Могучая крепость

* * *

Купальня «Медного Чайника» была обставлена просто, но хорошо построена и полностью оборудована. Корис провёл большую часть часа, погрузившись по шею, прикрыв глаза в сонном удовлетворении, пока горячая вода вымывала боль из его мышц. За последние несколько месяцев он провёл верхом — или в одном из подпрыгивающих, тряских дилижансов, которые курсировали между почтовыми станциями на более загруженных участках — больше времени, чем за всё своё предыдущее существование, и он чувствовал каждую утомительную милю этого глубоко в своих костях. Справедливости ради, столбовые дороги здесь, в Ховарде, были спроектированы, построены и обслуживались гораздо лучше, чем их предполагаемые аналоги в Корисанде. Широкие, вымощенные камнем, с хорошо продуманным дренажем и прочными мостами, они позволяли ему покрывать в среднем чуть более ста миль в день. Он никогда не смог бы достичь такого результата по корисандийским дорогам, и, честно говоря, он хотел бы, чтобы ему не пришлось делать это и на дорогах Ховарда. Тот факт, что это было возможно, не делал это даже отдалённо похожим на что-то приятное, и пожизненное предпочтение графа морским путешествиям было полностью подтверждено в течение месяца после его отъезда из Талкиры.

Конечно, это была самая лёгкая часть его запланированного путешествия, мрачно напомнил он себе, когда наконец выбрался из воды и потянулся за полотенцем, которое грелось перед огромной изразцовой печью, отапливавшей купальню. Залив Долар в октябре был примерно таким же жалким участком морской воды, какой только можно было надеяться найти. И хотя у Кориса сложилось высокое первоначальное впечатление о компетентности капитана Юйтайна, «Ледяная Ящерица» была галерой, а не галеоном. У неё была небольшая осадка, низкие борта и плоское дно… и опытному глазу графа было очевидно, что она станет в море сучкой самой Шань-вэй.

Предполагая, что они переживут прохождение залива (на что, как минимум, можно было сделать ставку, если капитан Юйтайн окажется таким опытным, каким его считал Корис), оставалась ещё восхитительная перспектива тринадцати сотен миль сухопутного путешествия — на этот раз по глубоким ноябрьским снегам — только для того, чтобы достичь южных берегов Озера Пэй. А потом появилась ещё более восхитительная перспектива четырёхсотмильного путешествия по озеру. Которое, несомненно, замёрзнет к тому времени, когда он туда доберётся, что — в свою очередь — означало, что ему придётся проделать всю поездку — о, радость! — на буере.

Он не сомневался, что этот опыт сделает «Ледяную Ящерицу» в точности похожей на прекрасное круизное судно, которым, как уверяла его Юйтайн, она не была.

«Хорошо, что тебе ещё нет пятидесяти, Филип, — мрачно сказал он себе, закончив вытираться полотенцем и потянувшись за льняными панталонами, которые Сибланкет предусмотрительно повесил греться перед печью. — Ты, наверное, выживешь. Хорошо, что ты заранее позаботился о том, чтобы твоё завещание было в порядке, но ты, вероятно, выживешь. По крайней мере, до тех пор, пока ты действительно не доберёшься до Зиона».

На самом деле, в этом и была вся суть дела, не так ли? Что произойдёт, когда он доберётся до Зиона и Храма? Тот факт, что приказ о его вызове был подписан Великим Инквизитором, а не только Канцлером, совсем не успокаивал его. Как он предположил, это было совсем не удивительно, поскольку он сильно сомневался, что это было сделано для чего-то подобного. Трайнейр и Клинтан не могли видеть в Дейвине ничего большего, чем потенциально полезную пешку. Когда-нибудь, если бы он смог, наконец, каким-то образом добраться до последней линии шахматной доски, он мог бы подняться на более высокий уровень — превратиться во что-то более ценное, чем сейчас. Но, в конечном счёте, Дейвин Дайкин был всего лишь очень маленьким мальчиком, и Клинтан, конечно же, ни на минуту не забывал, что пешки нужны для того, чтобы ими жертвовать.

Корис сделал всё возможное, чтобы успокоить Айрис, но он слишком хорошо знал принцессу, чтобы пытаться утешить её ложью. По мнению графа, девушка была даже умнее, чем её отец, и она не боялась использовать умственные способности, данные ей Богом и Архангелами. У неё была вся отцовская способность затаить обиду, пока она не умрёт от старости, а затем сделать из неё чучело и установить где-нибудь, где она могла бы регулярно любоваться ею, но — по крайней мере, до сих пор — она обычно проявляла достаточную осмотрительность в выборе того, какие обиды держать. Это вполне могло измениться — на самом деле, возможно, уже изменилось — учитывая, что её мир был разрушен до основания за последний год, но, несмотря на свою молодость, она была так же способна, как и сам Корис, когда дело доходило до чтения политического ветра и распознавания грозовых туч, которые собирались вокруг её младшего брата. Вот почему он сказал ей абсолютную правду, когда сказал, что сомневается, что у «Группы Четырёх» есть какие-либо ближайшие планы относительно того, как они могли бы наиболее выгодно использовать Дейвина. И всё же, рано или поздно, у них должны были появиться такие планы, и именно по этой причине они решили тащить его все эти тысячи миль по зимнему материку.

