Могучая крепость

Он замолчал, быстро покачав головой, и улыбка Тирска стала шире.

— Поверь мне, Абейл, я точно знаю, что это такое. И я ценю твою… лояльность и поддержку, скажем так? — Его глаза злобно сверкнули, когда Бардейлан поднял руку в жесте фехтовальщика, подтверждающего укол. — Я думаю, совершенно очевидно, что никто не может двигать верфи быстрее, чем мы, — продолжил граф, его улыбка сменилась более серьёзным выражением лица, — и, я боюсь, герцогу Торасту и его друзьям просто придётся смириться с моими маленькими тренировочными миссиями.

Бардейлан выглядел так, как будто ему очень хотелось поспорить по поводу этого последнего утверждения. Хотя его старший брат был простым бароном, Бардейлан приходился дальним родственником герцогу Гонимого Ветра, и он с молоком матери впитал реалии смертельной борьбы между знатью Королевства Долар. Он прекрасно понимал, что герцог Тораст и его союзники, как бы глубоко они ни выражали свою лояльность публично, никогда не упустили бы возможности вонзить ещё один кинжал в спину Тирска. В данный момент они были сосредоточены на «позорной лени», с которой строился флот, с одной стороны, и на «непродуманных и явно опасных» тренировочных упражнениях графа, с другой. И то, и другое (независимо от того, хотел граф признать, что это беспокоило его или нет), очевидно, имело некоторое отношение к сегодняшней утренней встрече.

— Иди уже. — Тирск сделал прогоняющее движение одной рукой.

Бардейлан быстро улыбнулся ему, кивнул и исчез, а Тирск собрал отчёт, который читал, и аккуратно сложил страницы вместе. Он положил его в папку, сунул папку в ящик стола и поднялся со стула, чтобы подойти к большим кормовым окнам каюты.

Он сложил руки за спиной, глядя сквозь покрытое пятнами соли стекло на залив Горат. Было холодно, дул резкий ветер, и он надеялся, что епископ Стейфан Мейк и адмирал Павел Халинд не слишком сильно промокли за время долгой гребли до «Чихиро». Независимо от того, удалось им остаться сухими или нет, они, несомненно, должны были сильно замёрзнуть, и он оглянулся через плечо, когда Пейер Сабрахан, его камердинер, тихо вошёл в каюту.

Сабрахан был невысоким человеком, даже ниже Тирска, с быстрыми, ловкими руками, который был необычайно эффективен и нисколько не стеснялся запугивать своего адмирала, заставляя его помнить о таких мелочах, как еда или сон. Он также был отличным поваром, который, вероятно, мог бы зарабатывать на жизнь в качестве шеф-повара, если бы захотел, и Тирск был полностью уверен в его способности управлять графским винным погребом и погребом с крепкими спиртными напитками.

Несмотря на это, камердинер никогда не пользовался популярностью у других членов персонала Тирска, домашнего или флотского. Они ценили его хорошие качества, но они также были слишком хорошо — можно сказать, болезненно хорошо — осведомлены о его тщеславии и высокомерии. Сабрахан был гораздо больше озабочен почтением, оказываемым человеку такого происхождения и ранга, как Тирск, чем когда-либо сам граф. Он был известен тем, что доводил персонал постоялых дворов и гостиница до бешенства, требуя свежего постельного белья, чистых полотенец, горячей воды, — «и никаких оправданий, пожалуйста!» Он был вполне способен делать то же самое на борту корабля, и у него была заслуженная репутация человека, безжалостно запугивающего камердинеров и стюардов простых капитанов кораблей. Это уже не говоря про его легендарные ссоры с коками и казначеями разных флагманских кораблей на протяжении многих лет.

Тирск был так же хорошо осведомлён о слабостях своего камердинера, как и любой другой, и Сабрахан знал, что лучше не делать ничего подобного в присутствии графа. В то же время, Тирск также понимал, как трудно было бы найти столь же способную замену. Кроме того, Сабрахан был с ним почти восемь лет.

Камердинер быстро прошёл по толстому ковру, покрывавшему палубу, поставил большой серебряный поднос с двумя графинами виски и одним бренди на боковой столик и повернулся лицом к Тирску.

— Я принёс «Стелмин», «Вейхан» и «Теристан», милорд, — сказал он, указывая на графины. — Этого будет достаточно?

— Более чем, — согласился Тирск.

— Я также сообщил на камбузе, что вам потребуется горячий шоколад для ваших гостей, если они того пожелают, — продолжил Сабрахан. — И, как вы и приказали, обед будет готов к подаче точно к четырнадцати часам.

— Хорошо. — Тирск кивнул головой, затем посмотрел мимо камердинера, так как в салон вошёл Мартин Ванвик, его личный секретарь и старший клерк.

Секретарь был значительно выше Сабрахана, несмотря на небольшую сутулость в плечах, и немного близорук. Тем не менее, он был одним из лучших секретарей, которых Тирску когда-либо посчастливилось иметь… И они с Сабраханом искренне ненавидели друг друга.

«Что есть, то есть, — сухо подумал граф, наблюдая, как они очень осторожно стараются не смотреть друг на друга в его присутствии. — Я думаю, что на самом деле почти все ненавидят Пейера. И как бы мне ни было неприятно это признавать, он даёт им множество причин для этого».

