Могучая крепость

«И сейчас дела обстоят немногим лучше, — мрачно подумал он. — Не то чтобы я мог винить во всём этом „Группу Четырёх“».

После того, как Трайнейр официально снял с Горжи обвинения в предательстве планов «Группы Четырёх», королевство, наконец, было неохотно включено в планы строительства Церкви. Вероятно, даже это произошло только потому, что эти планы потребовали существенного пересмотра, когда несравненный военный гений Аллайн Мейгвайр наконец-то понял, что они должны были с самого начала строить галеоны. Гэвин Мартин, барон Белого Форда, довольно решительно высказал это мнение в своём собственном первоначальном отчёте о кампании Армагеддонского Рифа. Разумеется, его отчёт был просто проигнорирован. На самом деле, было несколько резких комментариев о побеждённых, некомпетентных адмиралах, предлагающих оправдания своим собственным неудачам. Было определённое горькое удовлетворение в том, что Белый Брод был оправдан, хотя Горжа не был особенно удивлён, когда никто в Зионе не потрудился официально подтвердить это оправдание. И не было никаких сомнений в том, что изменение планов Церкви, вызванное внезапной потребностью в ещё большем количестве кораблестроительных мощностей, во многом было связано с тем фактом, что она наконец начала размещать заказы даже в Таро.

Однако неохотный характер включения Таро в программу был очевиден по количеству кораблей, которые нужно было построить королевству. Из двухсот сорока с лишним новых военных галеонов, которые Церковь приказала заложить, только двадцать два были заказаны у Таро, несмотря на тот факт, что один только Транджир мог бы построить в полтора раза больше этого количества. И королевству также было приказано переоборудовать менее двадцати торговых галеонов для военно-морских целей. Даже Деснерийская Империя, у которой раньше никогда не было военно-морского флота, получила заказ на два раза больше кораблей… и заплатила абсурдно задранную цену, которую потребовали деснерийские верфи. Если уж на то пошло, Церковь вообще-то сама помогла построить их проклятые верфи!

К сожалению, Горжа не мог притворяться, что решение Церкви бросить такой маленький кусочек пирога в сторону Таро было продиктовано исключительно досадой. Печальная правда заключалась в том, что Таро был единственной строительной площадкой Церкви, которая не была связана с материком. Черисийские каперы и крейсера достаточно сильно жалили, мешали и грабили прибрежные суда, перевозившие военно-морские материалы на материковые верфи; но их способность доминировать над каналом Таро между Таро и провинцией Ветреная Пустошь в Сиддармарке фактически пресекла любые попытки доставить такие материалы в Транджир. Древесину можно было бы распилить внутри страны и перетащить, пусть медленно и трудозатратно, по суше на верфи. Корпуса можно было бы построить. Можно было даже сшить паруса и установить такелаж. Но ни один сталелитейного завод в Таро не имел опыта по производству морской артиллерии. Все довоенные орудия Королевского Таросского Флота были доставлены с черисийский литейных заводов, которые в данный момент — по какой-то странной причине — оказались не очень склонны поставлять свои товары в Транджир.

Во многих отношениях Черис была литейной для всего мира, поскольку даже Сиддармарк или Империя Харчонг не могли по-настоящему соперничать с продукцией её литейных цехов. Мало того, что было намного дешевле покупать литейную продукцию, включая артиллерию, у Черис, но и персонал, а также сами литейные цеха также были в подавляющем большинстве сосредоточены в Черис. Таким образом, даже если бы Горжа обладал неограниченными финансовыми ресурсами (которых у него опредёленно не было), у него не было опытных мастеров-литейщиков, которые знали бы, как создавать пушки, которые не взрывались при втором или третьем выстреле. Пара небольших местных сталелитейных заводов добилась определённого прогресса в приобретении необходимых навыков, но это было удручающе сложно и мучительно медленно.

«И, как отметил Белый Брод, вероятно, было не так уж небезосновательно, что экипажи немного опасались орудий, которые продемонстрировали такую ярко выраженную тенденцию убивать или калечить своих артиллеристов», — с отвращением подумал он.