Когда придёт время, они захотят быть уверенными, что Филип Азгуд понял своё место. Признал своих истинных хозяев, с ясным видением, не омраченным какой-либо затянувшейся, неуместной преданностью Дому Дайкин. Они намеревались подчеркнуть это ему… и увидеть его своими глазами, сформировать своё собственное суждение о нём. И если это суждение окажется неблагоприятным, они снимут его с должности опекуна Дейвина и Айрис. Если ему несказанно повезёт, он сможет даже пережить это снятие, а не тихо и безмолвно исчезнуть. В данный момент он полагал, что шансы, что так и будет, по крайней мере, один к пятидесяти.

«Ну, Филип, мой мальчик, — подумал он, надевая вышитую шёлковую рубашку из стального чертополоха, — тебе просто придётся позаботиться о том, чтобы у них сложилось благоприятное мнение, не так ли? Это должно быть не так уж сложно. Не для такого опытного, коварного лжеца, как ты. Всё, что тебе нужно сделать — это не подпускать никого из них достаточно близко, чтобы понять, что ты на самом деле думаешь. Насколько это может быть сложно»?

* * *

— Я должен вернуться в «Медный Чайник», — сказал Робейр Сибланкет. — Он наверняка уже закончил принимать ванну. Он захочет свой ужин, и как только я его подам, он удивится, почему я сам не в купальне. — Он поморщился. — Если уж на то пошло, я сам буду удивлён, почему я не по шею в воде!

— Я понимаю, — ответил человек по другую сторону шаткого стола в маленьком офисе портового склада.

Офис был не особенно чистым, и в нём было не особенно тепло, а его крошечное окошко было так тщательно покрыто грязью, что никто не мог видеть сквозь него. Всё это только делало его ещё больше подходящим для их целей.

— Я понимаю, — повторил другой мужчина, — и пока, по крайней мере, я думаю, что моё начальство будет удовлетворено. В любом случае, я не думаю, что кто-нибудь захочет давать вам какие-либо… заблаговременные инструкции.

— Надеюсь, что нет, — сказал Сибланкет с явным облегчением. Другой мужчина выгнул бровь, и камердинер фыркнул. — Этот человек не дурак, отче. Я уверен во всём, что я сообщил до сих пор, и я думаю, что первоначальная оценка его характера вашим «начальством», вероятно, была не так уж ошибочна. Но я бы действительно предпочёл, чтобы меня не просили делать ничего такого, что могло бы заставить его обратить своё внимание на меня. Если он каким-то образом поймёт, что я сообщаю обо всём, что он делает, кому-то ещё, он, скорее всего, предпримет что-нибудь радикальное. Пожалуйста, не забывайте, что он был начальником шпионской сети Гектора. Ну, вы знаете — тем, перед кем отчитывались все убийцы Гектора? — Сибланкет поморщился. — Корисандийская разведка никогда не стеснялась сбрасывать тела с подходящим весом в удобные озера или заливы — или болота, если на то пошло — а мы вдвоём собираемся переплыть Доларский Залив зимой. Я бы хотел оказаться на другой стороне.

— Вы думаете, что он действительно так отреагирует? — Другой мужчина, похоже, немного позабавился, заметив как скривился Сибланкет.

— Я не знаю, и если вам это не очень важно, отче, я бы предпочёл не выяснять это. Всегда возможно, что он проявит некоторую сдержанность, если выяснит, кто подсунул меня ему в последний момент, когда он был в Юй-Шай, но он так же может этого не сделать. Если на то пошло, ему может быть всё равно, кто это был.

— Ну, мы не можем этого допустить! — Другой мужчина встал, поправил свою пурпурную сутану, несущую знак пламени, и поднял правую руку, чтобы благословить Скипетром Лангхорна. — Мои молитвы будут с тобой, сын мой, — торжественно сказал он.

— О, спасибо, отче.

Возможно то, что он позволил собственному раздражению окрасить свой тон, было признаком того, насколько на самом деле Сибланкет был озабочен более непосредственной угрозой возможной реакции графа Кориса. Или это могло быть просто от того, как долго он знал другого мужчину. Возможно, он понял, что на самом деле это не так рискованно, как мог подумать кто-то другой.

В конце концов, если уж на то пошло, даже у одного из личных решателей проблем Великого Инквизитора могло быть чувство юмора.

Ноябрь, 893-й год Божий

I. Императорский Дворец, Черайас, королевство Чизхольм, и КЕВ «Рассветный Ветер, 54», Дельфиний Плёс

.I.

Императорский Дворец, город Черайас, королевство Чизхольм, и КЕВ «Рассветный Ветер, 54», Дельфиний Плёс

— Что ты думаешь насчёт последних отчётов Мерлина и Сыча по Корисанду, Мейкел? — спросила Шарлиен.

Они с Кайлебом сидели в апартаментах принца Тимана, которые располагались чуть дальше по коридору от их собственных апартаментов, и были преобразованы в библиотеку, объединённую с кабинетом. Здесь не было отремонтированных полов с подогревом, как в их спальне, но была установлена совершенно новая чугунная печь с металлургического завода Хоусмина, и огонь, пожирающий уголь в её железном чреве, излучал желанное тепло.

— Вы оба видели те же визуальные данные со СНАРКов Мерлина, что и я, — указал Мейкел Стейнейр через наушник в её правом ухе. Его голос звучал удивительно отчётливо для кого-то, кто находился на расстоянии более четырёх тысяч миль полёта виверны от Черайаса. — Что ты думаешь?

— Нет, так нельзя, — с усмешкой ответил Кайлеб. — Мы первые тебя спросили!