— Если вы удовлетворены, милорд, я пойду и займусь приготовлениями, — сказал камердинер. Тирск кивнул в знак согласия, а Сабрахан выпрямился, слегка поклонился и удалился с величавым величием… каким-то образом ухитрившись при этом полностью проигнорировать существование Ванвика.

«Лангхорн! — Тирск задумался. — А я-то думал, это мои отношения с Торастом были плохими!»

Он всё ещё посмеивался над этой мыслью, когда лейтенант Бардейлан снова постучал в дверь его каюты.

— Войдите! — сказал Тирск и быстро пересёк каюту, чтобы поприветствовать своих посетителей.

Павел Халинд был почти ровесником Тирска, примерно на фут выше и выглядел значительно менее потрепанным погодой. Викарный епископ Стейфан Мейк был ростом где-то посередине между Тирском и Халиндом, с густыми серебристыми волосами и живыми карими глазами. Он был энергичным человеком, излучавшим ощущение сдерживаемой энергии, хотя Тирску говорили, что епископ питает серьёзную слабость к сладкому мясу[13]. Согласно источникам графа, эта слабость к сладостям была одной из причин, по которой Мейк так фанатично относился к физическим упражнениям. Те же источники сообщили, что Мейк делал всё возможное, чтобы скрыть эту слабость, очевидно, полагая, что это плохо сочетается с репутацией Ордена Шуляра, радевшего за строгость и самодисциплину. Что касается самого Тирска, то он счёл это довольно обнадеживающим признаком того, что шулярит он или нет, официальный интендант флота или нет, но епископ тоже был человеком.

— Милорд. — Граф первым поприветствовал Мейка, склонившись над его протянутой рукой, чтобы легко поцеловать епископский перстень. Затем он выпрямился и протянул руку Халинду, который широко улыбнулся, принимая её. — Павел.

— Адмирал, — ответил Мейк с улыбкой. — Рад вас видеть, хотя я должен признаться, что поездка через гавань была несколько более… оживленной, чем я позволял себе надеяться.

— Мне жаль это слышать, милорд. Как вы знаете…

— Пожалуйста, милорд! — сказал епископ, поднимая левую руку с вытянутым указательным пальцем. — Я прекрасно осведомлён о причинах — официальных причинах — нашей встречи здесь.

— Милорд? — сказал Тирск чуть осторожно, и епископ усмехнулся. Однако это был не особенно веселый звук, а живые карие глаза были прищурены.

— Я сказал, что мне известны официальные причины, по которым мы встречаемся на борту вашего флагмана, а не в комфортабельном офисе где-нибудь на берегу, — сказал он. — И я также осведомлён о неофициальных причинах. Например, о списке тех, кто ещё мог бы присутствовать на какой-либо встрече в вышеупомянутом комфортабельном офисе на берегу.

— Я понимаю. — Тирск повернулся к епископу, спокойно глядя на него, и Мейк долго изучал выражение его лица. Затем священник снова улыбнулся, чуть скривившись.

— По странному стечению обстоятельств, милорд адмирал, в данном случае я согласен с вашей стратегией. Я понимаю, что не должен был этого говорить. Если уж на то пошло, я полагаю, мне действительно не следует признаваться, что я вообще знаю о неприязни между вами и герцогом Торастом. К сожалению, то, что я делаю, не служит ничьим целям.

— Милорд, я сожалею о… «неприязни», о которой вы упомянули, — спокойно сказал Тирск. — Однако я согласен, что она существует. И я очень боюсь, что всё стало ещё хуже из-за решений, которые я был вынужден принять. Или, скорее, из-за сопротивления герцога и его возмущением этими решениями.

— Правда, граф Тирск, — сказал Мейк, проходя через каюту, чтобы сесть в одно из кресел напротив стола Тирска, — заключается в том, что Тораст ненавидит вас. Это правда, что он возмущён вашими решениями, но его сопротивление им гораздо больше связано с тем фактом, что это ваши решения, чем с чем-либо, имеющим хоть малейшее отношение к их фактическим достоинствам. Поэтому, учитывая, что вы тот, кто их принял, я очень сомневаюсь, что он вообще потрудился их рассмотреть.

Глаза Тирска невольно слегка расширились от прямоты епископа, и Мейк снова усмехнулся, на этот раз с искренним юмором. Возможно, кислым, но искренним.

— Конечно, я в курсе ситуации, — сказал он. — Я был бы плохим выбором для интенданта флота, если бы ничего не знал! К сожалению, я не вижу простого решения этой проблемы. — Он сделал паузу и махнул на кресло рядом со своим и на кресло Тирска за столом. — Пожалуйста, джентльмены, садитесь.

Оба адмирала повиновались, хотя Тирск поймал себя на том, что скрывает легкую улыбку от того, как легко Мейк стал, по крайней мере, временным владельцем его салона. Епископ взглянул на Ванвика, но он, очевидно, уже оценил благоразумие секретаря и снова обратил своё внимание на графа.

