря на тот факт, что любой человек мог бы соблазниться практической целесообразностью после того, как потратил столько времени, сколько Волна Грома потратил на управление всеми черисийскими шпионскими сетями, Стейнейр достаточно доверял честности барона, чтобы не проводить слишком много ночей без сна, беспокоясь о том, чью приватность он мог нарушать. Он знал, что барон обычно проводил по крайней мере час каждый вечер, совещаясь с Сычом и просматривая разведывательную информацию за день, но он также знал, что тот был более чем доволен тем, что оставил фактический мониторинг различных разведывательных платформ на усмотрение компьютера. Если Волна Грома и смотрел на что-то, то только потому, что это соответствовало параметрам, которые он определил Сычу — параметрам, заданными с целью гарантировать, что это было действительно важно — а не из-за какого-либо вуайеризма.

К сожалению, других людей в Старой Черис, которые были допущены к уровню информации, доступной им двоим, можно было пересчитать буквально по пальцам одной руки. (Предполагая, что Ардин был готов отказаться от одной из рук Стейнейра достаточно надолго, чтобы выполнить вычисления.) Фактически, единственными людьми, на данный момент снабжёнными такими устройствами связи, были сам Стейнейр, Волна Грома, доктор Ражир Маклин в Королевском Колледже; адмирал сэр Доминик Стейнейр, барон Каменного Пика (и брат Мейкела Стейнейра), сэр Эдвирд Хоусмин, который, несомненно, был самым богатым подданным Черисийской Империи, и отец Жон Биркит, настоятель монастыря Святого Жерно. Были и другие, кого Стейнейр отчаянно хотел бы добавить в этот список, но это решение зависело не только от него, Кайлеба или Шарлиен. И, несмотря на собственное нетерпение, ему пришлось согласиться с первоначальным решением Кайлеба устроить всё таким образом. Как бы часто это ни сводило с ума, он был готов признать непреодолимую силу аргументов в пользу того, чтобы действовать с почти безумной осторожностью там, где речь шла о расширении внутреннего круга.

«Это, пожалуй, единственное, что позволяет мне сохранять подобие терпения по отношению к Жону и остальному Братству, — напомнил он себе. — Однако правда в том, что кто-то должен быть этим предостерегающим голосом. И давай будем честны с самими собой, Мейкел. На данный момент гораздо важнее, чтобы мы не распространялись об этом тем, кому, как в конце концов окажется, мы всё-таки не можем доверять, чем добавлять в список всех, кого хотели бы».

— Доминик уже за пределами Королевства, — продолжил Волна Грома, — Хоусмин прямо сейчас в значительной степени привязан к своему литейному цеху — который, как я мог бы отметить, на случай, если это вылетело у тебя из головы, является лучшим из всех на одиннадцать сотен миль от того места, где мы сейчас находимся — а отец Жон примерно так же близок к отшельнику, как кто-то, живущий в центре Теллесберга. Поэтому, когда ты покинешь Королевство, у императора или императрицы останется прямой доступ только ко мне и Ражиру, здесь, в столице. Ражир вообще не является членом Совета — по крайней мере, пока — и, если быть предельно откровенным, у меня нет такого влияния на Рейджиса, как у тебя. Мы с ним друзья и коллеги, и он доверяет моему суждению во многих конкретных областях. Но у меня и близко нет такого статуса, как у тебя с ним. Или с остальными членами Совета, если уж на то пошло. Если они направятся в каком-то неправильном направлении, я не смогу обуздать их так, как смог бы ты.

— Согласен.

Стейнейр кивнул, а его глаза на мгновение потемнели. Волна Грома был совершенно прав относительно своего влияния на сэра Рейджиса Йеванса, графа Серой Гавани и Первого Советника Королевства Старой Черис. Эти двое знали друг друга буквально почти с мальчишества и безоговорочно доверяли друг другу. И всё же это была не единственная причина, по которой Серая Гавань так глубоко доверял суждениям архиепископа Мейкела Стейнейра.

«Точно так же, как это не единственная причина, по которой я даже не подумал о том, чтобы предложить добавить Рейджиса во „внутренний круг“, — подумал он со следом лёгкой грусти, а затем поморщился от собственной порочности. — Для архиепископа действительно довольно глупо сожалеть о глубине личной веры первого советника королевства», — строго сказал он себе.

