Могучая крепость

Архиепископ Мейкел Стейнейр, Примас Церкви Черис, шествовал за этими послушниками и младшими священниками. Когда многочисленные голоса соборного хора взлетели в прославляющем песнопении, те, кто был достаточно близко к архиепископу, могли видеть, как шевелятся его губы, когда он подпевает им. Рубины на его короне сверкали в утреннем солнечном свете, льющемся сквозь витражи собора, словно свежие кровавые сердечки, и он был на целую голову выше Клейрманта Гейрлинга, который шёл рядом с ним.

Они размеренно шагали сквозь шумные волны музыки и голосов, и Гарвей задался вопросом, как трудно это было. Несмотря на безмятежное выражение лица архиепископа, воспоминания о Храмовый Лоялистах, которые пытались убить его в его собственном соборе, должно быть, витали в его голове, особенно в свете того, что случилось с Тиманом Хаскенсом.

Если это и было так, то в поведении Стейнейра никаких признаков этого не было, и Гарвей обнаружил, что на самом деле это его не удивило.

Его губы дёрнулись, так как он вспомнил первую встречу Стейнейра со своим собственным отцом и остальными членами Регентского Совета — за исключением графа Скалистого Холма, которого довольно кстати (по мнению Гарвея) отозвали в Валейну по какому-то чисто местному делу. Хотя он полагал, что это было неуважительно с его стороны, Гарвей решил, что отношение его отца к архиепископу было удивительно похоже на отношение охотничьего пса, стоящего в стойке, чьё острое обоняние подсказывало, что он вот-вот столкнётся лицом к лицу с ящерицей. Тартарян был менее откровенно жёстким, хотя даже его манеры были достаточно насторожёнными, а реакция остальных членов Регентского Совета варьировалась от этого и вниз.

И всё-таки было в Мейкеле Стейнейре что-то такое…

Сэр Корин Гарвей не мог бы придумать точный ярлык для этого «что-то», но что бы это ни было, это была мощная штука. Гарвей решил, что дело не столько в том, что сказал архиепископ, сколько в том, как он это сказал. Очевидно, он просто решил предположить, что члены Совета были людьми доброй воли[14]. Что, несмотря на факт отлучения Кайлеба — и, если уж на то пошло, его самого — от церкви, они дали свои клятвы добросовестно. Что он понимал, что их первой заботой должно быть благополучие корисандийцев, которые искали у них защиты. Что он считал само собой разумеющимся, что когда люди доброй воли признают проблему, они будут искать её решение.

И было столь же очевидно, что если где-то во всём его теле и была хоть одна нетерпимая, узколобая, одержимая фанатизмом косточка, то он обладал волшебными способностями в её сокрытии.

«Это и есть его настоящее секретное оружие, — подумал Гарвей. — Он действительно является человеком Божьим. Я не думаю, что в нём есть хоть унция слабости, но очевидно — по крайней мере, для меня — что им движет кротость. Возможно, оскорблённая кротость, но всё же именно она. Никто не может провести двадцать минут в его присутствии, не осознав этого. Он может ошибаться, но нет никаких сомнений в том, что им движет искренняя любовь к Богу и ближним своим. И это делает его „секретное оружие“ таким эффективным, так это то, что это вообще никакое не оружие. Просто он такой, какой есть. Конечно, есть и ещё кое-что…»

Взгляд генерала скользнул вверх, к королевской ложе. Как и в любом соборе, она находилась достаточно близко к алтарю, чтобы быть уверенным, что находящиеся в ней всё ясно видят и слышат. Поскольку князь Дейвин и принцесса Айрис находились в изгнании в Дельфираке, ложа была совершенно очевидно пуста. Что только делало одинокого имперского гвардейца, стоящего перед ведущей в неё закрытой калиткой, ещё более заметным.

На нём были чёрные доспехи, в чёрных, золотых, синих и серебряных цветах Черисийской Империи, но кажется, что в первую очередь все заметили его странные сапфировые глаза. В отличие от подавляющего большинства корисандийцев, Гарвей раньше встречался с сейджином Мерлином Атравесом. На самом деле, каждый член Регентского Совета встречался с ним, хотя бы мимоходом, а граф Каменной Наковальни и граф Тартарян провели довольно много времени в его обществе, поскольку он был единственным оруженосцем, которому Кайлеб позволил присутствовать на переговорах о капитуляции. Сэр Алик Артир в некотором смысле знал его даже лучше — или, можно сказать, лучше знал возможности сейджина, поскольку это было единственное, что сохранило ему жизнь в Битве при Зелёной Долине.