— Кха-кха! — Стейнейр сурово откашлялся, и Шарлиен улыбнулась мужу. Их контактные линзы показали им изображение архиепископа, который сидел в своей корабельной каюте, глядя на закатное море, с Ардином, лежащим у него на коленях. Его собственные линзы также показали ему её усмешку, и он скорчил ей рожу. Но затем он пожал плечами, и, когда он продолжил, его тон стал более серьёзным.

— Что касается Церкви, я думаю, что нам чрезвычайно повезло с Гейрлингом и — особенно — такими людьми, как отец Тиман, — сказал он очень серьёзно. — В ближайшее время мы не найдём никаких черисийских «патриотов» в Корисанде, даже среди духовенства, но реформистский элемент в Корисандийской иерархии оказался гораздо сильнее, чем я смел надеяться до вторжения. И во многих отношениях, по-настоящему хорошая новость заключается в том, что многие из этих реформистов являются урождёнными корисандийцами, подобно отцу Тиману. Это придаёт голосам разума корисандийское лицо, и это будет невероятно ценно в будущем.

— С более чисто политической точки зрения, — продолжил архиепископ, — я думаю, что генерал Чермин, Каменная Наковальня и Тартарян находятся в курсе событий настолько, насколько мы могли бы разумно спросить, Ваше Величество. Так же думает и Бинжамин, если уж на то пошло. В любом случае, никто из нас не видит, как кто-то мог бы работать лучше, учитывая обстоятельства убийства Гектора и тот факт, что во всём Корисанде, вероятно, есть не более полудюжины людей — даже среди наиболее настроенных на реформы членов духовенства — которые думают, что Кайлеб не стоял за этим.

— Согласен, — сказал Кайлеб с серьёзным выражением лица. — Тем не менее, я должен признаться, что чувствовал бы себя намного лучше, если бы Братство позволили нам сделать шаг вперёд и полностью ввести Ховила в курс дела. Если бы мы могли дать кому-нибудь в Корисанде один из коммуникаторов Мерлина, я бы намного крепче спал по ночам.

Шарлиен кивнула, хотя, по правде говоря, она не была полностью уверена в том, что была за решение, чтобы дать Ховилу Чермину коммуникатор. Не то чтобы она хоть в малейшей степени сомневалась в лояльности, уме или умственной стойкости генерала морской пехоты. Нет, проблема заключалась в том, что, несмотря на искреннюю ненависть Чермина к «Группе Четырёх», он по-прежнему верил — глубоко и полностью — в доктрину Церкви. Как и в случае с Рейджисом Йевансом и Мареком Сандирсом, было просто невозможно предсказать, как он отреагирует, если они попытаются рассказать ему правду.

«И это не значит, что они единственные, к кому это относится, — с грустью призналась она себе. — Или что они были единственными, кто мог бы быть стать способным на большее, если бы мы только осмелились рассказать им всё, что знаем».

К сожалению, они не смогли этого сделать, невзирая на трудности, которые это создавало. Было достаточно плохо, что они не могли рассказать обо всём Серой Гавани, учитывая, что он занимал пост Первого Советника в Черисийской Империи, но Сандирс, барон Зелёной Горы, был, по крайней мере, столь же важен в свете его обязанностей Первого Советника Королевства Чизхольм.

«Не говоря уже о том крошечном факте, что он мамин любовник (независимо от того, должна я это знать или нет) и человек, который научил меня всему, что я знаю о том, как быть королевой, — с грустью подумала она. — Почему, ну почему, два политических советника, на которых мы с Кайлебом больше всего опираемся, не могли быть хоть капельку менее прямодушными… по крайней мере, в том, что касается Церкви?»

— Я сделал всё возможное, чтобы подстегнуть Жона и остальных, Ваша Светлость, — сказал Стейнейр Кайлебу немного ехидным тоном. — И я должен сказать, в интересах справедливости, что они на самом деле стали гораздо более гибкими в одобрении дополнений к вашему внутреннему кругу. Учитывая, как долго они скупились на одобрение — на протяжении буквально целых поколений Братства, если разобраться — это действительно весьма примечательно, если подумать об этом.

— Согласен, — ещё раз сказал Кайлеб, признавая слегка указующий, но безошибочно предостерегающий тон своего архиепископа. — Согласен! И как бы это иногда ни раздражало, я должен признать, что то, что кто-то тормозит мои собственные случайные вспышки… чрезмерного энтузиазма, не так уж плохо. — Император скорчил гримасу. — Я думаю, что все монархи склонны становиться жертвами целесообразности момента, если они не будут осторожны. И иногда я думаю, что остальные Братья, возможно, были правы, когда они беспокоились о моей «юношеской горячности», когда обсуждали, рассказать ли мне об этом.

— Я не думаю, что зашёл бы так далеко, — ответил Стейнейр. — В то же время, однако, я не буду притворяться, что мне тоже не легче слышать, как ты так говоришь.

— О, я взрослею, взрослею, — сухо заверил его Кайлеб. — Знаешь, наличие Мерлина и Шарли прямо здесь, под рукой, чтобы ударить меня по голове, как правило, имеет такой эффект.

— Может быть, так бы и было, если бы твой череп не был таким толстым, — сказала ему жена, улыбаясь и проводя пальцами по его волосам. Он улыбнулся ей в ответ, и она фыркнула от удовольствия. Но потом она откинулась на спинку своего кресла и покачала головой.