Возможно, так оно и было, но в некоторых смыслах он сожалел об этом, и он был слишком честен с самим собой, чтобы это отрицать, особенно в уединении своих собственных мыслей. Как и любой другой живой сэйфхолдиец, Серая Гавань воспитан Церковью Господа Ожидающего, и, несмотря на жгучую ненависть к «Группе Четырёх» и другим людям, которые развратили эту Церковь, его вера была глубокой. Она была абсолютно важной частью того, кем он был, и тем, что делало его таким сильным и благородным человеком.

И именно она была причиной того, почему сэру Рейджису Йевансу никогда нельзя будет рассказать правду об «Архангеле Лангхорне» и всей извращённой лжи, на которой покоилась Церковь Лангхорна. Это уничтожило бы его. А может быть, и нет. Он был сильным человеком, и его вера была сильной. Он мог бы пережить этот шторм… но Стейнейр был уверен, что борьба была бы ужасной. По крайней мере, она ввергла бы его в мучительный кризис совести, который мог бы парализовать сильную, уверенную решительность, которая была такой неотъемлемой его частью — ту основу, которая делала его таким выдающимся в его нынешнем положении.

Лично сам Стейнейр вознёс бы глубокую, искреннюю благодарственную молитву, если бы это было всё, чем нужно было расплатиться за самого результативного первого советника, который служил Королевству Черис, за последние два поколения. Возможно, это было недальновидно с его стороны как архиепископа, но он был священником задолго до того, как стал епископом, и каждую ночь молился о том, чтобы «государственные дела» никогда не стали заботить его больше, чем отдельные души. И всё же священник внутри него ужасно боялся, что первый советник — это ещё не всё, чего им это стоило… и в этом факте заключался микрокосм истинного затруднения Мейкела Стейнейра как Божьего человека.

У Стейнейра не было сомнений в том, что Бог должен был признать силу и страсть веры такого человека, как Рейджис Йеванс, однако эта вера была искажена теми самыми людьми, которым было поручено воспитывать его душу. Как однажды сказал сам Стейнейр Мерлину Атравесу, Бог может многого требовать от некоторых Своих слуг, но кем бы Он ни был, Он не был глуп. Он никогда бы не осудил такого человека, как Рейджис, за то, что он верил так, как его учили верить.

И всё же, когда — и как — Стейнейр и другие, подобные ему, знавшие правду, провозгласят её? Этот день должен был в конце концов наступить. В конечном счёте, вера не может основываться на преднамеренной лжи, и те, кто знал, что ложь была сказана, должны будут разоблачить её. Но как? Когда? И какой ценой для тех, кто был воспитан так, чтобы верить в ложь? Несмотря на свою собственную веру, Мейкел Стейнейр ни мгновения не сомневался, что, когда правда будет рассказана, найдётся много тех, кто решит, что и Сам Бог тоже должен быть ложью. Он боялся этого момента, боялся возможной цены для всех этих душ, но всё же знал, что это в любом случае должно быть сделано. Точно так же, как он знал, что религиозный конфликт, который этот раскол вызовет к жизни, по всем статьям затмит нынешний.

Вот почему они сначала должны были уничтожить «Группу Четырёх» и разорвать железную хватку Церкви Господа Ожидающего, держащую всё на Сэйфхолде.

Что, в свою очередь, вернуло его обратно к проблеме его собственного предстоящего отплытия и дыры, которая останется в Совете.

— Сказать по правде, Бинжамин, на самом деле я не очень беспокоюсь о Рейджисе, — сказал он. — В конце концов, это не значит, что нам с тобой пришлось тратить всё наше время на то, чтобы «направлять его» на то, что, как мы знаем, хотят сделать Кайлеб и Шарлиен. Я имею в виду, что он уже делает это, и, видит Бог, он достаточно часто демонстрировал, насколько он на самом деле компетентен. Кроме того, существуют практические ограничения на количество «управления», которое мы могли бы сделать. Если только ты не хочешь встать посреди следующего заседания Совета и объявить, что ты «слышишь голоса»?

— Навряд ли! — фыркнул Волна Грома.