Но любой во всём княжестве знал его репутацию. Знал, что он был самым смертоносным воином во всём мире… и что он лично убил всех троих убийц, которые напали на Стейнейра в Теллесбергском Соборе. Так что знание того, что он был там, и его бдительные глаза, постоянно бегающие взад-вперёд по переполненному собору, вероятно, хотя бы немного способствовали спокойствию архиепископа.

Интро́ит[15] перенёс Стейнейра и Гейрлинга в алтарь, и, как только оба архиепископа уселись на ожидающие их троны, и прихожане тоже смогли сесть, Гарвей откинулся на спинку своей скамьи.

Служба протекала гладко. В давней и всеми любимой литургии практически не было никаких изменений. Действительно, единственным значимым отличием было отсутствие клятвы верности Великому Викарию, как главе Церкви Божьей на Сэйфхолде. Что, как подозревал Гарвей, вероятно, поразило «Группу Четырёх» как очень «существенное изменение».

Но, в конце концов, они подошли к моменту, которого ждал каждый человек в этом соборе, и в огромном здании воцарилась тишина, такая тихая, что слабые звуки шагов Стейнейра, пока он шёл к кафедре, были чётко и отчётливо слышны.

Он мгновение постоял, глядя на собор, а затем начертил знак скипетра поверх огромного переплетенного тома Писания, прежде чем открыть его. В прислушивающейся тишине собора раздался шелест переворачиваемых страниц, и когда он мягко откашлялся, этот звук показался почти шокирующе громким.

— Сегодняшняя проповедь, — сказал он, и его глубокий голос донёсся до каждого уха, — взята из «Книги Чихиро», главы девятой, стихов с одиннадцатого по четырнадцатый.

— {i}Затем сказал Господь архангелу Лангхорну: „Вот, Я создал свою Святую Церковь, чтобы она была матерью всех мужчин и женщин на лице этого мира, который Я создал. Проследи, чтобы она растила всех детей Моих. Чтобы она учила молодых, поддерживала поступь и мудрость тех, кто вырос, заботилась о пожилых. И, прежде всего, что она воспитывала в детях Моих, как они должны поступать.{i}

{i}Найди среди священников Моих людей, достойных этого великого поручения. Наставь их во всех их обязанностях, исследуй их и измерь их души, взвесь их на чашах весов Моих, сожги их в печи Моей дисциплины, выкуй их на наковальне Моей любви.{i}

{i}И когда ты сделаешь это, когда будешь уверен ты, что это священники, достойные вести и пасти овец Моих, поставь их на места власти. Дай им то, что им нужно, чтобы исполнять волю Мою, и напомни им, и священникам, которые придут после них, и всем священникам, которые последуют за ними, что цель их, их обязанность и их долг — исполнять волю Мою, и, всегда и везде, всеми силами, служить Моему народу.{i}

{i}И выслушал Архангел Лангхорн все эти наставления Всевышнего и Святейшего, и склонил Архангел лицо своё к земле, и сказал Господу, своему Богу: «Воистину, да будет так, как Ты повелел».{i}

Архиепископ положил руку на раскрытую книгу, глядя на собор.

— Это Слово Божье для Детей Божьих, — сказал он им.

— Благодарение Богу и Архангелам, что являются Слугами Его, — ответили прихожане, и в этом ответе чувствовалась напряжённость. Своего рода затаившее дыхание удивление по поводу того, как Стейнейр предложил обратиться к этим стихам.

— Садитесь, дети мои, — пригласил он, и они повиновались ему, заскрипев ногами и зашуршав одеждой в громком вздыхающем бормотании.

Он подождал ещё добрую половину минуты, слегка сжимая руками Святое Писание. Он пристально смотрел на них, его глаза обежали весь собор, позволяя им увидеть, как он смотрит на них, и давая им, в свою очередь, время осмотреть его. Перед ним не было никаких признаков каких-либо записок, даже ни одной карточки с пометками, и он улыбался.

Она была совершенно удивительной, эта улыбка. Нежной и тёплой, гостеприимной и — главное — настоящей. И она не была натренированной улыбкой актёра. Она исходила откуда-то из глубины человеческой души, и Гарвей почувствовал странное лёгкое движение, скорее ощутимое, чем услышанное, пронесшееся по собору, когда верующие увидели её.

— Я намеренно выбрал сегодняшнее место Писания, — сказал он им затем. — Но я уверен, что большинство из вас уже поняли это, — добавил он с идеальным чувством времени, и его улыбка почему-то стала озорной.

