Могучая крепость

— Что? — Карнейкис нахмурился ещё сильнее. — В этом нет никакого смысла.

— Именно так, сэр, я и подумал. — Облегчение Фендиса от реакции майора было очевидным. — Так что я решил проверить кое-что ещё. И, насколько я могу судить по номерам формуляров, заявка была вставлена в очередь вскоре после Лангхорнова Часа сегодня утром. Вы же знаешь, как тогда всё тихо?

— Да, да! — Сказал Карнейкис, раскрывая руки, чтобы нетерпеливо махнуть одной рукой. — Конечно, знаю. Продолжайте!

— Ну, сэр, примерно в это время ночной дежурный офицер зарегистрировал длинное сообщение от одного из викариев. На самом деле, оно было достаточно длинным — и, по-видимому, достаточно важным — чтобы викарий, отправивший его, лично принёс его в Пристройку… несмотря на то, какой ужасной была погода. — Фендис пожал плечами. — Я знаю, что в это время года погода всегда отвратительная, но прошлая ночь была особенно плохой. Он, должно быть, практически замёрз к тому времени, пока шёл от Колоннады до самой Пристройки. А поскольку комната приема сообщений обычно закрыта в это время ночи, дежурному офицеру пришлось кого-то будить, чтобы ему открыли.

— Вы предполагаете, капитан, что, пока он открывал приёмную и регистрировал это сообщение, кто-то подсунул в очередь это анонимное бронирование буера? — Фендис заметил, что в голосе Карнейкиса не было такого недоверия, как могло бы быть.

— Сэр, я думаю, что именно это и произошло, — признал капитан. Он покачал головой, и выражение его лица было явно несчастным. — Майор, я знаю, что мы не должны официально знать всё, что происходит. И, сэр, Лангхорн знает, что я не хочу совать свой нос туда, где его быть не должно! Но это просто не имеет смысла для меня, не так, как это, кажется, произошло, и, ну… при данных обстоятельствах…

Он умолк, и Карнейкис одарил его тонкой улыбкой. И всё же, как подумал Фендис, несмотря на всю её тонкость, в ней было, по крайней мере, немного одобрения.

— Я понимаю, капитан. И я… ценю деликатность вашей ситуации. Но, скажите мне, какой викарий оставил это длинное послание, чтобы отправить его в такой нечестивый час?

На мгновение повисла тишина, как будто Фендис понял, что стоит на краю пропасти. Что с этого момента пути назад не будет. Но правда заключалась в том, что он знал это ещё до того, как открыл рот в первый раз, и поэтому он просто расправил плечи и посмотрел Карнейкису прямо в глаза.

— Это был викарий Ховерд, сэр, — тихо сказал он, и глаза Карнейкиса вспыхнули тёмным огнём.

— Понятно. — Он смотрел на Фендиса, казалось, бесконечное мгновение, затем резко кивнул, отодвинул стул и вскочил на ноги, одновременно потянувшись к поясу с мечом.

— Капитан, если вам показалось, что я сомневаюсь в ваших высказываниях, когда вы пришли с ними ко мне, я прошу прощения. Вы поступили совершенно правильно. А теперь прошу пойти со мной!

* * *

Сэмил Уилсинн взял свою чашку с шоколадом, обхватил её обеими руками и посмотрел поверх неё на своего брата, сидящего по другую сторону стола для завтрака. Взгляд Сэмила был задумчивым, и он склонил голову набок, изучая выражение лица Ховерда.

— Ты уже готов рассказать мне, почему пригласил меня на завтрак этим утром? — спросил он. Ховерд оторвал взгляд от сосиски, которую он бесцельно гонял по тарелке последние десять минут, и Сэмил мягко улыбнулся. — Я всегда рад разделить трапезу со своим любимым братом Ховердом. Моим единственным братом, теперь, когда я думаю об этом. Но ты и в лучшие времена не был большим поклонником ранних подъёмов, и мне практически приходилось стоять над тобой с дубинкой, чтобы уговорить тебя присоединиться ко мне за завтраком. Если уж на то пошло, — он кивнул на наколотую на вилку сосиску, совершающую очередную прогулку по тарелке своего брата, — я не думаю, что тебе удалось съесть хоть что-нибудь этим утром. Так что я должен признать, что испытываю изрядное любопытство.