— Ну, такие вот дела, когда ты подумаешь об этом. — Стейнейр снова пожал плечами. — Рейджис не из тех, кто бросается в каком-то особом от других направлении, по крайней мере, не обсудив это сначала с остальными членами Совета. Когда случится так, что ты подумаешь, основываясь на чём-то, что ты знаешь, чего он не знает и он вот-вот совершит ошибку, тебе просто придётся сделать всё, что в твоих силах. В любом случае, на твоём месте я бы не стал настаивать на этом слишком сильно, пока у тебя не будет возможности обсудить это напрямую с Кайлебом и Шарлиен. Вполне может быть, что если мы все соберёмся с мыслями, то сможем придумать какой-нибудь способ… скажем так, обуздать его энтузиазм. А, зная Рейджиса, даже если мы не сможем найти способ сделать это, он вряд ли сделает что-нибудь глупое или достаточно рискованное, чтобы породить реальную опасность.

— Наверное, ты прав насчёт этого, — признался Волна Грома. — Нет, ты прав насчёт этого. И всё же мне действительно не нравится, что Двор в Черайасе устроен таким образом, — он поморщился. — Я уверен, что Зелёная Гора и королева-мать Элана чувствовали себя примерно так же, когда Двор был здесь, в Теллесберге, и я знаю, что нам всем придётся привыкнуть к этому, но это не значит, что мне это нравится.

— Нет, не значит, — согласился Стейнейр. — На самом деле, огромная дистанция — и то, что сообщениям требуется много времени, чтобы преодолеть расстояние между разными её концами, по крайней мере открыто — это самая большая слабость Империи, и мы все это знаем. Я почти уверен, что «Группа Четырёх» тоже знает об этом, и я полагаю, кто-нибудь умный, вроде Трайнейра и Клинтана, сделает всё возможное, чтобы воспользоваться этим преимуществом. Конечно, — Стейнейр обнажил зубы в совершенно не подходящей на архиепископа улыбке, — они не знают всего, не так ли? Мы можем сидеть здесь и беспокоиться о том, как «управлять» Рейджисом, но они понятия не имеют о том факте, что ты или я можем обсудить ситуацию «лицом к лицу» с Кайлебом и Шарлиен в любое время, когда нам нужно!

— И это становится ещё больше расстраивающим, когда мы не можем поговорить с кем-нибудь ещё в любое время, когда нам нужно, — прорычал Волна Грома, и архиепископ усмехнулся.

— В Писании говорится, что терпение — одна из божественных добродетелей, — заметил он. — Интересно, что так же говорят и все другие религии, о которых мы читали с Сычом. Так что ты не получишь от меня большого сочувствия только потому, что это добродетель, которой тебе явно недостаёт, Бинжамин!

— Я надеюсь, ты найдёшь это таким же забавным, когда будешь сидеть на галеоне во время штиля посреди Чизхольмского Моря, — ответил Волна Грома, сверкая своими тёмными глазами. — Терпение, я имею в виду.

— Я почему-то подозреваю, что попадание в штиль в Чизхольмском Море будет одной из наименьших моих проблем в середине зимы, — иронично усмехнулся Стейнейр. — По какой-то причине мне посоветовали прихватить с собой побольше чая из физалиса.

Блеск в глазах Волны Грома превратился в весёлое фырканье. Чай, заваренный из листьев физалисного дерева, которое достигало высоты около десяти футов и произрастало практически в любом климате, был обычным лечебным сэйфхолдийским средством для лечения морской болезни.

— Возможно, эта мысль покажется тебе забавной, — строго сказал Стейнейр, — но я сомневаюсь, что буду чувствовать то же самое, когда мы будем смотреть на волны высотой со шпиль собора!

— Вероятно, нет, — признал Волна Грома с усмешкой. Он откинулся на спинку стула и несколько мгновений потягивал бренди, затем снова посмотрел на Стейнейра.

— А Нарман? — спросил он. — Ты спрашивал отца Жона по его поводу в последнее время?

— Вообще-то нет, — признался Стейнейр. — По правде говоря, я всё ещё в раздумьях. Я понимаю, насколько ценным может быть Нарман, но на самом деле я ещё недостаточно хорошо его понимаю — как человека, а не просто князя — чтобы чувствовать себя комфортно, предсказывая, как он отреагирует на всю правду.

— Он достаточно хорошо справился с версией, что «у Мерлина бывают видения», — отметил Волна Грома.