— Дело в том, — сказал он, — что я не верю, что есть что-нибудь, что вы могли бы сделать, что могло бы компенсировать, по мнению Тораста, тот факт, что вы были полностью правы перед Армагеддонским Рифом, а его шурин был полностью неправ. Он никогда не простит вам невероятное оскорбление, вызванное тем, что вы доказали, что герцог Мэликай был совершенно никчемной некомпетентностью.

Тирск почувствовал, что откидывается на спинку стула, а епископ сверкнул зубами в натянутой, мимолетной улыбке.

— Существуют пределы степени открытого сопротивления, которое Тораст готов продемонстрировать, — продолжил он почти беспристрастным тоном. — На данный момент король Ранилд ясно дал ему понять, что нападать на вас слишком открыто было бы… нецелесообразно. Я также указал ему на это, в своей собственной, более тонкой манере, и то же самое сделал епископ-исполнитель Арейн. Так что, на данный момент, он собирается ограничиться намёками такого рода, что даже Инквизиции будет почти невозможно проследить их источник. И он собирается подчиниться любому вашему приказу, хотя, как я уверен, вы знаете, он не упускает возможности добавить свои собственные тщательно обоснованные оговорки ко многим из этих приказов в своих отчётах, отсылаемых мне. — Мейк поморщился. — Это, к сожалению, его право и привилегия.

— Милорд, — сказал Тирск, — я не буду притворяться, что не знаю всего, что вы только что сказали. Однако я должен признать, что никогда не ожидал, что вы подойдёте к этим вопросам так…прямолинейно.

— Правда в том, адмирал, — мрачно сказал Мейк, — что союзы Тораста в конечном счёте намного сильнее и достигают гораздо больших высот, чем ваши, а он играл в такого рода игры всю свою жизнь. Всё, что у вас есть на вашей стороне, — это добродетель, ум, мужество, мастерство, опыт и честность, которые, увы, гораздо более ценны на поле битвы, чем в атмосфере, полной кинжалов, переговорных комнат и салонов. В конечном счёте, если что-то не изменится радикально, ему удастся уничтожить вас. И тот факт, что вы совершили непростительный грех, оказавшись правы, когда все его друзья были так же неправы, как и он, только облегчит ему задачу, когда минует нынешняя чрезвычайная ситуация.

Тирск просто посмотрел на него через стол, а епископ изучал выражение лица адмирала. Затем он медленно кивнул.

— Я вижу, что действительно не сказал ничего, что удивило бы вас, милорд. Это только укрепляет моё и без того высокое уважение к вам. И я даю вам слово, что до тех пор, пока я остаюсь интендантом Флота, я буду всегда помнить о позиции герцога Тораста и причинах её вызывающих. На данный момент я вас полностью поддерживаю, и, честно говоря, я не предвижу никаких обстоятельств, которые могли бы изменить это. Однако, как я уверен, вы также знаете, и как я не должен признавать, Мать-Церковь далеко не свободна от пагубного влияния политики и клик. Герцог Тораст имеет давние отношения с несколькими влиятельными представителями духовенства. Вполне возможно… но, давайте будем честны, практически наверняка он готов использовать эти отношения, чтобы подорвать мою позицию, а также и вашу, как только он поймёт, насколько маловероятно, что я окажу ему поддержу в любом столкновении между вами.

— Я упоминаю об этом, потому что единственное средство, которое я вижу, чтобы удержать вас там, где вы есть, давая делая то, что так остро необходимо сделать — это сделать так, чтобы мы вдвоём добились успеха в то время, как все по-прежнему обеспокоены, чтобы сбросить на нас — или, скорее, на вас — свою головную боль. И добились не просто незначительных успехов. Не просто построили и укомплектовали флот. Очевидно, что это первое, что необходимо, но чтобы по-настоящему ослабить атаки герцога, важно, чтобы мы продемонстрировали, что можем добиваться побед. Вы были правы в отношении Каменного Пика и мыса Крюк, но мы всё равно проиграли обе эти битвы. Теперь вы должны доказать не только то, что вы снова правы, но и то, что ваши слова ведут к победе.

Несколько секунд в салоне было очень тихо, затем Тирск резко выдохнул и склонил голову набок, глядя на Мейка.

— Я не могу обещать победу, милорд, — тихо сказал он. — Во-первых, потому что никто никогда не может обещать победу, а во-вторых, потому что независимо от того, насколько хорошо мы строим корабли и как усердно тренируемся, мы всё равно будем противостоять Черисийскому Флоту. Как их не назови — Императорским Флотом или Королевским Флотом — это всё тот же флот, с теми же адмиралами, теми же капитанами и теми же экипажами. Они не сверхлюди. Их можно победить. Но на данный момент они являются самым обученным и опытным боевым флотом в морях Сэйфхолда. На самом деле, вполне возможно, что это самый обученный и опытный боевой флот, когда-либо бороздивший моря Сэйфхолда. Я не возражаю против встречи с ними в море, и я готов это сделать. Однако правда в том, что мы, скорее всего, потерпим ещё больше поражений, прежде чем добьёмся многих побед. Мы находимся в процессе обучения нашему ремеслу, и в целом слишком много наших офицеров и матросов напуганы, хотят они это признать или нет, репутацией черисийцев. И они правы, что беспокоятся об этом, потому что эта репутация была полностью заработана ещё до Каменного Пика, Скального Плёса и Залива Даркос. Нам придётся продемонстрировать нашим собственным людям, что они могут победить черисийцев прежде, чем они смогут победить их в ожесточённом сражении.