— Я был настолько очевиден? — Ответная улыбка Ховерда была кривой.

— Вообще-то, да, — сказал Сэмил. Он на мгновение замолчал, делая глоток шоколада, а затем глубоко вздохнул. — Может ли случиться так, что твои контакты намекнули тебе на что-то, что указывает на то, что у нас может оказаться не так много совместных завтраков в будущем?

Мощные плечи Ховерда напряглись. Он начал было отвечать, но потом остановился и несколько секунд пристально смотрел на своего старшего брата.

— Да, — сказал он затем. Он поморщился. — Знаешь, у меня всё ещё осталось несколько друзей в Гвардии. Один из них — я бы предпочёл не говорить, кто именно, даже тебе — предупредил меня, что у нас мало времени, Сэмил. Я думаю… я хочу, чтобы ты снова обдумал то, что мы обсуждали в последнюю пятидневку. Пожалуйста.

— Нет. — Тон Сэмила был мягким, почти сожалеющим, но твёрдым.

— Сэмил, ты знаешь… — начал Ховерд, но Сэмил поднял руку и покачал головой.

— Да, Ховерд. Я действительно знаю. И я не буду притворяться, что я не в ужасе — что твоё предложение не заманчиво. Очень заманчиво. Но я не могу. Что бы ещё ни случилось, кем бы я ни был, я всё ещё викарий Матери-Церкви. И я всё ещё священник.

— Сэмил, даже в Книге Шуляра ясно сказано, что когда ситуация действительно безнадёжна, нет греха в…

— Я сказал, что это было заманчиво, — перебил Сэмил, чей тон стал немного суровее. — Но ты же знаешь, что отрывки из Шуляра, о которых ты говоришь, гораздо больше связаны с болезнями, чем с вопросами веры.

— Вот ты зануда! — Голос Ховерда стал твёрже, в нём послышались раздражение и беспокойство. — Чёрт возьми, Сэмил! Ты знаешь, что Клинтан собирается сделать с тобой — особенно с тобой, из всех людей! — если он доберётся до тебя!

— Бывают моменты, когда это уже не имеет значения, — ответил Сэмил. — Это всего лишь вопрос степени, Ховерд, и он собирается сделать то же самое с людьми, которых мы знали и любили много лет. Братьями, даже если мы с тобой не делим с ними наших родителей. Должен ли я отказаться от них? В первую очередь я тот, кто вовлёк их в Круг. Я был их лидером в течение многих лет. Теперь ты хочешь, чтобы я выбрал лёгкий путь и оставил их пожинать плоды урагана?

— О, ради Лангхорна! — рявкнул Ховерд, сверкнув глазами. — Это случится с ними, что бы ты ни делал, Сэмил! И не притворяйся, что ты сам втянул их во всё это — что они точно не знали, что делали! Ты не единственный взрослый в викариате, чёрт возьми, и не отнимай это у них. Не отнимай у меня! — Ховерд свирепо посмотрел на брата. — Да, все мы последовали твоему примеру. И я почти уверен, что как минимум некоторые другие сделали это по тем же причинам, что и я, включая тот факт, что я люблю тебя. Но мы также сделали это, потому что ты был прав! Потому что мы обязаны Богу, по крайней мере, попыткой отвоевать Его Церковь у таких ублюдков, как Клинтан. Даже у таких ублюдков, как Трайнейр, который никогда не был таким откровенным садистом, как Клинтан! Это был наш выбор, и мы его сделали, и не смей отнимать его у нас сейчас!

— Ховерд, я…

Голос Сэмила охрип, и он замолчал, глядя на снежное утро и быстро моргая. Затем он кашлянул и снова посмотрел на своего брата.

— Мне очень жаль, — смиренно сказал он. — Я не хотел намекать…

— Ой, да заткнись ты. — Слова были резкими, но голос Ховерда был мягким, жёсткие грани смягчались любовью, и он покачал головой. — Я не имел в виду то, как это прозвучало. И я не хуже тебя знаю, что ты не это имел в виду. Но это ничего не меняет. Я думаю, именно это действительно выводит меня из себя. Ты не хуже меня знаешь, что это ничего не изменит. Всё, что ты делаешь, это упрямишься, а это глупо.