— Как и Рейджис, — возразил Стейнейр. — О, не пойми меня неправильно, Бинжамин. Если и есть кто-то… скажем так, достаточно гибкий в умственном отношении, чтобы принять правду, то это должен быть Нарман. И я очень склонен верить, что Мерлин — и Кайлеб, если уж на то пошло — правы в том, где он сейчас разместил свои основные привязанности. Может быть, проблема просто в том, что Изумруд так долго был врагом. Я имею в виду, что, возможно, у меня есть какое-то автоматическое предубеждение по отношению ко всему изумрудскому, включая самого князя Изумруда. Я так не думаю, но это не значит, что у меня его нет. Мне просто… неуютно в собственных мыслях о том, насколько… стабильна его лояльность. Нет, это неподходящее слово. — Архиепископ взмахнул рукой с выражением человека, непривычного к тому, что он не может точно выражать свои мысли. — Я думаю, всё сводится к тому, что у меня не получилось провести с ним достаточно много времени, чтобы почувствовать, что я действительно его знаю.

— Что ж, это достаточно справедливое замечание, — признал Волна Грома. Князь Нарман провёл в Теллесберге не более полутора месяцев, прежде чем отправиться в Корисандийскую компанию вместе с императором Кайлебом. Он вернулся в Старую Черис два месяца назад, но пробыл в Теллесберге менее двух пятидневок перед тем, как отправиться в Изумруд. Ни один разумный человек не мог бы жаловаться на его приоритеты, учитывая тот факт, что он не видел свою жену и детей большую часть года, но это означало, что у Стейнейра — и Волны Грома, собственно говоря — было крайне мало возможностей по-настоящему узнать его.

— Может быть, у тебя будет возможность познакомиться с ним поближе во время своего пастырского визита, — отметил барон, и Стейнейр кивнул.

— Я планирую обратить на это своё внимание, — сказал он. — Если уж на то пошло, я думаю, что вполне возможно, что он тоже отправится со мной обратно в Чизхольм. И, как ты так тактично указал несколько секунд назад, — архиепископ поморщился, — это должно дать мне достаточно времени, чтобы «познакомиться».

— Я понимаю, что океанские круизы предположительно являются отличной возможностью завести дружбу на всю жизнь, — заметил Волна Грома, и Стейнейр фыркнул. Затем выражение лица архиепископа стало чуть более задумчивым.

— На самом деле, —- сказал он тоном человека, привыкшего признаваться в чём-то, что он находил, по крайней мере, слегка удивительным, — я думаю, что настоящая дружба с Нарманом определённо возможна. — Он ошеломлённо покачал головой. — Кто бы мог подумать об этом год или два назад?

— Уж точно только не я! — Волна Грома покачал своей головой ещё сильнее, затем взглянул на часы. — Что ж, — он поставил свой бокал с бренди обратно на стол, — полагаю, мне пора возвращаться домой. Хотел бы я сказать, что Лиайн будет интересоваться, где я. К сожалению, правда в том, что она уже знает, где я, и у неё, вероятно, есть довольно чёткое представление о том, чем мы двое тут занимались. — Он поморщился. — И я не сомневаюсь, что она собирается провести «тест на запах» моего дыхания, как только я войду в дверь.

Стейнейр усмехнулся. Лиайн Райс, леди Волны Грома, иногда описывали как «внушающую уважение женщину», что было настолько точным, насколько это было возможно. Она была почти такого же роста, как её муж, и никто никогда не обвинял её в хрупкости. У неё также было твёрдое мнение по целому ряду вопросов, острый язык, который она совсем не боялась использовать, и не менее острый ум, который довольно часто помогал её мужу решать особенно сложные проблемы. Она также была добросердечной и глубоко неравнодушной, о чём священнику, который так долго был её исповедником, было известно лучше, чем многим другим. Однако она приложила значительные усилия, чтобы скрыть этот факт. Хотя на самом деле у неё это не очень хорошо получалось. Она и Бинжамин были женаты почти двадцать пять лет, и, хотя Стейнейр знал, что Волну Грома забавляло разыгрывать перед друзьями «мужа, которого клюнула виверна», все, кто их знал, признавали, что правда была совсем иной. Тем не менее, нельзя было отрицать, что Лиайн Райс занимала явно собственническую позицию в том, что касалось ухода за её мужем и того, что он ел.

— Знаешь, настоящая причина, по которой она пристаёт к тебе — это тот сердечный приступ, — мягко сказал архиепископ.

— Конечно, я знаю! — Волна Грома криво улыбнулся. — Но это было шесть лет назад, Мейкел! Все целители говорили, что немного вина время от времени — или даже виски, в умеренных количествах — мне ничуть не повредит. На самом деле, они говорят, что это, вероятно, мне даже на пользу!