Епископ взглянул на него в ответ с задумчивым выражением лица.

— Что ж, это, безусловно, откровенно, — сухо сказал он.

— Я отказываюсь быть кем-то другим, — категорически заявил Тирск.

— Так я и думал. — Мейк откинулся на спинку кресла, сложив кончики пальцев перед грудью и поджав губы. — Что я, кажется, слышу, как вы говорите, адмирал, — сказал он через мгновение, — так это то, что вы верите, что можете построить флот, который в конечном итоге сможет противостоять черисийцам на равных, но вы считаете, что сначала необходимо пролить кровь наших офицеров и солдат? И что в процессе кровопролития мы, вероятно, потерпим по крайней мере какое-то количество поражений?

— Я думаю, что очень вероятно, что именно так и произойдёт, — ответил Тирск. — Я могу ошибаться, и мне бы хотелось ошибаться. Вполне возможно, что нам дадут возможность использовать наши силы раньше, чем я ожидаю. И я уверяю вас, милорд, что я намерен, чтобы любая наша эскадра, которая вступит в бой, делала это, планируя победу, даже не думая перед тем, как сделать первый выстрел, что поражение неизбежно. Более того, у ветра и волн нет любимчиков, а ресурсы черисийцев истощены до предела. Они не могут быть сильны везде, и если мы сможем атаковать несколько их кораблей, разбить их в нескольких местных сражениях, прежде чем вступим в полноценную битву, ситуация, вероятно, изменится в нашу пользу. Я просто не могу обещать, что это произойдёт, и при отсутствии какого-либо стечения обстоятельств, подобных этому, мы понесём больше потерь прежде, чем враг понесёт значительные потери.

— Если я смогу завершить свои учебные программы, и если я смогу заставить наших нынешних флагманов и капитанов наших кораблей начать думать в терминах галеонной тактики и стратегии, то в конечном итоге я ожидаю, что мы победим. У нас есть цифры, и у нас есть ресурсы. Простое, холодное осознание заключается в том, что нам не обязательно быть такими же хорошими, как они, в отношении «корабль к кораблю», пока мы можем построить ещё достаточно кораблей и быть почти такими же хорошими, как они. Это то, что, я думаю, что я могу вам дать… независимо от того, буду ли я всё ещё здесь, чтобы командовать, или нет.

В салоне стало ещё тише, когда граф наконец признался кому-то в этом вслух, и Мейк посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.

— Я понимаю, — сказал наконец епископ, — и моё уважение к вам только что ещё больше возросло. Я надеюсь, что вы ошибаетесь, что у вас будет возможность одержать эти победы для нас, командуя флотом, который вы строите. В то же время, я думаю, что теперь я более полно понимаю, чего именно вы пытаетесь достичь. Например, причину, почему вы были так непреклонны, создавая эскадры, а не просто отдельные судовые команды, а затем отправляя эти эскадры на учения в море, несмотря на погодные условия.

Мейк взглянул на Халинда, который по-прежнему не произнёс ни слова. Тем не менее, по выражению лица другого адмирала было очевидно, что он хранил молчание не потому, что был не согласен с Тирском, и епископ медленно кивнул, признавая поддержку Халиндом позиции графа.

— Вы понимаете, милорд, — сказал он, поворачиваясь обратно к Тирску, — что Тораст критиковал ваши действия именно на этом основании. — Епископ поморщился. — Он едва ли может критиковать то, как вы ускорили строительство и укомплектовали команды, поэтому он приберёг свои нападки, ожидая, как вы будете… управлять кораблями по мере ввода их в строй. По сути, его позиция заключается в том, что, поскольку пройдёт ещё какое-то время, прежде чем основная часть наших кораблей будет готова к вводу в эксплуатацию, нет особого смысла отправлять такие небольшие силы в море — особенно зимой, и особенно когда они продолжают возвращаться с повреждениями, которые требуют ремонта и отвлекают рабочих верфи от строительства новых кораблей. Лучше поберечь наши силы здесь, в порту, где мы можем провести учения с парусами и орудиями в безопасности, пока всё это не будет готово к развёртыванию. В конце концов, какой смысл терять трудно заменяемый рангоут, мачты и паруса из-за зимних штормов, когда в радиусе двух тысяч миль от залива Горат нет ни одного черисийского галеона?

— Мы теряем не только рангоут и мачты, милорд. Мы также теряем людей, — прямо признал Тирск. — Но это потому, что единственное место, где можно научиться морскому делу — это море, а солёная вода — суровый учитель. Хотим мы это признавать или нет, но черисийские моряки — лучшие в мире, и у Черис гораздо больше подготовленных моряков, которых можно использовать. С другой стороны, огромный процент наших экипажей состоит из сухопутных войск, и если они не научатся ремеслу моряка к тому времени, когда скрестят мечи с черисийскими эскадрами, тогда мы могли бы с таким же успехом подготовить их к тому, чтобы спустить свои знамена прямо сейчас.

Граф поморщился и покачал головой.