Тихие смешки — смешки, удивившие самих смеющихся — пронеслись по собору, и его улыбка на мгновение стала ещё более ослепительной.

— Конечно же, я выбрал его намеренно. — Его улыбка исчезла, а голос стал серьёзным, став немного тише, так что им пришлось слушать чуть внимательнее. — Все вы слышали этот отрывок много раз. На самом деле, у него есть название, вы же знаете? Мы называем его «Великим Поручением». И мы называем его так, потому что так называли его Архангелы, и потому что это действительно Великое Поручение. Этот отрывок, этот священный текст, является фундаментальной основой Матери-Церкви, собственным Божьим распоряжением относительно её сотворения и рождения. Его наставление Святому Лангхорну содержит не только Его повеление о создании Матери-Церкви, но и описание её обязанностей. Цель — предназначение — ради которой Он постановил её создание. Он говорит нам, что она должна делать, простыми, понятными словами.

Он сделал паузу, позволяя своим словам проникнуть в умы и мысли слушателей, а затем продолжил.

— Конечно, «просто и понятно» — это не то же самое, что «легко». Никакая великая задача, какой бы простой она ни была, никогда не бывает «лёгкой», а какая задача может быть более важной, чем та, которую Сам Господь возложил на Мать-Церковь? И какое другое учреждение этого мира могло бы завоевать преданность, уважение и любовь детей Божьих сильнее, чем Его собственная Церковь? Нам предписывается снова и снова, раз за разом, в каждой книге Священного Писания любить Бога, соблюдать законы Его, исполнять волю Его, жить во исполнение Его плана, а также почитать и повиноваться Его Церкви.

Тишина в соборе стала ещё более напряжённой, более сосредоточенной, и он снова грустно улыбнулся, словно почувствовал, что на него наваливается это физическое давление.

— Конечно, так Он и сказал, — спокойно сказал им всем архиепископ-раскольник. — В Божьих наставлениях по этому вопросу нет возможностей для «интерпретации», дети мои. Никаких серых теологических областей, где учёные и богословы могут спорить, дискутировать и анализировать язык. Это не предложение, не приглашение, не предложение — это приказ. Это Божья заповедь, так же верная, как Он заповедал нам соблюдать святые Среды или любить друг друга так же сильно, как мы любим самих себя.

Он покачал головой.

— И всё же сам факт того, что я стою здесь перед вами в этом соборе, является доказательством того, что Церковь Черис не подчиняется Церковным декретам. — Теперь его голос звучал жёстко. Не сердито, не осуждающе, даже не бросающе вызов, но непоколебимо, как меч.

— Я был отлучён от Церкви Великим Викарием, — продолжил он, и напряжение в соборе усилилось, когда он столкнул их лицом к лицу с этим фактом. — Я был лишён — по его повелению — моего статуса священника. Я был заочно осуждён за ересь, вероотступничество и измену и приговорён понести Наказание Шуляра за мои многочисленные преступления и грехи. «Церковь Черис» восстала против декретов Викариата, Великого Инквизитора… самого Великого Викария. Мы отвергли указания Храма. Мы лишили сана и повесили за убийство священников, действовавших от имени Великого Инквизитора. Мы создали наших собственных епископов и архиепископов, рукоположив наших собственных священников, и в каждом уголке Черисийской Империи мы бросили вызов Матери-Церкви и осмелились пойти ещё дальше. Мы встретились с её ставленниками в битве, и завоевали другие земли — даже вот это Княжество Корисанд — силой оружия, несмотря на объявленную волю Матери-Церкви. И я говорю вам сейчас, что всего лишь вопрос времени, и не очень большого, прежде чем Мать-Церковь объявит Священную Войну против Церкви Черис, Черисийской Империи и любого человеческого существа — любого чада Божьего — которое настолько утратило своё послушание Матери-Церкви, что поддержало её врагов. Мы пришли к вам сюда не с миром, дети мои, и я не буду притворяться, что мы это сделали. Нет, мы пришли с мечом, и этот меч в наших руках так же верен, как неповиновение в наших сердцах.

Тишина теперь была настолько напряжённой, что Гарвей был немного поражён тем, что она не разрушилась, когда он вдохнул. Стейнейр позволил этой тишине задержаться, позволил ей греметь в ушах верующих. Он стоял в солнечном свете, который лился сквозь витражные стёкла, окутанный завихрениями благовоний, словно каменная глыба на дне глубокого холодного колодца тишины.