— По крайней мере, в том, что касается Корисанда, мы с тобой сейчас ближе, чем Теллесберг, — подчеркнула она. — И даже наличии морских линий связи, семафоров там и тут — или отсюда до Эрейстора, если уж на то пошло — сейчас работает на нас, а не на «Группу Четырёх». Мы можем доставлять депеши в Менчир намного быстрее из Черайаса.

— Это помогает, — согласился Кайлеб. — На самом деле, говоря о семафоре, мы реально находимся здесь в лучшем положении, чем в Теллесберге, поскольку Черайас намного ближе к нашему географическому центру. Однако это не то же самое, что быть в Корисанде, чтобы самому следить за происходящим. И, если уж на то пошло, я не слишком рад тому, что мне пришлось отправлять их по суше через Зебедайю, даже если мы лично проверили семафорных диспетчеров, — добавил он чуть кисло.

— Нет, это не то же самое, что быть там, — признала она. С другой стороны, они оба знали, почему он всё ещё не был в Менчире, лично наблюдая за включением беспокойного княжества в Империю. И полностью отбрасывая в стороне все личные причины — включая ту, которая только начинала сказываться на её фигуре — она была рада, что «домой» в Черайас его привёл не хладнокровный политический расчёт, который, похоже, оправдался на практике. Шарлиен не была настолько глупа, чтобы думать, что граф Каменной Наковальни и граф Тартарян навсегда закроют крышку над многочисленными и разнообразными кипящими обидами завоёванного княжества. «Спонтанные» уличные демонстрации в Менчире — и как признала она сама, довольно многие из них действительно были спонтанными, полностью независимыми от действий таких людей, как Пейтрик Хейнри — были зловещим признаком тяжёлого шторма прямо над горизонтом. Но по данным СНАРКов Мерлина было очевидно, что было бы ещё хуже, останься Кайлеб в Корисанде. По крайней мере, в отличие от Кайлеба, Каменная Наковальня и Тартарян были корисандийцами. И, по крайней мере, они управляли Корисандом (во всяком случае, официально) как регенты князя Дейвина, а не от имени чужестранца-завоевателя. Каждый по-прежнему мог видеть этого чужестранца-завоевателя, скрывающегося прямо за пустующим троном Дейвина, но это всё ещё давало им определённую степень легитимности в глазах корисандийцев, которой вице-король генерал Чермин просто не мог наслаждаться.

Конечно, это была своя собственная банка с червями. И к тому же это была особенно дёргающаяся банка.

«Хотела бы я не сочувствовать Айрис так сильно, как сочувствую, — мрачно подумала она. — И я знаю, что не могу позволить этому сочувствию влиять на меня. Но я также знаю, каково это, когда убили твоего отца. Я точно знаю, что это может сделать с кем-то, и как бы сильно я ни презирала и ни ненавидела Гектора Дейкина, он был её отцом. Она любила его, любила его так же сильно, как я любил своего, и она никогда не простит Кайлеба за то, что его убили, так же как я никогда не простила Гектора за то, что он заказал убийство моего отца».

Шарлиен Армак слишком хорошо осознавала горько-ироничные параллели между собой и Айрис Дайкин, и, несмотря на свою собственную жгучую ненависть к Гектору Корисандийскому, она действительно испытывала глубокое, пронизанное болью сочувствие к выжившим детям-сиротам Гектора. И если на лице Сэйфхолда и был один человек, который никогда бы не стал недооценивать, насколько опасной может быть пылающая решимость «простой девушки» отомстить за это убийство, то это была Шарлиен из Чизхольма.

«Что только заставляет меня ещё больше беспокоиться о Ларчросе, Штормовой Крепости и всех их проклятых друзьях и соседях. Если бы только мы могли просто взять и арестовать их всех за то, что, как мы знаем, они делают».

Это, однако, было единственной вещью, которую они совершенно не могли сделать. Кайлеб был прав, когда решил, что не может просто заменить побеждённых князей и дворян людьми, которые неизбежно будут рассматриваться как его фавориты. Нет, он должен был оставить законных дворян, которые поклялись ему в верности, на месте… до тех пор, пока у него не появится неопровержимых доказательств того, что упомянутые князья и дворяне виновны в государственной измене. Но, поскольку они не могли представить доказательства со СНАРКов ни в одном открытом суде, это означало, что всё, что они могли сделать, это внимательно следить за тем, что Мерлин окрестил «Северным Комплотом».

И, если быть честной, она ещё страстнее желала, чтобы они могли открыто выступить против уличных агитаторов. Она предположила, что на самом деле не было никаких причин, по которым они не могли арестовывать простолюдинов «по подозрению», предполагая, что у генерала Чермина был какой-нибудь способ идентифицировать их. Или у Корина Гарвея. Но только как их мог идентифицировать кто-либо за пределами внутреннего круга, не поднимая при этом всевозможных потенциально очень неудобных вопросов? И даже если оставить в стороне это не столь уж незначительное соображение, действительно ли они хотели пойти по этому пути? Она не сомневалась, что может наступить время, когда у них не будет выбора, но, как только что заметил Кайлеб, всегда было заманчиво (и редко мудро) поддаться целесообразности момента. Что касается её, то она предпочла бы оттянуть то время, когда у них не будет выбора, как можно дольше.