Что ж, возможно, сегодняшняя утренняя встреча может привести к некоторому улучшению этой ситуации. Это было маловероятно, но человек всегда может надеяться.

— Хорошо, — сказал он, устраиваясь поудобнее на подушках отцовского кресла, и поворачивая голову, чтобы посмотреть на камергера, стоящего прямо за дверью зала совета. — Скажи сэру Рику, что он может войти.

— Конечно, Ваше Величество.

Камергер поклонился, открыл дверь и вышел в коридор. Мгновение спустя в комнату вошёл плотный, коренастый мужчина лет шестидесяти с небольшим. Он был практически лыс, а оставшаяся часть его волос полностью поседела, но брови оставались густыми и чёрными, а в густой бороде виднелись лишь несколько серебряных прядей. Глаза у него были очень тёмно-серые, а нос явно кривой, сломанный в юности в корабельной драке. Он также ходил с явной хромотой, любезно предоставленной падением с высоты, которое положило конец его морской карьере и отправило его в ученичество на черисийский литейный завод. За прошедшие с тех пор десятилетия, сэр Рик Фармин стал одним из самых богатых мастеров-литейщиков Таро… пока большая часть его богатства — как и у многих других таросских подданных — не была в значительной степени уничтожена в результате черисийской блокады.

Фармин по-прежнему был в гораздо лучшем положении, чем большинство других подданных Горжи. На самом деле, он был даже в состоянии возместить большую часть того, что потерял, просто потому что он также был одним из немногих людей во всём королевстве, у которых был хоть какой-то опыт в литье и сверлении артиллерии.

— Ваше Величество, — сказал владелец литейных цехов, почтительно кланяясь.

— Сэр Рик. — Горжа кивком поблагодарил за любезность, затем махнул пожилому мужчине, чтобы тот снова выпрямился. Фармин повиновался жесту, и Горжа откинулся на спинку своего негабаритного кресла. — Скажите мне, — сказал король, — чему я обязан удовольствием быть в вашем обществе сегодня утром?

— Во-первых, Ваше Величество, позвольте мне поблагодарить вас за то, что согласились встретиться со мной. Я понимаю, что обратился с просьбой об аудиенции в довольно сжатые сроки.

Левая рука Горжи сделала отмахивающееся движение, и Фармин слегка наклонил голову, признавая милость короля.

— Во-вторых, Ваше Величество, — продолжил Фармин, — я пришёл пригласить вас присоединиться к барону Белого Брода на литейном заводе через пару дней — я думаю, во вторник — для пробной стрельбы из нашей последней попытки изготовить удовлетворительную тридцатишестифунтовую пушку. — Губы литейного мастера кисловато скривились. — Я надеюсь, что она пройдёт немного лучше, чем предыдущая. Однако, сказав это, я не собираюсь позволять вам — или барону Белому Брода — приближаться к этой штуке, когда она будет действительно заряжена, Ваше Величество.

— Я уверен, что королева Мейил оценит это, — пробормотал Горжа с лёгкой, немного капризной улыбкой.

— Я всегда стараюсь оставаться на хорошем счету у Королевы, Ваше Величество, — заверил его Фармин, и в его серых глазах мелькнул ответный юмор.

— Мудрое решение, поверьте мне, — ответил Горжа. Затем он склонил голову набок. — И это было единственной причиной, по которой вы хотели встретиться со мной сегодня утром?

Его тон был по-прежнему вежливым, но в нём также чувствовалась явная жёсткость. Не гнев, а признак того, что он был совершенно уверен, что это были не единственные причины просьбы Фармина… и предложение, чтобы владелец литейного завода переходил к другим и, предположительно, более важным мотивам.

— Нет, Ваше Величество, — признался Фармин, и его тон тоже немного изменился. На самом деле, к удивлению Горжи, в нём появился намёк на… осторожность. Это было не совсем то слово, которое смог подобрать король, и он знал это, но оно подходило ближе, чем всё остальное, что он мог придумать.

Владелец литейного цеха на мгновение замер — можно было бы даже сказать, что он заколебался — а затем слегка пожал плечами.