— Конечно, я понимаю, что герцог Тораст критиковал меня за мои «копеечные» развёртывания и стоимость ремонта повреждённых кораблей. И, конечно же, он наседал на то, как я «списываю» жизни наших моряков. И правда в том, что если бы у нас было время сделать это любым другим способом, я бы действительно согласился со многим из того, что он говорит.

— Но я не думаю, что у нас есть время. Черисийцы знают, что мы строим военно-морской флот, и пройдёт не так уж много времени, прежде чем они начнут посылать свои собственные эскадры, чтобы что-то с этим сделать. Я понимаю, что мы находимся за тысячи миль от Черис здесь, в Доларе, и у них есть о чём беспокоиться гораздо ближе к дому. Но они уже продемонстрировали, что могут отправить каждый галеон, который у них есть, в такую даль от дома, как Армагеддонский Риф, когда они даже не могли точно знать, где находятся наши корабли. Я не вижу причин полагать, что они не послали бы мощный отряд своего нынешнего, гораздо большего галеонного флота в наши собственные воды, чтобы преследовать нас, когда они точно знают, где нас найти, и не похоже, что залив Горат очень часто сдвигается с места. Когда это произойдёт, мне понадобится по крайней мере несколько эскадр, готовых к испытанию боем. Нам не поможет наличие огромного флота, который не готов — мы уже видели это в Каменном Пике и Заливе Даркос. Это поможет нам иметь боеспособное ядро кораблей, даже если оно относительно небольшое, с некоторым шансом встретиться с черисийцами на равных.

— Я понимаю, адмирал Тирск, — тихо сказал Мейк. — И я согласен. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы поддержать вас, как перед Матерью-Церковью, так и перед Его Величеством. Конечно, в некоторых случаях мне, возможно, придётся пойти… окольными путями. Как я уже отмечал, у герцога есть свои связи и влиятельные союзники. Чем дольше я смогу удерживать его от осознания того, что я решил оказать вам всесторонюю поддержку, тем позже он начнёт эффективно использовать эти связи и союзников.

Тирск кивнул, а епископ тонко улыбнулся.

— Я уже могу придумать несколько способов смягчить некоторые из его возражений, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, и, вероятно, он не поймёт, что я делаю это намеренно. И я думаю, будет важно, чтобы мы с вами оставались незаметными — незаметными, адмирал — в общении вне официальных каналов. — Он покачал головой. — Защитникам Матери-Церкви не должно быть необходимости ползать вокруг да около, скрывая, что они замышляют, просто для того, чтобы эффективно защищать её. К сожалению, Бог дал человеку свободу воли, и не все из нас используют её мудро. На самом деле, некоторые из нас — ослиные задницы.

Тирск неожиданно для самого себя рассмеялся, и епископ улыбнулся ему.

— Ну, теперь нет смысла притворяться, что луковица — это роза, не так ли? Хотя в случае с неким дворянином, которого мы обсуждали сегодня утром, я думаю, что это скорее случай кучи драконьего дерьма, пахнущего розой. Так что, как бы то ни было, и пока я в состоянии это сделать, я посмотрю, что я могу предпринять, чтобы убрать как можно больше этого дерьма с вашего пути. А дальше, — епископ посмотрел прямо в глаза Тирску, выражение его лица внезапно стало серьёзным, — всё будет зависеть от вас и адмирала Халинда.

IV. Тюрьма Касимар, Город Менчир, и Скалистый Дом, город Валейна, графство Скалистого Холма

.IV.

Тюрьма Касимар, Город Менчир, и Скалистый Дом, город Валейна, графство Скалистого Холма

Отец Эйдрин Веймин стоял, глядя сквозь зарешеченное окно на виселицы во дворе тюрьмы. Эти виселицы были заняты последние несколько пятидневок, и он смог узнать лица по крайней мере четверти приговорённых, когда их вели вверх по крутой деревянной лестнице к ожидающим петлям.

«Наверное, я должен быть польщён, что они позволили мне подождать до последнего, — подумал он. — Ублюдки!»

Его лицо окаменело, а ноздри раздулись, когда он провёл рукой по простой, колючей тюремной робе, которая заменила его шёлковую сутану. Они милостиво позволили ему сохранить свой скипетр, и его пальцы потянулись к знакомой, успокаивающей тяжести, висящей у него на шее, но это было всё, на что они были готовы пойти. Он крепко сжал скипетр, прислонившись лбом к решетке, и вспомнил, как ярость — и, хотя он и не хотел в этом признаваться, ужас — захлестнули его.

Он всё ещё не имел понятия, кто его предал. Кто-то должен был это сделать. Хуже того, это должен был быть кто-то из его собственного ордена, и это было так горько, словно желчь на его языке. И всё же, как бы ему ни было противно смотреть правде в глаза, это был единственный способ, которым они могли узнать, где его найти в монастыре Святого Жастина. Только Орден Шуляра знал о потайных комнатах, секретном входе в дальнем конце тщательно скрытого туннеля. И это должен был быть кто-то из его приближенных, кто-то, кому он доверял, потому что этот навечно проклятый предатель Гарвей точно знал, кого нужно схватить. За одну ту злополучную ночь, он и другие предатели из Регентского Совета полностью обезглавили — нет, полностью уничтожили — организацию сопротивления, которую Веймин так тщательно и кропотливо создавал. У него скрутило живот — в буквальном смысле; он даже сейчас чувствовал, как тошнота подкатывает к животу — когда узнал, что уроженцы Корисанда, люди, которые утверждали, что любят Бога, сознательно и намеренно разрушили единственное в Менчире организованное сопротивление грязи, яду и лжи проклятых еретиков-отступников, которые служили «Церкви Черис».