— Если бы я не знал, что они дали тебе разрешение, я бы не пригласил тебя истощать мои запасы, — отметил Стейнейр.

— Ну, я просто хочу, чтобы кто-нибудь из них поговорил с ней ещё раз!

— Чепуха! — Стейнейр погрозил ему пальцем. — Не пытайся ввести меня в заблуждение. Это часть игры, в которую вы двое играете уже много лет, и я действительно не уверен, кому из вас это нравится больше. — Он проницательно посмотрел на Волну Грома. — На самом деле, я думаю, что большую часть времени, тебе.

— Это просто смешно. — Стейнейр заметил, что голос главы разведки звучал недостаточно убедительно, когда он поднялся со стула. — Но, в любом случае, мне действительно нужно возвращаться домой.

— Я знаю, — ответил Стейнейр, но что-то в его манере остановило Волну Грома на полпути. Брови барона поползли вверх, а затем он уселся назад, склонив голову набок.

— И чём ты только что решил мне всё-таки рассказать, Мейкел? — он спросил.

— Мы знаем друг друга довольно давно, не так ли? — заметил Стейнейр немного уклончиво.

— Да, так и есть. И я знаю это выражение. Так почему бы тебе не продолжить и просто не рассказать мне всё вместо того, чтобы сидеть там, пока я вытягиваю по дюймам из тебя то, что ты и так собираешься рассказать мне?

— На самом деле, — голос Стейнейра был непривычно серьёзным, почти нерешительным, — это немного сложно для меня, Бинжамин.

— Почему? — спросил Волна Грома заметно поменявшимся тоном, и его глаза сузились от беспокойства, так что архиепископ почувствовал неподдельный — и весьма необычный — дискомфорт.

— Завтра утром, — сказал Стейнейр, — отец Брайан прибудет в твой офис ни свет ни заря, чтобы доставить тебе полдюжины ящиков. Они не очень большие, но довольно тяжёлые, потому что почти полностью набиты бумагами.

— Бумагами, — повторил Волна Грома. Он снова откинулся на спинку стула, скрестив ноги. — Какого рода бумагами, Мейкел?

— Документами, — ответил Стейнейр. — Личными делами, на самом деле. Подборками меморандумов, свидетельских показаний, личных писем. Ты можешь думать о них как о… доказательствах.

— Доказательствах чего? — напряжённым голосом спросил Волна Грома.

— Чего-то вроде двадцатилетия документально подтверждённой коррупции в Викариате и Инквизиции. — Голос Стейнейра внезапно стал очень ровным, а глаза холодными. — Доказательства конкретных актов вымогательства, шантажа, воровства — даже изнасилований и убийств. И доказательства того, что Жаспер Клинтан, как минимум, знал о многих из этих деяний и покрывал их.

Несмотря на свой многолетний опыт, Волна Грома почувствовал, как у него отвисла челюсть. В течение нескольких секунд он пялился на своего старого друга, буквально потеряв дар речи, а затем яростно встряхнулся.

— Ты ведь не шутишь, да? Ты действительно серьёзно?

— Я не шучу, — вздохнул Стейнейр. — И я на самом деле не собирался говорить тебе, что у меня всё это есть. К сожалению, случаются несчастные случаи, а в ближайшие несколько месяцев мне предстоит совершить несколько довольно длительных путешествий. Поэтому я решил, что должен передать всё это кому-нибудь перед отплытием, просто на всякий случай.

— И как давно это всё у тебя? — спросил Волна Грома осторожным тоном.

— Я изучаю их уже около месяца, — признался Стейнейр. — Им потребовалось некоторое время, чтобы добраться сюда из… Ну, не бери в голову об этом.

— И ты не собирался никому об этом рассказывать? — Волна Грома медленно покачал головой. — Мейкел, если твоё описание того, что у тебя есть, является точным, то ты должен понимать даже лучше, чем я, насколько важными могут быть такого рода доказательства. Особенно если мы сможем это задокументировать.

— Честно говоря, это часть проблемы. — Стейнейр откинулся на спинку своего стула. — То, что у меня есть, — это дубликаты первоначальных доказательств. Лично я полностью убеждён в их подлинности, но я никак не могу доказать, что всё это не просто искусная подделка, и это определённо делает их палкой о двух концах. Честно говоря, я думаю, что мы могли бы нанести себе огромный ущерб в пропагандистской войне между нами и Зионом, опубликовав утверждения, которые мы не можем доказать.