— Как я уверен, вы знаете, Ваше Величество, — продолжил он затем, немного уклончиво, — первоначально я обучался в Черис. На протяжении многих лет я также вёл довольно много дел с черисийскими производителями. Или, возможно, мне следует сказать, что я вёл с ними довольно много дел до нынешних… неприятностей.

Он снова сделал паузу, наблюдая за выражением лица короля, и Горжа кивнул.

— Конечно, я в курсе всего этого, сэр Рик, — сказал он немного нетерпеливо. — И вы едва ли одиноки в том, что у вас были финансовые отношения — или, если уж на то пошло, личные отношения — с Черис! Я думаю, что едва ли есть кто-нибудь, участвующий в наших текущих строительных программах, кто их не имел, если это то, что вас беспокоит.

— Я, собственно, не беспокоюсь об этом, Ваше Величество, но это имеет определённое отношение к причине, по которой я попросил вас о встрече сегодня утром. — Фармин спокойно посмотрел на короля. — Случилось так, Ваше Величество, что недавно мне было доставлено письмо кем-то, кто, увы, как я подозреваю, получил его у черисийского контрабандиста.

Брови Горжи поползли вверх, а Фармин деликатно кашлянул в поднятую руку.

— Я не говорю, что он получил его непосредственно от контрабандиста, Ваше Величество, — сказал он затем. — Я лишь говорю, что, по-моему, именно так письмо, о котором идёт речь, первоначально попало в Королевство. Однако оно было адресовано мне, что, как я уверен, Ваше Величество оценит, вызвало у меня немалое беспокойство. — Он снова пожал плечами. — Моей первой мыслью было передать его непосредственно отцу Франклину, хотя я с готовностью признаюсь Вашему Величеству, что меня совсем не радовала перспектива привлечь внимание Инквизиции к человеку, который передал мне письмо.

«Ну, я совсем не удивлён услышав это, сэр Рик, — сухо подумал Горжа. — И не просто потому, что вы не хотите втягивать того парня — кем бы он ни был — в неприятности. О, я окажу вам любезность, поверив, что вы думали об этом, но я так же уверен, что сохранение себя вне поля зрения Инквизиции было совсем не второстепенным фактором в вашем решении не докучать Интенданту!»

Но Фармин ещё не договорил до конца.

— Я также не был бы рад перспективе привлечь внимание Инквизиции к адресату письма, которое было вложено в письмо, адресованное мне, — продолжил пожилой мужчина. — Потому что этот адресат, Ваше Величество, вы.

Глаза Горжи расширились, а сам он наклонился вперёд в своём кресле.

— Прошу прощения? — сказал он очень осторожным тоном, и Фармин невесело улыбнулся.

— Примерно такой же была моя собственная реакция, Ваше Величество. Я вскрыл адресованное мне письмо только потому, что долго знал человека, который мне его прислал, и потому, честно говоря, хотел оценить, насколько это может скомпрометировать меня в глазах Инквизиции. — Он сделал это признание спокойно. — Насколько мне было известно, я не сделал или не сказал ничего такого, что могло бы создать для меня законную проблему, но в наше время никогда нельзя быть слишком осторожным с подобными вещами.

Он непоколебимо выдержал пристальный взгляд короля, и Горжа медленно кивнул, когда до него дошёл смысл слов собеседника. Король даже мог придумать немало возможных последствий того, что Инквизиция обнаружила, что кто-то в Черис адресовал корреспонденцию непосредственно ему. Как ни странно, ни одно из этих последствий не было очень приятным.

— Как только я обнаружил конверт, — продолжил Фармин, — я всерьёз подумал о том, чтобы сжечь оба письма. Однако при более зрелом размышлении я понял, что у меня нет возможности узнать, будут ли отправлены дополнительные письма, если это не приведёт к тому результату, который имел в виду его отправитель. Мысль о том, что неизвестное количество черисийских писем, адресованных мне — и, вполне возможно, Вашему Величеству — будет бродить по Королевству, мне не понравилась. И, честно говоря, мысль о том, что отправитель письма может попытаться связаться с вами по другому каналу — который, в конце концов, может довести всё это до сведения Инквизиции — была ещё менее привлекательной.