— Да, — сказал он наконец, — мы отказались от нашего послушания Матери-Церкви, несмотря на приказ самого Господа. Но есть причина, по которой мы это сделали, дети мои. Несмотря на всё, что вы, возможно, слышали, Королевство Черис и Церковь Черис не объявляли войну Матери-Церкви.

Ноги и тела протестующе зашевелились, но он резко покачал головой, и шевеление прекратилось.

— Мать-Церковь объявила нам войну, дети мои. Она приказала уничтожить Черис, и она использовала вашего князя, ваш флот, ваших мужей, отцов, сыновей и братьев, чтобы осуществить это уничтожение. Она начала свою атаку без предупреждения или объявления. Она не упрекала нас, никогда не говорила нам, что мы впали в доктринальную ошибку, никогда не наставляла нас в том, что мы могли бы делать лучше, более послушно. Она просто распорядилась о нашем уничтожении. Чтобы мы были разбиты вдребезги и стёрты из истории Сэйфхолда. Чтобы наши люди были убиты в их собственных домах, и чтобы эти дома были сожжены над их головами. И поэтому мы защищали себя, защищали наши дома — наши семьи — от этого разрушения… и за это — за это — нас объявили еретиками и отлучили от церкви.

Он снова покачал головой, с мрачным выражением.

— И в тринадцатом стихе этой утренней проповеди вы найдёте нашу защиту. Господь сказал Лангхорну: «И когда ты сделаешь это, когда будешь уверен ты, что это священники, достойные вести и пасти овец Моих, поставь их на места власти. Дай им то, что им нужно, чтобы исполнять волю Мою». Но Он также сказал Лангхорну: «Напомни им, и священникам, которые придут после них, и всем священникам, которые последуют за ними, что цель их, их обязанность и их долг — исполнять волю Мою, и, всегда и везде, всеми силами, служить Моему народу». Он объяснил Лангхорну, что это их обязанность, та самая причина, по которой он создал Викариат, чтобы воспитывать, учить, направлять, защищать и служить Его народу. Нет и не может быть призвания выше этого. Нет более глубокого обязательства, нет более важного долга.

— Но Мать-Церковь не выполнила это обязательство, проигнорировала этот долг. Матерью-Церковью, дети мои, управляют люди. Им предписано управлять ею в соответствии с волей Божьей, но они всё-таки люди. И люди, которые в настоящее время контролируют Мать-Церковь, которые превратили самого Великого Викария в свою марионетку и рупор — такие люди, как Аллайн Мейгвайр, Робейр Дачарн, Замсин Трайнейр и, прежде всего, Жаспер Клинтан — они такие же коррумпированные и продажные, злые и бесчестные, как и все люди, которые когда-либо ходили по Божьему миру.

Мягкий голос архиепископа был тем самым мечом, который, как он сказал им, Церковь Черис принесла Корисанду, и он был таким же острым и безжалостным, как любой, когда-либо выкованный, клинок.

— Наш долг — повиноваться Матери-Церкви, но также наш долг — понимать, когда приказы, которые нам отдают, исходят не от Матери-Церкви — не от Архангелов, и никогда не от Самого Бога — а от коррумпированных торговцев властью. От людей, которые решили превратить святую Божью Церковь в проститутку. Которые продают власть своих высоких постов. Которые продают саму Мать-Церковь. Которые приказывают убивать целые королевства. Которые используют власть Инквизиции, чтобы запугать любую мысль о противодействии их разложению. Которые до смерти замучивают священники самой Матери-Церкви на ступенях самого Храма за то, что они недостаточно коррумпированы.

— Божье наставление повиноваться Матери-Церкви так же просто и понятно, как слова сегодняшней утренней проповеди, но таково же и Его великое поручение священству Матери-Церкви. Людям, призванным носить оранжевые одежды викариев. Великому Викарию и Великому Инквизитору. И эти люди в Зионе… не справились… с Его… поручением.

Эта последняя, выверенная фраза зазвенела в ушах его слушателей, как железная перчатка, с вызовом ударившаяся о каменный пол.

— Послушание указаниям совершать грех становится соучастием в грехе, независимо от источника этих указаний. Шуляр рассказывает нам об этом в своей Книге. «Независимо от источника» — это слова самого Архангела Шуляра, дети мои! Я знаю, вы слышали, как Храмовые Лоялисты здесь, в самом Менчире, цитировали этот отрывок. И Церковь Черис не будет приказывать им молчать. Не будет стремиться диктовать свои условия их душам. Но Церковь Черис считает, что мы не можем оказывать благочестивое послушание грешным людям, утверждающим, что они говорят от Его пресвятого имени, когда они уже давно утратили это право своими собственными действиями.