Конечно, были и некоторые другие весомые, чисто прагматические аргументы в пользу их нынешнего подхода «руки-прочь». «База данных» агитаторов, которую Сыч создал для Мерлина, продолжала неуклонно расти, и было много преимуществ в том, чтобы позволить этому продолжаться без помех… по крайней мере, до какого-то момента. Они не только знали бы, где найти своих организованных врагов, когда, наконец, наступит момент, но и позволили бы другой стороне беспрепятственно заниматься вербовкой, что также помогло бы собрать наиболее опасную оппозицию в одну группу, что дало бы им единственную цель, которую они могли обезглавить одним ударом.

«И это, — подумала она, анализируя разведывательную «запись» Сыча, — как считает Мерлин, помогает нам оценить, почему кто-то присоединился к сопротивлению. Я раньше не понимала, насколько это может быть ценно, пока он не указал на это. Знание того, что побуждает людей активно противостоять нам, невероятно полезно, когда дело доходит до оценки эффективности нашей политики. Или, во всяком случае, до оценки того, как другие люди воспринимают эту политику. А ещё будет совсем не лишним иметь возможность судить о характере ваших противников. Не все, кто присоединяется к таким людям, как Хейнри и Веймин, попадают в одну корзину с ними. На другой стороне есть хорошие и порядочные люди — люди, которые искренне думают, что то, что они делают, правильно, что Бог хочет, чтобы они так делали. Достаточно трудно помнить об этом, даже имея доказательства прямо перед собой. Без этого, я не думаю, что вообще смогла бы вспомнить всё это, когда наступит время вынесения приговора».

По крайней мере, эти усилия не сжигали у них столько времени, сколько могли бы. Теперь, когда Мерлин отработал и запустил процесс, Сыч планово прикреплял пассивные датчики каждому новому античерисийскому активисту по мере его идентификации. На данный момент ни Мерлин, ни Кайлеб, ни Шарлиен не пытались отслеживать всех, кого добавляли в файлы. Если бы «фильтры», настроенные Мерлином, выполняли свою работу, Сыч мог бы идентифицировать любого важного корисандийского церковника, дворянина или члена Парламента, который встретился с кем-либо из этой базы данных. Затем к эти взятым на карандаш могло бы быть привлечено внимание Мерлина и поставлена отметка для более пристального наблюдения в будущем. Несколько наиболее важных (или, как минимум, более активных) уличных агитаторов также были добавлены в список «особого внимания», и Сыч регулярно уведомлял Мерлина о любом новичке, который пересекался с этими людьми, независимо от ранга этого новичка. По большей части, однако, всё, что они действительно делали, это составляли свой список активных оппонентов и продолжали составлять карту медленно растущей, неуклонно усложняющейся организации, которую эти оппоненты создавали. И, как ни тяжело было наблюдать, как она растёт, когда они не могли пресечь её в зародыше, никто из них не был настолько глуп, чтобы подумать, что они могли бы предотвратить это в той или иной форме, что бы они ни делали.

«Но рано или поздно мы всё-таки сможем разрушить их организацию, — подумала Шарлиен. — На самом деле, рано или поздно нам придётся это сделать, и не только в Менчире. «Северный Комплот» тоже будет в нашем маленьком списке. В конце концов, они предоставят нам доказательства, которые мы сможем использовать, как только мы «обнаружим это» более приемлемыми способами. И когда мы это сделаем, они поймут, насколько эффективны могут быть наши палачи».

На самом деле, она скорее с нетерпением ждала этого дня.

— Что ж, — сказала она, — по крайней мере, не похоже, что завтра утром Корисанд сгорит в огне. То, что ты направляешься с первым пастырским визитом сюда и в Корисанд, тоже не повредит, Мейкел. И я полагаю, — её голос стал немного, но определённо, самодовольным, — что, как только станет известно, что мы наконец-то собираемся произвести на свет наследника, это расстроит некоторых людей, которых я могла бы упомянуть, почти так же сильно, как это успокоит всех наших людей.

— О, я уверен, что это так, — согласился Кайлеб тоном глубокого удовлетворения. — Я уверен, что это так.

— И Изумруд тоже, — сказал им обоим Стейнейр. — Заполыхает, я имею в виду.

Никто из них не говорил особенно громко, но голос архиепископа был более низкого тона, чем у Кайлеба или Шарлиен. У них было преимущество толстых каменных стен и тяжёлой двери из цельного дуба, охраняемой двумя имперскими гвардейцами, лично отобранными для этой службы Мерлином Атравесом и Эдвирдом Сихемпером. Никто не мог подойти достаточно близко, чтобы подслушать их.

Стейнейр, со своей стороны, уютно устроился в адмиральской каюте на борту КЕВ «Рассветный Ветер», одного из новейших галеонов Черисийского Флота. По сравнению с помещениями, размещёнными на борту тесных, забитых под завязку боевых кораблей, это было просторное жилище, хорошо подходящее для достоинства и уединения архиепископа, которые часто требовались исходя из обязанностей его должности — не говоря уже о его собственной потребности в медитации и молитве. Конечно, оно всё-таки было на борту одного из вышеупомянутых тесных, переполненных боевых кораблей. Это означало, что переборки были тонкими, двери были какими угодно, но не сплошными дубовыми, а в его частную жизнь в любой момент могли непреднамеренно вторгнуться люди. К счастью, он уже прочно выработал традицию каждый вечер удаляться в свою каюту, чтобы полюбоваться закатом через кормовые окна и поразмышлять. К настоящему времени, его персонал привык защищать его частную жизнь в такие моменты. До тех пор, пока он говорил тихо — а световой люк в крыше каюты было закрыт — было крайне маловероятно, что кто-нибудь услышит его голос за неизбежными звуками идущего парусника. И ещё менее вероятно, чтобы любой, кто услышит, как он разговаривает, смог бы разобрать слова. Логичным предположением было бы просто предположить, что он молился, а любой, кто подумал, что происходит именно это, уберётся из зоны подслушивания так быстро, как только сможет.