Он подавил тошноту и заставил себя глубоко вдохнуть, открыв глаза и снова уставившись на виселицу.

Завтра настанет его очередь подниматься по этой лестнице. При этой мысли он почувствовал, как страх подступил к горлу, но гнев снова взял верх над страхом. Он был готов умереть за Бога и не извинялся за то, что защищал истинную волю Божью, Его план для всех людей, от нечестивой лжи и извращений. Но он был рукоположенным, посвящённым священником. Он не был уголовником, или случайным преступником, чтобы быть повешенным неосвященными руками светской власти — даже если бы он на один удар сердца признал законность этой власти! Писание делало это кристально ясным. Только Мать-Церковь имела власть над своим духовенством. Только она могла назначить им наказание, и только она могла привести его в исполнение.

Но у них есть ответ и на это, не так ли? Его губы растянулись в оскале, а пальцы, сжимавшие нагрудный скипетр, побелели. Гражданские власти не могут повесить священника? Очень хорошо, просто лишите его сана!

И это было именно то, что они сделали. Отлучённые от церкви предатели осмелились — осмелились! — лишить сана священника, рукоположенного Великим Викарем в самом Храме. Они поставили свою проклятую Шань-вэй гордыню и высокомерие превыше всего, выше Архангелов и даже самого Бога, и сказали ему, что он больше не Божий священник. Что они — они — признали его преступником не просто против светских марионеток Черис, но и против закона Божьего. Они заявили, что казнь предателя Хаскенса была не правосудием Инквизиции, а простым убийством. И этот ещё больший предатель, Гейрлинг — «архиепископ Клейрмант» — на самом деле вышел перед судом и заявил, что он, Веймин, как тот, кто приказал осуществить казнь, нарушил своими действиями чистоту духовенства. Гейрлинг, клятвопреступник, отлучённый от церкви, вынес приговор законному интенданту Корисанда и, грубо и еретически нарушив все священнические законы, изгнал Веймина из рядов духовенства Церкви за «пытки и убийство собрата-священника, брата и невинного дитя Божьего».

Веймин не мог поверить, что кто-то может иметь такую наглость и дерзость перед Богом, чтобы претендовать на право делать что-либо подобное. Однако «архиепископ» именно это и сделал, и светские власти согласились с его приговором. В действительности, они аплодировали этому.

Он понял, что его зубы снова скрипят, и заставил себя остановиться. Это было нелегко. У него выработалась эта привычка за пятидневку заключения, и он мрачно, без юмора улыбнулся, подумав, что, по крайней мере, ему не придётся слишком долго беспокоиться именно об этой проблеме.

Он оттолкнулся от окна и медленно прошёлся взад и вперёд по своей камере. Он предположил, что тут было получше, чем в других камерах, но, опять таки, это была камера обычного преступника. Десять футов в ширину, с узкой койкой, одним столом, стулом, кувшином с водой, умывальником, помятой чашкой и ночным горшком. Так же была копия Святого Писания, которую они так милостиво разрешили ему. Строгая экономия была ещё одним преднамеренным оскорблением, способом подчеркнуть их презрение к человеку, который был избранным защитником Матери-Церкви.

В конце концов, однако, у них не хватило смелости — или наглости — по-настоящему придерживаться убеждений, которые они так громко провозглашали. Эйдрин Веймин слишком хорошо знал о наказаниях, которые Книга Шуляра предписывала любому, кто был виновен в преступлениях, за которые его осудили. В действительности, то, что было сделано с предателем Хаскенсом, было далеко от полноты этих наказаний; это просто было лучшее, что можно было сделать за то время и с помощью доступных инструментов.

Веймин был шуляритом. Если кто-то и знал это, так это он, и он не собирался притворяться, даже перед самим собой, что не был молитвенно благодарен им за то, что они были слишком трусливы, чтобы подвергнуть его Допросу или назначить Наказание Шуляра. Одной мысли о колесе, дыбе, раскалённом добела железе — о кастрации и ослеплении, о том, что ему вспорют живот и вытащат кишки живьём, а затем сожгут — было достаточно, чтобы напугать любого мужчину, и это было правдой. Шуляр ввёл эти наказания не столько для предотвращения подобных преступлений, сколько для наказания за них. И всё же, если бы «архиепископ Клейрмант» и его Регентский Совет действительно обладали мужеством в своих убеждениях, они бы вынесли постановление о полном Наказании Шуляра за его предполагаемые преступления, а не ограничились бы простым повешением.