Владелец литейного завода не упомянул о вероятности того, что «другой канал» мог и не знать, что изначальное письмо прошло через Фармина. Что, по-видимому, означало бы, что другой человек, насколько было известно Инквизиции, не был бы замешан в попытке установить какую-то тайную связь с королём. Фармин был слишком проницателен, чтобы не подумать об этом, и тот факт, что он не сказал об этом ни слова, многое подсказал королю Горже Таросскому.

— Должен ли я предположить, сэр Рик, — осторожно сказал он через несколько секунд, — что вы принесли это письмо мне?

— Принёс, Ваше Величество.

Фармин серьёзно поклонился, затем извлёк из-за пазухи большой конверт. Увидев его, Горжа протянул руку, и Фармин, прихрамывая, обошёл вокруг стола, чтобы вложить его ему в ладонь. Но, прежде чем вручить его своему королю, он помедлил.

— Ваше Величество, я принёс вам оба письма, — сказал он, глядя Горже в глаза. — Совершенно очевидно, что я не открывал письмо, адресованное вам. Я понятия не имею, что в нём содержится. Если вы решите передать всё это в руки Инквизиции, я буду сотрудничать любым способом, который они — или вы — потребуете. На самом деле, если вы этого хотите, я немедленно отнесу их к отцу Франклину, даже не упоминая о нашей встрече.

— Я ценю великодушие вашего предложения, сэр Рик, — ответил Горжа, и он говорил искренне. — Тем не менее, как и вы, я считаю, что мне следует сначала посмотреть, что содержится в этом письме. — Он сверкнул белоснежными зубами, а его тёмные глаза сверкнули искренним, хотя и сардоническим юмором. — Я могу придумать довольно много способов, с помощью которых письмо может быть составлено так, чтобы вызвать у кого-то всевозможные подозрения.

— Я думал над этим вопросом, Ваше Величество, — признался Фармин. — В то же время, однако, мне пришло в голову, что если идея заключалась в том, чтобы внедрить ложную информацию или ложные подозрения в сознание Инквизиции, вероятно, есть более простые и надёжные способы для графа Серой Гавани или барона Волны Грома «случайно» позволить их переписке «попасть» в руки Инквизиции.

Глаза Горжи задумчиво сузились. У Фармина не было необходимости высказывать это последнее замечание, и король удивился, почему он это сделал.

«Это просто такой способ намекнуть, что вы думаете, что всё, что говорится в этой проклятой штуке, является подлинным? Или это способ намекнуть, что я должен прочитать его… и, возможно, серьёзно подумать над тем, что там написано?»

Он подумал, не задать ли этот вопрос вслух, но тут же отбросил эту мысль. В любом случае, это на самом деле не имело значения… за исключением того, что — опять же, в любом случае — владелец литейного завода, явно, думал, что он должен прочитать это письмо.

— Превосходное замечание, — сказал он вместо этого и слегка пошевелил пальцами своей вытянутой руки.

Фармин понял намёк и положил конверт ему на ладонь. Горжа оставил его лежать там на мгновение, пока он смотрел на него сверху вниз, ощущая его вес, задаваясь вопросом, о чём оно. Затем он снова посмотрел на Фармина.

— Сэр Рик, я прекрасно понимаю, что принести его ко мне было нелёгким решением. Я ценю ваше мужество, проявленное при этом, и откровенность вашего объяснения. И, если уж на то пошло, мудрость вашего анализа. Теперь, однако, я думаю, что вам было бы лучше вернуться к себе домой, пока я изучу его и подумаю обо всём этом.

— Конечно, Ваше Величество. — Фармин начал пятиться от стола, избегая социального унижения — поворачиваться спиной к своему монарху, но Горжа поднял указательный палец свободной руки, и владелец литейного цеха остановились.

— Если произойдёт так, что я решу, что Инквизиция должна быть проинформирована об этом, сэр Рик, — тихо сказал король, — сначала я отправлю вам сообщение. Прежде чем я свяжусь с отцом Франклином. — Он увидел, как лицо Фармина слегка напряглось. — Я полагаю, что обязан вам этой любезностью. И, что бы ни случилось, я обещаю вам, что не забуду вашу услугу по доставке его мне.