— Может быть, — признал Волна Грома. — С другой стороны, независимо от того, какие «доказательства» у нас были, «Группа Четырёх» и её рупоры в любом случае поклялись бы, что всё это подделка. Я имею в виду, что не имеет значения, сколько у нас подлинных доказательств; люди с обеих сторон будут принимать решения, основываясь на том, во что они уже верят. Или, во всяком случае, во что они готовы верить.

— Я знаю. И я думал об этом. Но есть и другая проблема, связанная со всем этим.

— Какого рода «проблема»? — насторожённо спросил Волна Грома.

— Эта информация была передана мне под тайной исповеди, — сказал Стейнейр. — Человек, который дал её мне, согласился доверять моему усмотрению в отношении того, как я могу её использовать, но мне рассказали источник информации как исповеднику. И человек, который дал мне её, не хочет, чтобы личность источника стала известна.

— Даже Кайлебу или Шарлиен?

— Никому. — Выражение лица Стейнейр было мрачным. — Я думаю, что человек, который дал мне её, вероятно, чересчур осторожен, Бинжамин, но это не моё решение. И я должен согласиться, учитывая то, что мне сказали — и то, что я уже видел в самих документах — что, если «Группа Четырёх» заподозрит, даже на мгновение, что у нас есть эта информация и — особенно! — как она попала в наше распоряжение, последствия для этого, очень мужественного человека, были бы разрушительными. Если уж на то пошло, последствия будут фатальными, и, вполне вероятно, также для большого числа других людей.

Волна Грома понял, что глаза архиепископа были такими встревоженными, какими барон их ещё никогда не видел.

— Во многих отношениях я действительно должен передать её Хейнрику на хранение, я полагаю, — медленно сказал Стейнейр. — Я думал об этом… усердно. Но в конце концов я решил, что это тот случай, когда поиск наилучшего способа сбалансировать мои обязанности перед Империей и мои обязанности перед Богом требует очень тщательного рассмотрения. Я не полностью удовлетворён ответом, к которому пришёл, но это лучшее, что я смог сделать после самых усердных молитвы и медитации, с какими я когда-либо молился или медитировал в своей жизни.

Волна Грома медленно кивнул. Хейнрик Вейгнейр, епископ Теллесберга, был вторым по рангу членом епископата Церкви Черис здесь, в Старой Черис. Фактически, Вейгнейр будет исполняющим обязанности архиепископа Черис до возвращения Стейнейра. Он также состоял в ордене Святого Жерно, а это означало, что — как и Волна Грома и Стейнейр — он знал правду, стоящую за ложью «Архангела Лангхорна» и Церкви Господа Ожидающего. Он и Стейнейр были очень старыми друзьями, а также коллегами и братьями одного ордена, и Волна Грома знал, что Стейнейр безоговорочно доверял Вейгнейру, и как человеку, и как священнику. Барон не сомневался, что действительно потребовалось много молитв и размышлений, чтобы довести архиепископа до того, что он оставил это ему, а не Вейгнейру.

— Выступая как член Имперского Совета, как Архиепископ Черис, и как советник Кайлеба и Шарлиен, у меня нет абсолютно никаких сомнений в том, что я уже должен был передать всю эту информацию и рассказать тебе и им, откуда она взялась, Бинжамин, — продолжил Стейнейр. — Но, говоря как отец Мейкел — как священник — я не могу нарушать святость исповеди. И я не буду. Церковь Господа Ожидающего может быть ложью, но Бог — нет, как и вера человека, который доверился мне в этом вопросе.

Волна Грома приоткрыл было рот, чтобы возразить. Затем он снова закрыл его, осознав несгибаемую броню веры и честности Мейкела Стейнейра. Говоря исключительно за себя, Бинжамин Райс обнаружил, что он значительно менее уверен в существовании Бога после того, как узнал правду об Церкви Господа Ожидающего. Ему было неудобно признаваться в этом даже самому себе, но всё же возникало мучительное подозрение — возможно, результат необходимого цинизма его как главы разведки — что если одна религия могла быть намеренно сфабрикована, то и остальные могли быть такими. Он был слишком интеллектуально честен с самим собой, чтобы отрицать это сомнение перед самим собой, но это не мешало ему спать по ночам. Независимо от того, существовал Бог или нет, Черисийская Империя по-прежнему была вовлечена в смертельную борьбу с «Группой Четырёх», и, открытое подставление себя под обвинения в атеизме (слово, о котором Волна Грома никогда даже не слышал, пока не получил доступ к компьютерным записям Сыча), лишь дало бы кому-то вроде Клинтана смертельное оружие.