Он выпрямился во весь рост, повернувшись лицом к переполненным скамьям Менчирского Собора.

— Мы так не делали, не делаем, и не будем, — сказал он. — Мы не диктуем совести ни мужчинам, ни женщинам. Мы не будем принуждать. Мы не будем пытать и убивать тех, кто просто не согласен с нами. Но мы и не сдадимся. Пусть по всему Корисанду будет известно, что мы будем рады любому, кто пожелает присоединиться к нам в наших усилиях по освобождению души Матери-Церкви от продажных людей, осквернивших её. Что мы будем приветствовать вас, как наших братьев, наших сестер и наших собратьев-детей Божьих. И что мы пойдём вперёд до конца этой великой задачи, к которой мы были призваны. Мы не дрогнем, нас не поколеблют, и мы никогда — никогда — не сдадимся. Пусть Клинтан, Трайнейр и их приспешники будут предупреждены. Со временем Церковь Черис придёт за ними. Придёт за ними в тот день, когда придёт время спасти Мать-Церковь и освободить её от слуг Тьмы, которые слишком долго оскверняли её.

VII. Скалистый Дом, Город Валейна, Графство Скалистого Холма, Княжество Корисанд

.VII.

Скалистый Дом, Город Валейна, Графство Скалистого Холма, Княжество Корисанд

Епископ-исполнитель Томис Шилейр оторвался от своего разговора с Мареком Халиндом, так как в дверь комнаты кто-то резко постучал. Несмотря на то, что он — умом — понимал, что здесь, в своём кабинете в Скалистом Доме, он в полной безопасности, его охватила тревога. Этим утром не было запланировано никаких посетителей или совещаний, и для разыскиваемого беглеца (особенно для находящегося в бегах епископа-исполнителя, интендант которого был безбожно убит) «неожиданный» переводился как «угрожающий».

«О, не говори глупостей, Томис! — обругал он себя. — Я сомневаюсь, что вооружённые приспешники Регентского Совета или Церкви Черис смогли бы проникнуть так далеко в графский особняк, не вызвав при этом некоторой тревоги. Если уж на то пошло, я склонен сомневаться, что нынешние власти стали бы вежливо стучать, если бы они зашли так далеко! Во всяком случае, они не потрудились „постучать“ в дверь Эйдрина».

Его лицо на мгновение напряглось от этой мысли. Затем он кашлянул.

— Войдите! — позвал он, и порог переступил граф Скалистого Холма.

— Доброе утро, милорд. — Шилейр услышал удивление в собственном голосе. — Я не ожидал увидеть вас сегодня утром.

— Я не ожидал, что окажусь здесь, Ваше Высокопреосвященство.

Что-то в манерах Скалистого Холма, и что-то, блеснувшее в его карих глазах, заставило Шилейра сесть в кресле немного прямее. Он быстро взглянул на Халинда, уловив проблеск любопытства на лице своего секретаря, а затем полностью переключил своё внимание на Скалистого Холма.

— Могу ли я спросить, что же заставило измениться ваши планы, милорд? — спросил епископ-исполнитель, указывая на удобное кресло перед своим столом.

— Определённо, можете, Ваше Высокопреосвященство.

Скалистый Холм сверкнул короткой, натянутой улыбкой, прежде чем устроиться в кресле. Халинд начал подниматься, но граф жестом усадил его обратно в кресло.

— Останьтесь, отче, — сказал аристократ. — Я уверен, что вы и Его Высокопреосвященство подготовите довольно много переписки в ближайшие несколько пятидневок, так что вы с таким же успехом можете услышать мои новости прямо сейчас.

— Конечно, милорд, — пробормотал Халинд.

Секретарь снова сел, взглянув на своего начальника в поисках подтверждения, и Скалистый Холм полностью переключил своё внимание на Шилейра.

— Я понимаю, что сообщения из Менчира были довольно разочаровывающими с тех пор, как Стейнейр прибыл в княжество, Ваше Высокопреосвященство, — сказал он затем, что, по мнению Шилейра, было одним из лучших примеров преуменьшения, которые он слышал за последние несколько лет. Назвать семафорные сводки из Менчира «довольно разочаровывающими» было примерно то же самое, что назвать Океан Картера «довольно глубоким».