Его губы презрительно скривились, когда он вспомнил то, что «Церковь Черис» называла допросом. Они отказались использовать даже самые мягкие методы Инквизиции. Лишение сна, да, и бесконечная смена следователей, спрашивающих одно и то же снова и снова. И он должен был признать, что они вытянули из него больше, чем он ожидал. Хотя это было главным образом потому, что они уже и так много знали. Оказалось гораздо труднее, чем он когда-либо предполагал, не отвечать на их вопросы, когда они уже продемонстрировали, что знают по крайней мере две трети ответов, до того, как они начали задавать свои вопросы. И по мере того, как нарастала усталость, становилось всё труднее и труднее предотвращать выпадение мелких кусочков и осколков информации.

«Но они не добились от меня полного признания, — мрачно подумал он. — Они не раз подходили ближе, чем когда-либо предполагали, но так и не поняли этого. По крайней мере, этот секрет не был раскрыт. Они знали — или были уверены, как подозревала Шань-вэй — кто отдал приказ, но у них, очевидно, не было никаких доказательств этого, и Камминг, по крайней мере, должен был сбежать. Этот ублюдок предал бы меня через минуту, если бы предложение было правильным. Но они так и не заставили меня признаться в этом — ни разу! — Его глаза вспыхнули мрачным, ненавидящим торжеством — и презрением к своим врагам — при этой мысли. Дураки. Любого можно заставить признаться при должном убеждении, Инквизиция знает, как этого добиться! Если бы они захотели провести Допрос, они бы вытянули это из меня, как бы я ни старался сопротивляться, но эти трусы этого не сделали».

Светские власти были более склонны применять… строгие методы. В действительности, Веймин был шокирован готовностью простых солдат наложить на него их грубые, нечестивые руки. Похоже, предатель Хаскенс были даже более популярен среди войск Гарвея, чем среди основной массы граждан Менчира. Открытая, пылающая ненависть в их глазах, когда они узнали, что Веймин приказал похитить и казнить священника, ошеломила интенданта, а последовавшие за этим удары кулаками и ботинками были ещё хуже. Он был избит, в синяках, истекал кровью, полуголый и почти в полубессознательном состоянии, когда капитан, два лейтенанта и четверка сержантов в кожаных доспехах спасли его. И был раз или два здесь, в тюрьме, когда один из его тюремщиков помогал ему «упасть», или двое из них жестоко и методично избивали его, не оставляя синяков там, где их мог кто-нибудь увидеть.

Сначала он думал, что солдаты, ответственные за эти действия, на самом деле действовали по чьему-то приказу. Что они были истинным лицом благочестивого публичного отрицания методов Инквизиции «Церковью Черис». Но постепенно он пришёл к выводу, что ошибался. Во-первых, потому, что это было как бессистемно, так и нескоординировано и неэффективно. Любой хороший Инквизитор справился бы со всем этим гораздо лучше, гораздо эффективнее, даже не подвергая заключённого официальному Допросу. В конце концов, Веймин делал именно это по меньшей мере дюжину раз во время своего собственного послушничества.

Но, во-вторых, и, вероятно, это было ещё более убедительно, по крайней мере трое его тюремщиков, которые были ответственны за «особое обращение» с ним, были строго наказаны их собственным начальством. Это не остановило случайные оскорбления, но он был убеждён, что их наказание было настоящим.

Когда он, наконец, принял это, он испытал два противоречивых чувства. С одной стороны, это было ещё более глубокое презрение к его похитителям, за их трусливый отказ эффективно допросить его даже под прикрытием «случайных» действий простых солдат. Но с другой стороны, его всё ещё шокировало и смущало осознание того, что солдаты делали это самостоятельно. Что солдаты были так разъярены смертью Хаскенса, что фактически игнорировали приказ, запрещающий избивать и оскорблять посвященного священника.

И хуже, гораздо хуже, было сокрушительное осознание того, что солдаты были не одиноки в своём гневе.

Несмотря на всё остальное, что они сделали, его похитители, по крайней мере, разрешили ему доступ к духовенству. Он не сомневался, что их готовность допустить это была такой же циничной расчётливостью, как и все остальное, что они сделали, но он не мог притворяться, что не благодарен. Они даже позволили ему настоящего священника — одного из Божьих служителей, у которого хватило честности, морального и духовного мужества оставаться открытым «Храмовым Лоялистом» — вместо того, чтобы дать ему возможность отвергнуть их собственное ложное и безбожное духовенство. Ему разрешили покаяться, но как осуждённому убийце ему не разрешалось говорить наедине даже со своим духовником. Священник «Церкви Черис» всегда присутствовал, поклявшись (конечно же) уважать святость исповеди (хотя Веймин ни на мгновение не поверил, что так будет на самом деле), даже когда он наложил юридические ограничения на исповеди. Это помешало Веймину использовать исповедь для передачи сообщений кому-либо за пределами тюрьмы через исповедника. С другой стороны, у него не осталось никого, кому можно было бы передавать сообщения, учитывая полную зачистку, которую провёл Гарвей.

Но визиты исповедника трижды в пятидневку давали ему, по крайней мере, ограниченное представление о событиях за стенами тюрьмы Касимар, и это окно подтвердило версию его тюремщиков о событиях в Менчире. Исповедник не хотел говорить ему об этом — из жалости и сострадания, как подозревал Веймин. Он не хотел, чтобы интендант обнаружил, насколько полностью и окончательно он потерпел неудачу. И всё же, в конце концов, обрывки и фрагменты, которыми он был готов поделиться, убедили Веймина в том, что рассказы его следователей, насмешки тюремщиков и насмешки простых солдат были слишком правдивы.