— Может быть, так оно и есть, — признался Сэмил. — Ты вполне можешь быть прав. Но я не собираюсь доставлять Клинтану такого особого удовольствия. Я не собираюсь предстать перед Богом и Архангелами с кем-то вроде него, думающим, что я покончил с собой, потому что был так напуган тем, что он намеревался сделать со мной.

— Значит, вместо того, чтобы доставить ему это удовольствие, ты собираешься доставить ему удовольствие от того, что он действительно замучает тебя до смерти?! — Ховерд сильнее покачал головой. — Сэмил, это словарное определение слова «глупый»!

— Возможно. — Улыбка Сэмила была кривой, но в ней была тень настоящего веселья. Затем эта улыбка исчезла, и настала его очередь покачать головой. — Эрайк Диннис нашёл в себе моральное мужество и веру сказать правду, хотя ему дали шанс купить лёгкую смерть ложью, Ховерд. Могу ли я сделать меньше? И могу ли я дать Жасперу Клинтану оружие моего собственного самоубийства? Дать ему возможность крикнуть всему миру, что членам Круга не хватило веры, в конце концов, чтобы столкнуться с Допросом и Наказанием Шуляра за то, во что мы действительно верили? Позволить ему принизить нашу приверженность до уровня его собственных амбиций и жадности? Ты знаешь, что у него никогда не хватило бы смелости столкнуться с чем-то подобным из-за своей веры, из-за того, во что он верит. Должен ли я сказать остальному викариату, остальной Церкви Божьей, остальным детям Божьим, что на самом деле это была всего лишь ещё одна борьба за власть? Ещё одно соревнование по поводу того, кто у кого собирается отобрать власть политическую? Если я это сделаю, что произойдёт со следующим Кругом? Со следующей группой мужчин и женщин, которые могли бы успешно противостоять Жасперу Клинтану? Или его преемнику? Или преемнику его преемника?

Ховерд Уилсинн посмотрел на своего брата, и всего на мгновение, так как он заметил страсть, по-прежнему пылающую в голосе Сэмила, увидел абсолютную, непреклонную приверженность, всё ещё горящую в его глазах, он увидел и кое-что ещё. Воспоминание о другом дне, когда ему было… сколько? Шесть лет? Что-то в этом роде, подумал он, вспоминая день в лодке, вспоминая, как его старший брат — старший брат, которому он всем сердцем хотел подражать — наживлял для него наживку на крючок.

Это было странно. Он не думал о том дне буквально годами, но теперь подумал и вспомнил его прямо таки с абсолютной ясностью. Солнечный свет Таншара согревал его плечи, в то время как он наблюдал за пальцами Сэмила, восхищаясь их ловкостью и желая, чтобы они были его. Бессвязный разговор, который сопровождал их долгую, ленивую рыбалку — с прохладой, исходящей от воды и охлаждающей лодку под их босыми ногами, даже в то время как в лодке становилось неудобно жарко под густым, как мёд, солнечным светом, льющимся сверху, а ветерок, который разносил пыльцу и запах горного шиповника с берега, щекотал их ноздри, как густой золотистый фимиам.

Он вспомнил, что улов был не очень уж и большой. Не в тот день. Конечно, его не хватило на ужин для всех, хотя их мать преданно почистила и зажарила их скудный улов для них двоих — и для неё, родителя, чьи отважные охотники и рыбаки всё-таки сумели её накормить — в то время как их отец старался — изо всех сил старался! — не смеяться.

Но если Ховерд Уилсинн и не поймал в тот день много рыбы, он поймал что-то ещё. Он поймал великий приз, приз размером с думвала, радостный приз размером с левиафана, которому он посвятил всю свою жизнь. Ибо, пока они ловили рыбу, и их вялый разговор плыл, как ещё один ветерок над озером, Сэмил пересказывал истории. Чудесные истории об Архангелах и об их обязанностях. Об ответственности, которой Шуляр наделил семью Уилсинн. О шепчущихся легендах, что они были… могли быть… могли быть потомками самого Шуляра. О цене, которую заплатили их предки, чтобы служить Матери-Церкви, и о торжественном, наполненном радостью бремени долга.

Сэмил не в первый раз рассказывал ему эти истории, но в тот день всё было по-другому. Тогда он этого не понимал. Не до конца. Он с удивлением подумал, что на самом деле, до того самого момента он по-настоящему не осознавал, насколько всё было по-другому. В тот день, когда он увидел блеск в глазах Сэмила и почувствовал его близнеца в своих собственных, он не понимал, куда эти истории приведут их обоих.