Как бы епископ-исполнитель ни хотел признать это, было очевидно, что не только город Менчир, но и всё герцогство в значительной степени потеряно. Приказ Эйдрина о казни Хаскенса имел крайне неприятные последствия. Шилейр был поражён тем, что полностью оправданная смерть одного священника-вероотступника могла вызвать такой бурлящий гнев и возмущение. Было похоже, что граждане Менчира намеренно предпочли не понимать порочности нападок Хаскенса на Мать-Церковь. Словно они действительно сочувствовали ему просто потому, что он был способен на случайные вспышки красноречия в служении врагам Божьим.

И всё-таки было бы глупо недооценивать силу этого яростного гнева… или серьёзность его последствий. Стейнейр определённо этого не сделал. Его самая первая проповедь с украденной кафедры Менчирского Собора использовала этот гнев для своей выгоды, когда он изложил свои попытки оправдать собственное предательство Матери-Церкви и создание «Церкви Черис». Ничто не могло оправдать такую пародию, но разгневанные умы не были разумными, и проповеди Стейнейра упали на благодатную почву. Даже многие из тех, кто продолжал горько обижаться на Черисийскую Империю, ослабели в своём противостоянии «Церкви Черис». Если уж на то пошло, любой остаточный гнев в столице по поводу способа, которым были замучены Эйдрин Веймин и другие убитые священники, всё чаще был направлен на светские власти, а не на Стейнейра… или Гейрлинга. Любой идиот должен был понимать, что ни Регентский Совет, ни генерал-наместник Чермин не осмелились бы действовать подобным образом, если бы не прямой приказ Церкви, которой они присягнули на верность. И всё же опасная степень разделения между черисийской церковью и черисийской короной проникла в умы слишком многих. И другие проповеди Стейнейра, с их акцентом на «свободе совести», их отказом от Допроса и Наказания Шуляра, их конкретными гарантиями того, что Храмовые Лоялисты, соблюдающие закон, могут продолжать богослужения, используя литургию и даже священников, которых они выбрали, завоевали ему ещё большую поддержку. Что ещё хуже, возможно, это принесло ему терпимость даже среди тех, кто думал, что они остаются верными Матери-Церкви. Были сообщения, что даже многие из Храмовых Лоялистов стали уважать его — пусть и неохотно — за его «честность».

Эта эрозия веры была тем, что больше всего беспокоило Шилейра, но он знал, что его светские союзники, такие как Скалистый Холм, были так же обеспокоены тем фактом, что, несмотря на разделение, которое некоторые всё ещё проводили между империей и церковью, принятие «Церкви Черис» так же медленно, но неуклонно ослабляло сопротивление Империи. Первичная лояльность князю Дейвину явно оставалась высокой, многие жители Корисанда продолжали проводить различие между своим изгнанным князем и Регентским Советом, действующим от его имени, и народ Корисанда был очень, очень далёк от того, чтобы простить Кайлеба за убийство князя Гектора. И всё же существовала огромная разница между отрицанием легитимности нынешнего режима и активным сопротивлением ему. Именно там переполнение ползучего признания «Церкви Черис» постепенно разъедало основы светской поддержки сопротивления.

И, что ещё хуже, население столицы, похоже, пришло к выводу, что сопротивление — их освободители — были истинными врагами. Умом Шилейр мог понять грубые физические факторы, вовлеченные в этот процесс, но по своей природе он был неспособен по-настоящему сочувствовать кому-либо, кто мог принять такую странную идею. Это включало в себя такое глубокое отвержение Божьей воли в пользу чисто эгоистичных, материальных соображений этого мира, что он буквально не мог этого понять.

И всё же, понимал он это или нет, он всё равно был вынужден признать их существование и учитывать это в своих собственных, всё более удручающих размышлениях.

Под черисийским покровительством торговля на юго-востоке Корисанда снова начала процветать. Товары наводняли порты, предприятия были открыты, тарифы и импортные пошлины князя Гектора (многие из которых были сильно увеличены, поскольку он готовился противостоять вторжению черисийцев) были снижены, а черисийские инвесторы явно искали перспективные возможности. Экономика столицы пока не восстановилась до уровня, существовавшего до вторжения, но она быстро приближалась к нему, и такими темпами, которые предполагали, что вскоре она его превзойдёт.