Но какие бы сомнения он сам ни испытывал, он знал, что в Мейкеле Стейнейре не было никаких сомнений. Архиепископ был настолько далёк от фанатизма, насколько это вообще было возможно для человека. Волна Грома был практически уверен, что Стейнейр знал о своих собственных сомнениях, но он был ещё более уверен, что, если бы архиепископ знал о них, он никогда бы не осудил за них барона. Стейнейр просто не мог так поступить, и Волна Грома поймал себя мысли о том, что надеется, что Бог, в которого верил Мейкел Стейнейр — Бог, который мог создать такого человека, как Мейкел Стейнейр, — действительно существовал. И если Стейнейр дал своё слово священника, то он скорее умрёт, чем нарушит его.

«В чём, если разобраться, и есть настоящая разница между ним и кем-то вроде Клинтана, так ведь? — подумал Волна Грома. — Клинтан верит в Церковь. Во власть Церкви, а не Бога, несмотря на то, что никто никогда не показывал ему ни малейшего доказательства, которое могло бы поставить под сомнение существование Бога. Мейкел знает, что Церковь — это ложь… но его вера в Бога ни разу не поколебалась».

— Хорошо, Мейкел, — тихо сказал он. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. И я это уважаю. Но если ты передашь мне эти доказательства, то моим долгом будет ими воспользоваться. Или, по крайней мере, изучить их очень внимательно. Ты знаешь, как много информации мы получили о Церкви и Инквизиции из документов, которые Доминик захватил в Фирейде. Из того, что ты говоришь, эти документы могли бы рассказать нам намного больше — извини уж за прямоту — чем они.

— Я понимаю это. Это было одной из причин, по которой я так долго колебался, стоит ли отдавать их тебе. Я даже подумывал оставить их здесь, чтобы доставить тебе только в том случае, если со мной что-то случится, вместе с сопроводительным письмом, объясняющим, что это такое. Однако, в конце концов я решил, что мне нужно объяснить это тебе лично, и я решил, что по многим из тех же причин я решил оставить это тебе, а не Хейнрику. Хейнрик — мой брат в Боге и один из моих самых дорогих друзей, и он обладает мужеством великого дракона, но его глубочайшая и истинная радость заключается в его священстве, в служении нуждам своей паствы. Это во многом то, что сделало его таким идеальным выбором в качестве епископа Теллесберга — ну, честно говоря, это и тот факт, что я знал, что могу полностью доверять его лояльности. Но если бы я оставил всё это ему, это поставило бы его в крайне неудобное положение. Я думаю, что он признал бы те же проблемы, которые признаю я, но я не могу быть в этом уверен, и я отказываюсь ставить его в положение выполнения обязательных инструкций от меня, которые могли бы нарушить его совесть как священника.

— Говоря с более практической точки зрения, он действительно ненавидит политику — даже церковную, хотя и знает, что должен быть осведомлён о ней. Однако светская политика, дипломатия и стратегия — это вещи, которые он предпочёл бы оставить в других руках. Это означает, что он гораздо менее хорошо информирован и осведомлён о… имперских реалиях, скажем так, чем ты или я. Он определённо не был бы лучшим человеком для оценки информации в этих документах на предмет её возможной значимости и ценности для Империи.

— У тебя, с другой стороны, очень остро развитое чутьё на такие вещи. Если во всей Старой Черис есть хоть один человек, который мог бы более точно оценить ценность этого материала, я понятия не имею, кто это может быть. Вот почему я решил оставить это тебе… и рассказать о причинах, по которым я не могу точно объяснить тебе, откуда они взялись или кто их нам доставил. Я доверяю твоему благоразумию и знаю, что ты будешь обращаться с ними с исключительной осторожностью. И, — Стейнейр спокойно посмотрел в глаза Волны Грома, — я знаю, что ты не скажешь ни одной живой душе, где ты их взял, пока я не дам тебе на это разрешения.

Барон хотел возразить, но, осознав задачу, он понял, что это бесполезно. И тот факт, что Стейнейр доверял ему настолько, чтобы вручить ему нечто подобное, означал, что немыслимо, чтобы он нарушил это доверие.