Он сделал ударение на последнем местоимении очень легко, но отчётливо, и Фармин кивнул.

— Благодарю вас, Ваше Величество. А теперь, если Ваше Величество разрешит…? — он указал в сторону двери, и Горжа кивнул.

— Разумеется, сэр Рик, — согласился он, а затем наблюдал, как владелец литейных цехов вышел из приёмного зала, и дверь за ним тихо закрылась.

Король Таро смотрел на закрывшуюся дверь добрых две минуты. Затем, наконец, он положил конверт на стол перед собой, открыл его и извлёк содержимое. Он не обратил особого внимания на сопроводительное письмо к Фармину. Вместо этого он медленно развернул второй конверт, который был вложен в первый, и его глаза расширились, когда он увидел почерк. Он сделал паузу всего на мгновение, затем расправил его на столе, придержав на мгновение обеими руками, как человек мог бы сдерживать маленькое неизвестное животное, насчёт которого он не был уверен, что оно его не укусит.

«Что ж, я не думаю, что это удивительно, — подумал уголок его мозга, пока он изучал написанный от руки адрес. — Или, может быть, так оно и есть. Я уверен, что у него где-то есть секретарь, которому он мог бы доверить практически любую корреспонденцию. С другой стороны, полагаю, он мог быть вполне уверен, что это был бы один из способов привлечь моё внимание». — Король удивил самого себя насмешливым фырканьем. Не то чтобы его довольно драматичный способ доставки уже не позаботился об этом!

Король Горжа покачал головой, глядя на конверт, который адресовал ему чрезвычайно занятой и влиятельный человек. У короля не было никаких сомнений в том, что человек, который это сделал, ожидал, что его адресат узнает его почерк, и поймёт, что письмо действительно от него.

Теперь оставалось только посмотреть, что именно хочет сказать ему Рейджис Йеванс, граф Серой Гавани и, по сути, Первый Советник Черисийской Империи.

Март, 894-й год Божий

I. КЕВ «Танцор», 56, Около полуострова Тейрман, Южный океан

.I.

КЕВ «Танцор», 56, Около полуострова Тейрман, Южный океан

Несмотря на яркий солнечный свет, на палубе было прохладно, так как резкий восточный ветер, сопровождаемый шумом такелажа и плеском воды вокруг корпуса, неуклонно гнал КЕВ «Танцор» на запад. Галеон был почти в лучшем положении к ветру из возможных, так как ветер дул прямо в правую раковину, и со всеми парусами, включая бом-брамсели, он делал почти десять узлов. Это была очень приличная скорость для любого галеона, даже такого, который всего два месяца как вышел из порта. Конечно, как и любой другой галеон Имперского Черисийского Флота, «Танцор» был обшит медью ниже ватерлинии. Это защищало его как от бурильщиков, которые слишком часто пожирали корабельное дерево, и никто этого не замечал (до тех пор, пока у него не отваливалось дно), так и от полипов, которые также снижали его скорость. Ничто не могло полностью остановить постепенное загрязнение днища корабля, но медная обшивка «Танцора» давала ему огромное преимущество. Она должна была сделать его быстрее, чем большинство кораблей, которые он мог встретить, даже так далеко от дома, как в Доларском Заливе.

Тем не менее, по мнению адмирала сэра Гвилима Мензира, мерно вышагивающего взад и вперёд по ограждённому перилами балкону, который тянулся во всю ширину кормы, он мог бы развить немного большую скорость, чем его нынешняя, если бы плыл один. Корабли, плывущие в компании, всегда были медленнее, чем они могли бы плыть в одиночку, потому что каждое парусное судно было уникальным, у каждого была своя парусная оснастка. Даже корабли одной и той же серии, с одной и той же верфи, похожие на человеческий глаз как две капли воды, по-разному ловили волну и ветер, и развивали свою максимальную скорость в чуть разных условиях. Капитан, который знал свой корабль так же хорошо, как капитан Рейф Махгейл, знал, что «Танцор» мог добиться от своей команды наилучших результатов при любом заданном ветре и море, но когда корабли плыли в компании, они были ограничены максимальной скоростью самого медленного судна при любых текущих условиях.