В то же время, сокрушительный удар, нанесённый Гарвеем организации Веймина, положил конец всему скоординированному, централизованно управляемому сопротивлению. Горстка его людей смогла спастись, но они были слишком рассеяны, слишком глубоко загнаны в подполье, чтобы многого добиться. Это привело «спонтанные инциденты», за которыми тщательно ухаживал Веймин, к внезапной, подкашивающей колени остановке. Те, что остались, гораздо чаще являлись вспышками чистого бандитизма, как бы мало Шилейр ни хотелось это признавать. Они больше не были тщательно нацелены. В действительности, они были настолько плохо нацелены, что были практически случайными, почти с такой же вероятностью нанося урон не только предателям, но и Храмовым Лоялистам. Это обращало постоянный поток этих Храмовых Лоялистов против людей, ответственных за их собственные потери. А с теми, кто был ответственен за это, также безжалостно расправлялись власти. Это означало, что те, кто пытался сопротивляться оккупации, всё чаще рассматривались как источник насилия и разрушений, в то время как те, кто поддерживал оккупацию, рассматривались как защитники граждан от актов насилия.

Потребовался бы бедардист, чтобы объяснить Шилейру эту логическую цепочку. Конечно, любой должен быть в состоянии понять, что именно присутствие оккупантов спровоцировало насильственный ответ. В таком случае, какая запутанная цепочка рассуждений могла бы поставить им в заслугу подавление насилия, а не возложить на них вину за то, что они сами вызвали его?

И всё-таки, какой бы странной ни казалась ему эта мысль, он не мог отрицать, что это происходит. И, что ещё более обескураживающе, Регентский Совет на самом деле завоевывал всё большее уважение, даже среди столичных Храмовых Лоялистов, за свою «сдержанность». Никого не арестовывали просто так и не бросали в тюрьму «на всякий случай». Гвардейцы Гарвея не были особенно мягки с теми, кто сопротивлялся аресту, но любому, кто был арестован, также предъявлялись обвинения. И никто из тех, кому было предъявлено обвинение, не был наказан без суда. И пока они находились в тюрьме в ожидании суда, им был разрешен доступ к священнослужителям из Храмовых Лоялистов и членам семей… что только опровергало все слухи о тайных пытках заключенных.

Было довольно много казней, и все в Менчире знали, что их будет ещё больше, но Регентский Совет был скрупулёзен в поддержании хотя бы видимости справедливости.

Было удручающе ясно, что на юго-востоке — по крайней мере, в тех масштабах, в которых они нуждались — не будет всеобщего восстания. Конечно, оставалась какая-то поддержка, какие-то узлы сопротивления, и, вероятно, значительная часть людей проявила бы, по крайней мере, пассивное сопротивление, когда настанет момент. Но ничто из этого не могло скрыть тот факт, что, когда они, наконец, начнут здесь, на севере, своё собственное восстание, они инициируют не всеобщее восстание, а начнут прямо здесь, в Корисанде, гражданскую войну между теми, кто готов лизать руку черисийцев, и теми, кто по-прежнему верен Матери-Церкви и князю Дейвину.

«И каждый день постепенно перевешивает шансы против нас, — с горечью подумал Шилейр. — Каменная Наковальня и Тартарян уже готовятся к тому, чтобы расширить свою аккуратную маленькую цитадель там, на юго-востоке, и, судя по слухам, барон Чёрного Утёса собирается отдать свою душу и публично поддержать их».

Он стряхнул с себя гнетущие мысли и кивнул Скалистому Холму.

— Я думаю, что да, милорд, «разочаровывающие» было бы одним из способов описать эти сообщения, — сухо сказал он.

— Что ж, у меня есть кое-какие новости, которые, я думаю, гораздо более обнадёживающие, — сказал ему граф. — Боюсь, это не имеет никакого отношения к тому, что происходит там, на юге. Но Зебедайя наконец-то перестал танцевать вокруг да около.

— Перестал? — Шилейр выпрямилась, выражение его лица внезапно стало напряжённым, и Скалистый Холм улыбнулся. Прелат подумал, что это была не особенно приятная улыбка.

— О, он перестал, Ваше Высокопреосвященство. На самом деле, я думаю, что танец, возможно, пришёл к более полной остановке, чем он думает.

— В каком смысле?

— Он был очень осторожен, общаясь только устно, через личных представителей, которым он доверяет, — сказал Скалистый Холм. — О, я переписывался с ним, но ни одно из наших писем не содержало ничего компрометирующего. У нас обоих были веские причины избегать этого.

Граф поморщился, а Шилейр фыркнул. Для Томиса Симминса, Великого Герцога Зебедайского, предательство было так же естественно, как дыхание. Если бы Скалистый Холм был настолько неосторожен, чтобы включить какое-либо открытое упоминание об «измене» в письмо посланном Зебедайе, Великий Герцог продал бы его Кайлебу и Шарлиен в тот момент, когда это дало бы ему хоть какое-то преимущество.

— Но, — продолжил граф, — он, наконец, установил определённый график поставок нам новых нарезных мушкетов. И он сказал об этом в письменном виде.