Теперь он это понял. И почувствовал, как горько-сладкая улыбка появилась на его губах, когда это осознание наконец коснулось его.

«Глупо, честное слово», — подумал он. Это было единственное подходящее слово. Глупо для двух мальчиков — даже Сэмилу не могло быть больше пятнадцати — думать о таких серьёзных мыслях. Распознать их священническое призвание в благовониях озерной воды и пыльцы, в запахе банки с наживкой, в краске и лаке вёсельной лодки. Чтобы осознать, по прошествии лет, что это был день, когда они по-настоящему посвятили себя задаче, которую Бог поставил перед их семьёй много веков назад. И всё же именно это они и сделали. Теперь он знал, что эта золотая жемчужина дня была истинным началом их решения взяться за дело, посланное им Богом.

А теперь они докатились до вот этого, и радость отдачи себя была тронута ужасным льдом страха. Горьким осознанием того, что они потерпели неудачу. Ужасом судьбы, которую им предстояло постигнуть во имя того самого Архангела, чьими потомками, как решили эти мальчики, они действительно должны были быть. Этот страх изменил всё. Превратил радость в печаль, а надежду — в отчаяние. Не отчаяние за конечную судьбу своих собственных душ, ибо ни один из них, ни на мгновение не усомнился в этом, а за свою неудачу. В Писании говорилось, что всё, чего Бог действительно просил от человека — это сделать всё возможное, на что он способен, и они сделали это, но в конце концов этого оказалось недостаточно, и от этого знания глаза Ховерда наполнились слезами.

И всё-таки, когда он посмотрел в глаза Сэмила этим утром, он увидел, что в них по-прежнему горит всё та же решимость. Та же страсть к делу, которому они отдали себя. И та же любовь к младшему брату, который следовал его примеру в течение стольких утомительных лет, взвалил на свои плечи свою долю бремени их задачи без протеста или колебаний. Бывали времена, когда Ховерд считал Сэмила безнадёжным идеалистом, времена, когда младший брат… изменял их планы, не говоря об этом старшему. И всё-таки он никогда не колебался в своей приверженности и ни на одно мимолетное мгновение не сомневался в постоянстве непоколебимой любви Сэмила к нему.

Слава Богу, их родители уже ушли. Лисбет и детям всё-таки — каким-то образом — удалось исчезнуть. А у самого Ховерда не было ни жены, ни детей. Если не считать горстки дальних родственников, они снова были одни — только они вдвоём, опять дрейфующие в той рыбацкой лодке. Бог дал им столько благодати, несмотря на их неудачу, и — несмотря на их неудачу — они всё ещё были преданы делу. Даже сейчас. Каким бы глупым это, несомненно, ни было, это также было правдой, и Ховерд Уилсинн не изменил бы этой правды, даже если бы с самого первого дня точно знал, куда она их приведёт.

И Сэмил тоже не стал бы этого делать.

В этих глазах по другую сторону стола Ховерд увидел ту же аргументацию, которой он пытался убедить его в течение пятидневки… и теперь он понял, что это был спор, который он не мог выиграть. Были и другие вопросы, которые он мог бы поднять — другие вопросы, которые он поднимал, и не один раз. Например, что, что бы на самом деле ни делал Сэмил, Жаспер Клинтан провозглашал любую историю, любую версию «фактов», которая наилучшим образом служила его собственным целям. Или что, в конце концов, даже кого-то с такой сильной верой и решимостью, как у Сэмила, вполне могли заставить «признаться» в грехах, которых он никогда не совершал, отказаться от того, за что он боролся всю свою жизнь. Или что даже если он позже откажется от своего «признания», Клинтан всё равно будет торжествующе размахивать им, как только Сэмил благополучно умрёт и не сможет оспорить заявление Великого Инквизитора о том, что это доказало победу Инквизиции над силами Шань-вэй.

Или что из всего Круга только Сэмил и Ховерд знали правду о вовлечённости Анжелик. Что если кто-то из них действительно сломается, они могут привести инквизиторов Клинтана к Анжелик, ко всем её собственным контактам… к Лизбет, Жанейт и мальчикам.