— На самом деле, — продолжил архиепископ, — я думаю, что Изумруд будет почти так же счастлив услышать о вашей беременности, как и любой другой в Старой Черис или Чизхольме, Шарлиен. Теперь они связаны обязательствами — и они это знают — и так же страстно, как и все остальные, стремятся увидеть, что преемственность обеспечена.

— В самом деле? — сказала Шарлиен. — Я думаю, что это было моё собственное впечатление, — призналась она, — но я также должна признаться, что немного боялась, что это было моё впечатление, потому что это было впечатление, которого я желала, если вы понимаете о чём я. — Она слегка поморщилась. — В некотором смысле, я думаю, что наличие доступа ко всему тому, что любезно предоставляют СНАРКи Мерлина, только усложняет понимание того, о чём на самом деле думают люди. Я потратила годы на то, чтобы научиться точно оценивать подобные вещи на основе отчётов из вторых и третьих рук. Я полагаю, вы могли бы сказать, интерпретируя. Теперь я на самом деле пытаюсь смотреть на людей напрямую и решать для себя, и я обнаружила, что из прямого наблюдения трудно получить какое-то объективное представление о том, что действительно думают многие люди. Неудивительно, что Мерлин склонен хоронить себя под «перегрузкой данными».

На последнем предложении её голос смягчился, и Кайлеб кивнул в знак согласия. Он всё ещё не до конца понимал, как функционировал «высокоскоростной интерфейс передачи данных», которым когда-то обладало ПИКАвское тело Мерлина, но ему не нужно было понимать, как он работает, чтобы понять, что он делает. Или понять, как горько Мерлин сожалел о его потере. Теперь, когда он лично убедился в огромном количестве изображений и аудиозаписей, поступающих через сеть разведывательных платформ Мерлина, охватывающую всю планету, он только жалел, что у него тоже нет «высокоскоростного интерфейса».

К счастью, они добились хотя бы небольшого прогресса. И хотя Кайлеб не был полностью уверен, он подозревал, что Сыч постепенно совершенствуется в сортировке и приоритезации информации. Однако, что бы ни делал Сыч, возможность назначать определённые части того, что Мерлин называл «получением разведывательной информации», кому-то, кроме самого Мерлина, чрезвычайно помогла. Конечно, были и ограничения. Ни у кого больше не было встроенного коммуникационного оборудования, как у Мерлина; они должны были говорить вслух вместо того, чтобы говорить про себя, если хотели общаться с Сычом (или кем-либо ещё), что сильно ограничивало, где и когда они могли взаимодействовать с ИИ. И все они также были существами из плоти и крови, жертвами всех слабостей плоти, включая потребность в пище и, по крайней мере, разумном количестве сна.

Если уж на то пошло, даже Мерлин на собственном горьком опыте обнаружил, что ему действительно нужен как минимум какой-то эквивалент отдыха, если он собирается сохранить свою умственную концентрацию. Более того, Кайлеб тоже это понял и приказал ему «отключаться» на время, необходимое для того, чтобы оставаться свежим и бодрым.

Что, на самом деле, было именно тем, что он делал в этот самый момент. Или, во всяком случае, ему было бы чертовски лучше делать это, потому что, если бы Кайлеб или Шарлиен поймали его за подслушиванием, когда он должен был «спать» — а Сычу было приказано сообщить о нём, если это произойдёт — ему пришлось бы чертовски дорого за это заплатить.

— Ну, в данном случае, Ваше Величество, я думаю, что ваше впечатление верно, — сказал ей Стейнейр. — На самом деле, я полагаю, что с таким же успехом я мог бы пойти дальше и признать, что мои собственные наблюдения здесь принесли мне огромное облегчение.

«Здесь на самом деле было уже не совсем правильным термином», — подумала про себя Шарлиен. «Рассветный ветер» вышел из Эрейсторской Бухты во время послеполуденного прилива. В данный момент он прокладывал свой курс — медленно, особенно для кого-то, кто имел опыт полёта на разведывательным скиммере Мерлина — в западную половину Дельфиньего Плёса, и он не был виверной, способной игнорировать рифы, отмели, острова, течения и неблагоприятные ветры. Если им повезёт, и, если «Рассветный ветер» сумеет — о, маловероятное событие! — избежать каких-либо серьёзных штормов и совершит относительно быстрый для этого времени года переход, он сможет преодолеть семьдесят триста морских миль до Черайаса «всего» примерно за десять пятидневок.

Шарлиен ненавидела — откровенно ненавидела — то, что Стейнейр так долго застрял на борту корабля, и всё же она была вынуждена согласиться с ним в том, что на самом деле у них не было большого выбора. Для рукоположенного главы Церкви Черис было важно посетить все земли новой империи, и, в отличие от Церкви Господа Ожидающего, Церковь Черис с самого начала постановила, что её епископы и архиепископы должны быть постоянными жителями своих епархий. Вместо кратких ежегодных визитов к душам, вверенным их попечению, они должны были каждый год совершать один — единственный — визит на ежегодное собрание Церкви Черис. Остальное время они должны были проводить дома, заботясь о духовных потребностях своих собственных и своей паствы, сохраняя сосредоточенность на том, что действительно важно. А ежегодное собрание Церкви должно было каждый год проводиться в другом городе, и было запрещено проводить его постоянно в одном месте, которое неизбежно постепенно стало бы имперским городом[3] — черисийским эквивалентом города Зиона.