Так что теперь он должен был быть повешен, его великая работа во имя Бога полностью разрушена глупой доверчивостью и сентиментальностью невежественных, немытых кретинов, которые позволили себе пускать слюни из-за единственного провинциального старшего священника и оправданной судьбы, которую он навлёк на себя из-за предательства Бога и своих собственных обетов.

Эйдрин Веймин снова закрыл глаза, расхаживая, расхаживая, и снова расхаживая, в то время как дымящаяся лава ненависти, неудачи и отчаяния текла сквозь него.

* * *

— Это подтверждено, Ваше Высокопреосвященство, — мрачно сказал Валис Хиллкипер, граф Скалистого Холма. — У меня только что был посыльный с семафорной станции. Они повесили его сегодня утром.

— Пусть Бог и Архангелы встретят его, как своего, — пробормотал епископ-исполнитель Томис Шилейр, осеняя себя Скипетром Лангхорна.

На мгновение в роскошно обставленной комнате воцарилась тишина. Было так тихо, что они могли слышать отдаленные голоса города Валейна из-за стен роскошной резиденции графа. Скалистый Дом был скорее особняком, чем замком, хотя и был окружён двадцатифутовой стеной. Он также был достаточно большим и имел достаточно… незаметных входов и выходов, чтобы Шилейр чувствовал себя в достаточной безопасности, посещая его. Это было не так далеко и спокойно, как крошечный монастырь за пределами Серабора, где он был гостем Амилейна Гарната, законного епископа Ларчроса, но достаточно безопасно. Особенно теперь, когда Скалистый Холм, как и граф Штормовой Крепости и барон Ларчрос, незаметно увеличили численность своих собственных воинов.

«И, если честно, — подумал теперь Шилейр, — здесь я чувствую себя в большей безопасности, чем в Сардоре».

На тренированном лице епископа-исполнителя не было и намёка на гримасу. Он и Марек Халинд, его секретарь и помощник, почти месяц были «гостями» у Мейлвина Норкросса, епископа Баркора, прежде чем перебрались в Ларчрос. Норкросс был одним из старших священнослужителей, поклявшихся в повиновении «Церкви Черис», чтобы сохранить свой престол, и он предложил, казалось, самый многообещающий порт во время шторма, когда Шилейр бежал из Менчира. Однако в этом случае дворец Норкросса в Сардоре, столице баронства Баркор, оказался менее подходящим, чем он надеялся.

Тот факт, что Норкросс поклялся подчиняться и следовать указаниям «архиепископа Клейрманта», не беспокоил ни его, ни Шилейра, поскольку никто не мог дать настоящую присягу тому, кто был отлучён Церковью. А Шилейр был уверен в лояльности Норкросса законной Церкви. Его возмущение и гнев по поводу ереси «Церкви Черис», безусловно, казались искренними, даже если епископ, который официально присягнул на верность этой церкви, должен был быть осторожен в том, где он позволял им проявляться. И, по крайней мере, епископ Баркора был слишком втянут во всё это, чтобы отступить. Но это не сделало Шилейра счастливее от мысли, что его безопасность зависела от барона Баркора.

Он пришёл к выводу, что сэр Жер Самирс, нынешний барон, гораздо лучше умел бахвалиться и обещать, чем действовать. Его попытки увеличить число своих личных оруженосцев были жалкими по сравнению с усилиями таких людей, как Скалистый Холм и барон Ларчрос, и он был гораздо более склонен давать экстравагантные гарантии в частных беседах, чем идти на малейший риск, чтобы эти гарантии осуществились. На самом деле Шилейр пришёл к выводу, что, несмотря на всю несомненную ненависть Баркора к сэру Корину Гарвею и членам Регентского Совета, он был слишком робок, чтобы сделать что-то, что могло бы привлечь к себе внимание. Он был вполне готов поговорить, даже вкладывать солидные суммы денег в сторону сопротивления, но не рисковал открыться.

«Он прикрывает свою задницу, вот что он делает, — холодно подумал Шилейр. — Если мы победим — когда мы победим — он напомнит всем нам, что был на нашей стороне с самого начала, и будет ожидать свою долю награды Матери-Церкви для её верных сыновей. И если случится так, что мы не победим, он снова спрячется и сделает вид, что ничего об этом не знает. Что он не причём! Ведь он всегда был честным и верным подданным принца Дейвина! Тем, кто и не мечтал бросить вызов законным приказам регентов Дейвина! А что касается церковных дел, то он уж точно не компетентен, чтобы делать такие суждения! Кто он такой, чтобы ставить свой суд выше утвержденного и рукоположенного архиепископа, сидящего в Менчире? Такая мысль никогда не приходила ему в голову».

Мысль о Баркоре оставила дурной привкус во рту у епископа-исполнителя, а ему не нужно было больше дурных привкусов, помимо новостей из Скалистого Холма. Он решительно отбросил отсутствующего барона на задний план и стал рассматривать мужчин, сидевших с ним за столом.