«Это слишком, Сэмил, — подумал он, и глаза его загорелись, когда он вспомнил ту лодку. — Слишком. Бог может требовать от нас готовности умереть за нашу веру, но ты всегда настаивал на том, что Он любящий Бог, и ты прав. А любящий Бог не требует — не может требовать — всего остального, что ты готов заплатить. Но я не могу убедить тебя в этом, да? И это настоящая причина, по которой я пригласил тебя на завтрак сегодня утром. — Он почувствовал, как его губы дрогнули в короткой, совершенно неожиданной улыбке, и мысленно покачал головой. — Вечность — долгий срок, — сказал он себе. — Вероятно, достаточно долгий, чтобы ты простил меня… в конце концов».

— Сэмил… — начал он вслух, а затем окостенел, так как в дверь его апартаментов постучала тяжёлая рука, и он понял, что, какой бы долгой ни была вечность, у него просто не осталось времени, чтобы убедить своего брата.

Голова Сэмила резко повернулась на звук этого стучащего кулака. Его лицо напряглось, и он глубоко вдохнул, но, когда он отставил свою чашку с шоколадом в сторону, его рука была твёрдой.

— Боюсь, время вышло, Ховерд, — сказал он удивительно спокойным голосом, не отводя взгляда от арки, ведущей в прихожую апартаментов, когда кулак снова постучал. — Я люблю те…

— И я тоже люблю тебя, Сэмил, — прошептал Ховерд Уилсинн сквозь слёзы, когда меч, который он спрятал под столом, за которым они завтракали, перерезал спинной мозг его старшего брата.

Сила удара выбросила труп Сэмила из кресла. Но это был всего лишь его труп. Сэмил Уилсинн был мёртв ещё до того, как его тело коснулось пола; сильная, хорошо натренированная, любящая рука гвардейца, стоявшая за этим ударом, позаботилась об этом.

— Мне жаль, — сказал Ховерд своему брату, когда удары сменились пронзительным воем одной из волшебных палочек Инквизиции. Ховерду не нужна была последовательность предупреждающих сообщений от двери его апартаментов, которые сообщили ему, что замок был разблокирован, но он потратил ещё одно мгновение, чтобы опуститься на колени рядом с Сэмилом и закрыть ошеломлённые глаза. — Я не могу позволить тебе сделать это, — хрипло сказал он, вспоминая воду озера и солнечный свет, торжественную радость и запах любви самого Бога к миру, который Он создал в пыльце и цветущем горном шиповнике. — Если это убийство, я рискну оспорить это дело с Богом.

Он начертил знак Скипетра на лбу своего брата, затем смахнул слёзы с глаз рукой, испачканной его кровью, встал и шагнул в арку как раз в тот момент, когда первый гвардеец в доспехах бросился сквозь неё.

— Ховерд Уилсинн, я арестовываю вас в… — голос, который он слишком хорошо знал, проревел из-за спины атакующего гвардейца, но оборвался, когда первый смертельный удар Ховерда пришёлся точно над защитным нагрудником первого человека, и из перерезанного горла фонтаном хлынула кровь.

— О, да пошёл ты, Карнейкис! — почти беспечно огрызнулся Ховерд в сторону вялящегося на пол тела. — Ты всегда был придурком!

Второй гвардеец внезапно попятился, пытаясь остановиться, поскольку обнаружил, что столкнулся не с испуганным, охваченным паникой, безоружным викарием, а с тренированным бойцом с оружием в руке. К сожалению, у него не было времени приспособиться к неожиданной ситуации.

— И Клинтан пошёл тоже! — сказал Ховерд, когда кончик его меча прошёл мимо отчаянно выставленного предплечья гвардейца и попал мужчине прямо в правый глаз.

Роскошный вестибюль внезапно наполнился вонью крови и опорожненных кишок. Послышались испуганные голоса, и Ховерд бросилась вперёд. В отряде Карнейкиса было по меньшей мере две дюжины гвардейцев, но в вестибюль одновременно могли протиснуться не более четырёх человек. Ховерд учитывал это, когда строил свои планы на этот день, и он оскалил зубы, бросаясь на своих врагов. Третий гвардеец упал прежде, чем остальные, наконец, вытащили своё оружие. Сталь зазвенела о сталь, и ещё один гвардеец отшатнулся назад. Этот был всего лишь ранен, но не мёртв — или, по крайней мере, ещё не умер; но, наблюдая, как кровь хлещет из глубокой раны на его бедре, Ховерд подумал, что это может измениться — и двое его товарищей разделились, чтобы напасть на викария с обеих сторон.