Эта мысль была в значительной степени академической, когда Мензир командовал КЕВ «Неустрашимый», тогдашним флагманом принца Кайлеба. Несмотря на то, что «Неустрашимый» был флагманом флота, в обязанности Мензира не входило решать, что этот флот будет делать дальше, или беспокоиться о том, сколько времени потребуется всем его кораблям, чтобы добраться из одной точки в другую.

Конечно, он больше не был простым флаг-капитаном.

Он потерял «Неустрашимый» в заливе Даркос, и это было воспоминание, которое до сих пор причиняло ему сильную боль, и не только из-за того, как сильно он любил этот корабль. В конце концов, он потерял его, потому что намеренно протаранил корисандийскую галеру, идя под всеми парусами, которые он мог поднять. Несмотря на то, что он удар пришёлся прямо в форштевень, в момент удара они двигалась слишком быстро, и швы обшивки разошлись слишком сильно. Кроме того, было повреждено добрых двадцать футов обшивки корпуса, и получено слишком много повреждений ниже ватерлинии, чтобы команда могла его спасти, хотя они и отчаянно старались. Задолго до того, как они нанесли свой удар, он знал, что также получит непоправимый ущерб. Но не это было причиной того, что воспоминания причиняли такую сильную боль. Нет. Нет, они были такими болезненными, потому что, несмотря на всё это, он опоздал. Потому что, несмотря на всё, что он и его команда смогли сделать — а он, без сомнения, знал, что они сделали всё, что было в человеческих силах — они опоздали на десять минут, чтобы спасти жизнь своего короля.

Гвилим Мензир отправил бы на дно дюжину галеонов в обмен на эти десять минут.

Он понял, что перестал ходить взад-вперёд и стоит, положив руки на поручни на корме, смотря назад, вдоль кильватерной струи «Танцора». Он оглядел бескрайние просторы Южного океана и встряхнулся. Единственным человеком в мире, который винил его в том, что он опоздал, был он сам, и он тоже это знал. Его рыцарское звание и повышение от капитана до адмирала были бы достаточным доказательством этого, даже без его нынешнего назначения.

Его эскадра была самой далеко ушедшей из всех разбросанных черисийских эскадр. Она находился в двух месяцах пути от большой военно-морской базы на Острове Замка, со своими восемнадцатью военными галеонами, шестью шхунами и не менее чем тридцатью транспортами, и ветер и погода благоприятствовали ему совершенно необоснованно. По факту, он опередил своё первоначально запланированное походное расписание почти на пару пятидневок, пройдя примерно в ста милях к югу от полуострова Тейрман, обогнул южную оконечность континента Ховард, чтобы пройти проливом Госсет, между островом Западного Разрыва и западной же оконечностью невероятно большого острова, называемого Бесплодные Земли, в Хартианском море. Это означало, что он находился в девяти тысячах миль от Острова Замка́, но это было по прямой, а корабли не могли просто летать по воздуху. Чтобы достичь этой точки, эскадре Мензира пришлось проплыть более пятнадцати тысяч миль, и им оставалось пройти ещё почти пять тысяч. Находясь на таком огромном расстоянии от любого из своих начальников, Мензир был полностью предоставлен самому себе, что было довольно убедительным свидетельством доверия этих начальников к нему и его суждениям, как бы он на это ни смотрел. В конце концов, у него были только ресурсы на борту его собственных кораблей — плюс всё, что он мог «освободить», — и не к кому было обратиться за приказами или указаниями.

В некотором смысле, это ничем не отличало его от капитана любого боевого корабля, находящегося на независимом дежурстве. В конечном счёте, каждый капитан в такой ситуации всегда был сам по себе, когда дело доходило до принятия решений. И что бы ни решил этот капитан, кто-то другой, скорее всего, решит, что он был неправ, и скажет об этом — громко. Но это была часть цены за командование королевским (или, теперь, императорским) кораблём.