Это означало, что Архиепископ Черисийский должен был путешествовать большую часть года так же, как и любой из подчинённых ему прелатов. Для любого Великого Викария было бы немыслимо совершить такое же путешествие и подвергнуть себя всем изнурительным усилиям, связанным с ним — или, если уж на то пошло, неизбежным опасностям, исходящим от ветра и погоды, и присущим таким длительным путешествиям — но Мейкела Стейнейра это устраивало. Чем больше и многочисленнее были различия между Церковью Черис и Церковью Господа Ожидающего, тем лучше, по многим причинам, которые его интересовали, и он был полон решимости твёрдо выстроить эту модель. Достаточно твёрдо, чтобы ни один его преемник, строящий империю, не счёл бы, что эту традицию легко разрушить.

Его нынешнее турне было частью создания этой традиции. И всё же оно было чем-то большим, потому что он был полон решимости лично посетить каждую столицу каждой политической единицы Черисийской Империи — и настолько много крупных городов, насколько он мог справится. Как ворчливо заметил Волна Грома перед его отъездом в Изумруд, во многих отношениях это был кошмар со стороны безопасности. Одному Богу известно, сколько Храмовых Лоялистов с удовольствием воткнули бы что-нибудь острое и остроконечное между рёбер «Архи-Еретика Стейнейра», как окрестили его сторонники Лоялистов, но их число должно было быть огромным. Однажды такая попытка уже имела место быть, прямо в его собственном соборе. Кто знал, какие возможности могут возникнуть — или могут быть созданы — в каком-то другом соборе? С другой стороны, он был прав. Он должен был установить такого рода личный контакт с как можно большим количеством духовенства новой Церкви, если ожидал, что это духовенство согласится с тем, что он действительно заботится о его проблемах, его заботах, его мучительных кризисах совести, так как это удовлетворяло духовным требованиями раскола.

«И ему действительно не всё равно, — подумала Шарлиен. — Он действительно так думает. Он понимает, о чём он их просит. Я не верю, что кто-то, не полностью ослеплённый нетерпимостью и ненавистью, мог бы не понять этого через пять минут в его присутствии, и именно по этой причине он должен это делать, однако я действительно хочу запереть его в целости и сохранности в Теллесбергском Соборе и Архиепископском Дворце».

— Значит, ты, по крайней мере, доволен Изумрудом. Когда речь идёт о Церкви, я имею в виду — сказал Кайлеб, и Стейнейр кивнул.

— Я не думаю, что у изумрудцев князя Нармана столько же… огня в груди, так скажем, как у нас дома, в Теллесберге, — сказал он. — С другой стороны, это и не они были теми людьми, которых «Группа Четырёх» намеревалась изнасиловать и убить. В то же время, однако, в первую очередь, я был глубоко удовлетворён тем, насколько ясно люди в Изумруде уже осознали фундаментальное разложение, которое позволило «Группе Четырёх» прийти к власти. Во всяком случае, для меня становится всё более очевидным, что многие — на самом деле, я испытываю искушение сказать большинство, если это не тот случай, когда я позволяю своему собственному оптимизму ускользнуть от меня — Изумрудские церковники увидели разложение Храма задолго до того, как Нарман решил присягнуть на верность вам двоим. И, поверьте мне, те, кто поняли это, знают, что они могли бы стать следующей мишенью Клинтана, даже если бы они не были ею в первый раз. На самом деле, я прихожу к выводу, что в большинстве мест мы можем обнаружить более масштабную приверженность движению Реформистов, чем мы первоначально предполагали.

— Приверженность Реформистам, — повторил Кайлеб, и Стейнейр снова кивнул, гораздо более спокойно, чем, как подумала Шарлиен, она сама смогла бы ответить на тот же вопрос.

— Шаг за шагом, Кайлеб, — спокойно сказал архиепископ. — Шаг за шагом. Мерлин был прав, когда сказал, что Бог может проникнуть сквозь щели, когда захочет, но я думаю, нам придётся позволить Ему сделать это, когда Он сам решит. Во-первых, давайте исправим грубые, очевидные злоупотребления. Как только у нас появится привычка по-настоящему задумываться о вопросах доктрины и церковной политики, настанет время начать предлагать… более существенные изменения.

— Он прав, Кайлеб, — тихо сказала Шарлиен. Кайлеб посмотрел на неё, и она, протянув руку, коснулась его лица. Это был разговор, который они вели достаточно часто, и она знала, как горько задевало его чувство ответственности то, что он буквально не осмеливался сорвать маску, обнажить всю отвратительную степень лжи и извращённой веры, которые были всем основанием Церкви Господа Ожидающего. Не делать этого должно было стать по-настоящему высшим испытанием в его жизни.

— Я знаю, что это так, любовь моя, — ответил Кайлеб. — Мне не должно это нравиться — и я не буду притворяться, что мне это нравится — но я знаю, что он прав.

— А тем временем, я начинаю думать, что молодой Сейтвик действительно может стать хорошим кандидатом для внутреннего круга через год или два, — сказал Стейнейр.