— Да вы шутите!

— О, нет. — Улыбка Скалистого Холма стала тоньше, чем когда-либо. — Конечно, он не понимал, когда передавал это мне. Его переписка со мной по-прежнему является воплощением благоразумия, но ему пришлось быть немного более… откровенным в его инструкциях своим посланникам. Я знал об этом в течение некоторого времени, и я боюсь, что его нынешний посланник был атакован и жестоко ограблен прошлой ночью.

Граф сложил руки перед собой и на мгновение благочестиво поднял глаза к небу.

— Конечно же, я веду расследование, и посланник — который получил лишь незначительные травмы и потерял все свои драгоценности и деньги — разрывается между упоминанием того факта, что в его украденном поясе с деньгами содержались его последние инструкции, и надеждой на Шань-вэй, что мы никогда не поймаем воров, сделавших это.

— Вы думаете, он действительно не понимает, что они уже у вас… что они явно у вас, милорд? — спросил Шилейр, чьи глаза сузились.

— О, он должен признать, что такое возможно, Ваше Высокопреосвященство. Но это было очень убедительное ограбление, поверьте мне на слово. И воры явно планировали перерезать ему глотку, чтобы убедиться, что не будет свидетелей, перед тем, как ему удалось «сбежать», что должно заставить его, как минимум, немного сомневаться в моей причастности. Он знает, что я должен знать, что если бы я приказал его убить, Зебедайя мгновенно почуял бы пауко-крысу и попятился. Чего он не знает, так это того, что я знал — или, скорее, сильно подозревал — что эти инструкции были у него при себе. Я не думаю, что он понял, что мои агенты оказались способны идентифицировать здесь, в Валейне, посредника, который переправлял почту Зебедайи туда и обратно. Так что он не знает, что «воры» проследили за ним, забрав его последнюю депешу. На самом деле, я не уверен, что у него было время прочитать её самому, хотя из того, что он сказал, совершенно очевидно, что он, по крайней мере в целом, осведомлён о её содержании. Учитывая всё это, в его сознании должен быть огромный вопросительный знак, когда речь идёт о возможности моего участия, но он не может быть уверен совершенно точно. Так что он, вероятно, надеется, что это действительно были воры, которым были интересны только его деньги и драгоценности и они просто выбросят переписку. Или, если этого не случится, что они будут достаточно умны, чтобы понять, насколько это опасно, и сжечь её, прежде чем он сможет их убить. Последнее, чего он хочет, это чтобы мои гвардейцы схватили воров за пятки, нашли письмо Зебедайи к нему и передали его мне.

— Но критический момент заключается в том, что даже если Зебедайя думает, что это устроил я, даже если он решит, что хочет отступить, он не может сейчас этого сделать. У меня есть письмо, написанное его собственной рукой, в котором он просит своего посланника передать «нашим друзьям в Корисанде», что он готов поставлять оружие с целью сопротивления черисийской оккупации. В частности, нарезные мушкеты, изъятые у Имперской Армии в Чизхольме. Ни я, ни кто-либо другой в Корисанде, в письме не указаны, но его намерения изложены совершенно ясно, и подписаны его собственной подписью.

Епископ-исполнитель решил, что он легко мог бы побриться улыбкой Скалистого Холма, и почувствовал, что улыбается в ответ.

— Это письмо отправится в мой личный сейф, Ваше Высокопреосвященство, — сказал граф тоном глубокого удовлетворения. — И если с Зебедайей возникнут… сложности, я всегда могу мягко сообщить ему, что оно у меня. И, конечно, если он продолжит доставлять сложности, оно может попасть в руки Гарвея… или Чермина.

Шилейр снова откинулся на спинку кресла, и его улыбка сменилась более сдержанным выражением благодарности.

«Спасибо тебе, Господи, — подумал он. — Прости меня за то, что я сомневался, за то, что позволил себе впасть в отчаяние. В Писании говорится, что Ты предашь врагов Своих правосудию, используя даже руки самих нечестивцев. Я едва ли могу притворяться, что Великий Герцог — благочестивый человек, но Ты отдал его в наши руки, и, в конце концов, мы воспользуемся этим, чтобы предать врагов Твоих правосудию».

Он ненадолго закрыл глаза, давая это обещание. Но даже если бы он держал их открытыми, он бы никогда не заметил крошечный дистанционный датчик, закреплённый на потолке, который только что передал каждое слово его разговора со Скалистым Холмом, находящему далеко искусственному интеллекту по имени Сыч.