«И всё же, — подумал он, глядя на это огромное пространство тёмно-синей воды, — я должен признать, что я никогда по-настоящему не ценил, как простой капитан, насколько… отвратительнее всё это становится, когда становишься флаг-офицером».

Его губы скривились. Одна вещь, которую он давно усвоил, заключалась в том, что перспектива всегда была разной. Будучи гардемарином, он думал, что капитаны — это Боги, а лейтенанты — Архангелы. Будучи лейтенантом, он начал понимать, что капитаны были лишь первыми после Бога, но они всё ещё были, по крайней мере, равны Архангелам в их божественной власти и силе. Став капитаном, он осознал — впервые полностью осознал — всю сокрушительную тяжесть ответственности, которую капитан взваливает на свои плечи в обмен на всю свою всемогущую власть в море. Но теперь, когда он сам был адмиралом, он понял, что, во многих отношениях, у флаг-офицеров был худший из всех миров. Несмотря на всю полноту их власти, они командовали эскадрами и флотами, а не кораблями. Они руководили, они управляли, они разрабатывали стратегии, и вся тяжесть ответственности за успех или неудачу лежала на них, но они были вынуждены полагаться на других в осуществлении своих планов, выполнении своих приказов. Они могли бы даже руководить передвижениями своих эскадр вплоть до момента фактического вступления в бой, но как только корабли под их командованием наконец в бой вступали, они становились зрителями. Пассажирами. Несмотря на всю их власть командовать движением других кораблей, они никогда больше не будут командовать своими собственными, и он не понимал, насколько это будет больно.

«О, прекрати это, Гвилим! — Он хрипло усмехнулся. — Если ты так себя чувствуешь, ты всегда можешь попросить их забрать адмиральский вымпел обратно! Или ты мог бы попросить вообще его тебе не давать. За всё есть цена, и ты понял это задолго до того, как получил звание капитана. Ты действительно думаешь, что сможешь убедить кого-нибудь — включая себя! — что ты не хочешь быть здесь и делать то, что делаешь?»

«Вероятно, нет», — подумал он, а затем, в ответ на некое урчание в животе, вытащил часы из кармана.

Неудивительно, что он чувствовал голод. Обеденное время наступило десять минут назад, и он не сомневался, что капитан Махгейл и остальные его офицеры уже сидят вокруг большого стола в его столовой, ожидая его.

«Ещё одно доказательство того, что звание имеет свои привилегии, — иронично подумал он, закрывая часы. Он выпрямился и ещё раз глубоко вдохнул чистый запах океана. — Они все сидят там и ждут меня, в то время как я стою здесь в величественном великолепии и одиночестве. Интересно, сколько ещё времени они будут готовы дать мне, прежде чем Данилд со всем почтением придёт меня искать?»

Он должен был признать, что крошечная, неприятная часть его была наполовину искушена подождать и посмотреть, сколько времени потребуется Данилду Ражману, его высокоэффективному флаг-лейтенанту, чтобы преодолеть свою естественную почтительность и очень дипломатично напомнить своему адмиралу, что приглашённые на обед гости ждут его. Но это было искушением только наполовину. Может быть, даже только четверть соблазна, рассудительно подумал он. Нет, это было по крайней мере треть искушения, решил он. Что, вероятно, говорило не слишком лестно о его собственной натуре.

Он широко улыбнулся и покачал головой.

«Хорошо быть адмиралом, Гвилим, — сказал он себе. — Хотя, возможно, было бы неплохо не позволять лезть этому тебе в голову. Я думаю, что адмирал Остров Замка́ вроде бы сказал что-то в этом роде, когда отдавал тебе приказы? Конечно, в своей неподражаемой дипломатичной манере».

Эта мысль превратила ухмылку в глубокий раскатистый смех. Он ещё раз покачал головой, затем повернулся и шагнул через застеклённую дверь с кормового мостика в свой салон.

II. Охотничий Домик-На-Вершине, Провинция Ледниковое Сердце, Республика Сиддармарк

.II.

Охотничий Домик-На-Вершине, Провинция Ледниковое Сердце, Республика Сиддармарк

— Ваше Высокопреосвященство, как долго я был вашим камердинером?