— Ты шутишь! — Шарлиен поняла, что сидит, выпрямившись в кресле, с широко раскрытыми глазами.

— Я не знаю, как вы могли подумать о чём-то подобном, Ваше Величество.

Тон Стейнейра был сама невозмутимость, хотя в его глазах был лёгкий огонёк, и Шарлиен почувствовала, как её собственные глаза сузились. Фейрмин Сейтвик был недавно рукоположенным Архиепископом Изумрудским. Ему едва исполнилось сорок лет — на самом деле, меньше тридцати семи в стандартных земных годах — он происходил из консервативной семьи, и его кандидатура была твёрдо поддержана Изумрудской Палатой Лордов. Она подумала, что вряд ли это было послужным списком мятежного радикала. И всё же, когда она посмотрела на выражение лица Стейнейра…

— Ты не шутишь, — сказала она медленно.

— Нет, не шучу. — Он мягко улыбнулся ей. — Возможно, вам стоит вспомнить, что именно я несу основную ответственность за оценку отчётов Сыча о высшем духовенстве, — отметил он. — Учитывая это, я не думаю, что для меня должно быть слишком удивительно иметь несколько иную точку зрения. С другой стороны, вы также должны помнить, кто в первую очередь выдвинул его кандидатуру.

— Нарман, — задумчиво произнёс Кайлеб.

— Совершенно верно, Ваша Светлость. — Стейнейр склонил голову в сторону Кайлеба в полупоклоне. — Вы, конечно, никогда не сталкивались с необходимостью выдвигать кандидатуру, учитывая моё собственное неожиданно случайное — и чрезвычайно квалифицированное — присутствие прямо там, в Теллесберге.

Кайлеб издал нескромный звук, и Стейнейр усмехнулся. Но затем выражение его лица стало более серьёзным.

— Однако в Корисанде у тебя не было такой роскоши, Кайлеб. И у Шарлиен в Чизхольме этого не было. Или у Нармана в Изумруде. Имей в виду, я был вполне удовлетворён всем, что увидел в Брейнейре. И тем, как он поддержал меня и Корону, когда Шарлиен организовала Имперский Парламент здесь, в Теллесберге, и тем, как он поддерживал вас обоих — и меня — там, в Черайасе, с тех пор. И я думаю, что ты тоже был им вполне доволен.

Он не сводил глаз с Кайлеба, пока император не кивнул, а затем пожал плечами.

— Мы берём то, что даёт нам Бог, и делаем с этим всё, что в наших силах, Кайлеб, — просто сказал он. — И в данном случае, я думаю, Он дал нам хорошую древесину для работы. Павел Брейнейр — хороший, твёрдый, надёжный человек. Он верен Богу и Шарлиен, в таком порядке, и как бы ему ни хотелось, чтобы это было не так, он признаёт, насколько разложившимся стал викариат. Мне жаль говорить, но я не думаю, что он когда-нибудь будет готов к полной правде, не больше, чем Рейджис или барон Зелёной Горы, но он такой же хороший человек, как и они.

— И всё же я на самом деле склонен думать, что Нарман, возможно, нашёл ещё большее сокровище в Сейтвике. — Губы архиепископа, казалось, на мгновение дрогнули, и он покачал головой. — Я совсем не уверен, заметьте, но у меня скорее сложилось впечатление, что он пытался понять, насколько… революционным, в доктринальном смысле, я был готов быть. Я пока не имею ни малейшего представления, куда он хочет пойти, хотя я уверен, что скоро разберусь с этим. Я хочу ещё немного понаблюдать за ним в действии, имейте в виду, но я серьёзно. Я думаю, что в конечном счёте он может стать очень хорошим кандидатом во внутренний круг. И давайте посмотрим правде в глаза: чем больше высокопоставленных церковников мы сможем завербовать, тем лучше.

— Ну, я сомневаюсь, что кто-то мог бы с этим поспорить, — призналась Шарлиен. Затем она встряхнулась и встала.

— И на этой ноте, архиепископ Мейкел, я собираюсь закончить эту конференцию и затащить своего мужа в постель, прежде чем он решит выпить виски и не спать всю ночь, пьянствуя с вами на расстоянии.

— Пьянствуя? — повторил Кайлеб обиженным тоном. — Я хочу, чтобы ты знала, что никто не «пьянствует» с архиепископом!

— Я тоже не говорила, что он будет тем, кто будет пьянствовать, — заметила она с суровым огоньком. — И хотя там, где он находится, едва ли двадцатый час, здесь уже далеко за двадцать четвёртый. Императрице в моём хрупком состоянии нужен сон, и, если я собираюсь хоть немного поспать, мне нужна моя грелка. Я имею в виду, моего любимого мужа. — Она ухмыльнулась ему. — Я не могу себе представить, как я дошла до того, чтобы… так неправильно выразиться.

— О, нет? — Кайлеб поднялся со своего кресла, со смехов в глазах, в то время как они оба слышали, как Стейнейр посмеивался по комму. Шарлиен посмотрела на него невинными ясными глазами и покачала головой.

— Абсолютно, — заверила она его. — Я бы никогда не подумала о тебе в таких чисто утилитарных и эгоистичных терминах! Я не могу себе представить, как фраза, подобная этой, могла каким-то образом вырваться таким образом!

— Ну, я могу, — зловеще сказал он ей. — И я уверяю вас, юная леди — за это последует наказание.