Жасин Кахнир развернулся и задумчиво посмотрел на Фрейдмина Томиса. Он слишком хорошо знал этот многострадальный тон.

— Довольно долго, — мягко ответил он, на что Томис скрестил руки на груди и действительно очень строго посмотрел на него.

В данный момент архиепископ Ледникового Сердца сидел перед огнём, который практически ревел. Охотничий Домик-На-Вершине, название, которое какой-то архиепископ давным-давно дал своему летнему пристанищу, располагался значительно выше в горах за городом Тейрис, чем сам город. Относительно скромный домик, несмотря на крутую, самоочищающуюся от снега крышу, необходимую для всех зданий в этих горах, предназначался в качестве летней резиденции. Место, где архиепископ и его избранные гости могли бы уединиться в деревенском уединении и расслабиться. (Кахнир подозревал, что как минимум один из его предшественников также рассматривал Домик-На-Вершине как уединённое место для попоек и случайных оргий достаточно далеко от неодобрительных взглядов своих прихожан, чтобы избежать любого официального скандала.) Однако тот факт, что он рассматривался в первую очередь как летняя резиденция, также означал, что, хотя он был защищён от непогоды, на самом деле он не был предназначен для проживания в самый холодный месяц зимы в Восточном Хевене. Несмотря на высокую кучу угля в камине гостиной, температура воздуха оставляла желать лучшего. Вот почему Кахнир надел толстый свитер поверх своей тяжёлой шерстяной зимней сутаны.

Несмотря на это, он испытывал определённую симпатию к окороку, подвешенному в леднике дома.

— Сорок три года, Ваше Высокопреосвященство, — сказал ему сейчас Томис. — Вот как долго я был вашим камердинером.

— В самом деле? — Кахнир склонил голову набок. — Я пожалуй поверю, что ты прав. Странно. Я почему-то думал, что дольше.

Что-то блеснуло в глазах Томиса, а его сурово сжатые губы, кажется, слегка дрогнули. Во всяком случае, так могло показаться.

— Что ж, Ваше Высокопреосвященство, сберегая ваше прощение и всё такое, я надеюсь, вы не поймёте меня неправильно, если я скажу вам, что из всех безумных выходок, которые вы совершали — и, о да, я действительно помню ту вашу «вечеринку», когда вас почти что выбросили из семинарии — эта самая худшая.

— Не то чтобы у меня на данный момент в действительности есть особый выбор, Фрейдмин, — ответил Кахнир гораздо более трезвым тоном. — И я глубоко сожалею, что втянул тебя во всё это. Но…

Он пожал плечами, и Томис фыркнул.

— Насколько я помню, Ваше Высокопреосвященство, я был в таком же восторге от этого, как и вы. На вашем месте я бы не стал присваивать себе все заслуги.

— Нет, я полагаю, это достаточно справедливо. Но я здешний архиепископ. Это неправильно, что ты должен страдать из-за моих действий. Или что ты должен торчать здесь со мной, надеясь, что тот, кто написал это письмо, имел в виду именно то, что сказал.

— А где ещё я должен быть? — требовательно спросил Томис. — У меня цыплят или детей не больше, чем у вас, Ваше Высокопреосвященство, а вам нужен кто-то, чтобы присматривать бы за вами. У меня вошло в привычку это делать. — Он пожал плечами. — Смотрите на это как хотите, но нет особого смысла сожалеть и ещё меньше смысла пытаться изменить то, что есть.

— Ну, — улыбнулся Кахнир, чувствуя, как его глаза слегка защипало, — если ты так это чувствуешь, тогда к чему эта внезапная критика моих планов?

— Ну, что касается этого, если бы случилось так, что у вас были какие-то «планы», о которых можно было бы говорить, тогда я бы и рта не раскрыл. — Почему-то Кахниру было немного трудно в это поверить. — Как бы то ни было, насколько я могу судить, ваши «планы» строятся на том, чтобы оказаться в полночь в горах посреди зимы в том, что на вас надето и надеяться на кого-то, кого вы никогда не встречали и даже не зная имя того, кто будет ждать вас там. Я правильно всё понял, Ваше Высокопреосвященство?