Ховерд отступил, разрывая дистанцию, и наклонился, чтобы выхватить кинжал из-за пояса первого убитого им гвардейца. Он добрался до арки, где никто не мог обойти его с фланга, и остановился с мечом в одной руке, кинжалом в другой и смертельной, убийственной улыбкой на губах.

— Давайте, ребята! — пригласил он.

Оба гвардейца атаковали одновременно. Кинжал в левой руке Ховерда парировал первый выпад, отведя его в сторону, и его собственный меч снова сверкнул. Нагрудник другого его противника не защитил от удара меча, который попал в цель на ширину ладони выше него, и Ховерд повернулся к товарищу внезапного трупа. Молниеносный шквал финтов и выпадов, и ещё один гвардеец был повержен наземь.

Ховерд отшатнулся на полшага, почувствовав внезапную пульсацию крови.

«А вот броня бы не помешала», — подумал отстранённый уголок его мозга, когда его левый локоть прижался к глубокой ране, которую меч пятого гвардейца оставил на его рёбрах перед смертью.

Раненый викарий потряс головой, моргая, чтобы прояснить глаза, и увидел ещё одного гвардейца, приближающегося к нему. Этот носил знаки отличия капитана, и Ховерд едва сумел парировать первый стремительный выпад.

— Сдавайся! — крикнул капитан Фендис, в свою очередь парируя встречный выпад викария.

— Пошёл в задницу! — тяжело выдохнул Ховерд в ответ, и сталь заскрежетала о сталь, когда нагрудник капитана отразил мощный удар кинжала в левой руке викария.

Двое мужчин столкнулись в вихре острого металла. Мечи зазвенели — не как колокола, а как безумный звон наковальни самой Шань-вэй — а Ховерд был выше и сильнее Фендиса, и в придачу более опытен. Но он также был старее, уже ранен… и без доспехов.

Никто из гвардейцев Карнейкиса никогда не видел такого боя. Кто бы мог подумать, что они могут увидеть, как один из викариев Матери-Церкви и член её собственной Храмовой Гвардии схлестнутся в смертельной схватке на мечах здесь, на священной земле самого Храма. Оранжевая сутана Ховерда стала более глубокого, тёмного цвета, поскольку кровь толчками лилась из его раны, но не было никакой слабости в его руке с мечом или в холодном, сфокусированном свете в его глазах. Он отбросил Фендиса назад — на шаг, потом ещё на один. И ещё. Капитан отступил, затем остановился и контратаковал, и в брутальной жестокости этого обмена было что-то прекрасное. Что-то свирепое, хищное. Что-то… чистое.

Майор Карнейкис что-то кричал, но никто не мог разобрать его слов из-за звона мечей. И никто на самом деле даже не слушал. Было не до этого. Они все смотрели. Смотрели, как истекающий кровью викарий отвергает искажение силы Инквизиции. Смотрели, как один раненый человек — человек, который знал, что он обречён, что коррумпированный враг, которого он презирал всем сердцем, собирался сокрушить каждый голос оппозиции в принадлежащей Богу Церкви — бросает вызов десятку вооружённых и одетых в доспехи врагов… и улыбается, когда он это делает.

Они значили, что они никогда не забудут этого. Так же как они знали, что им никогда не позволят рассказать об этом другим… и что они всё равно расскажут об этом, пусть и шёпотом, таким тихим, что даже Жаспер Клинтан никогда их не услышит. Кем бы ни был Ховерд Уилсинн, он был одним из них, командовал некоторыми из тех — подобных самому Канстанцо Фендису — кто сейчас ворвался в его апартаменты, и, наблюдал сейчас за его безнадёжной битвой, его отказом сдаться, и они знали, что, чтобы там не было в приказе Инквизиции на его арест, он был достоин их почтительного поклона.

Что он всё ещё достоин его.

А затем, внезапно, Ховерд приподнялся на цыпочки, выгнув спину, так меч капитана Фендиса вонзился ему в грудь. Он настиг викария, когда тот приближался, и вес и инерция его собственного тела в сочетании с силой самого удара полностью пронзили его насквозь.

Он поперхнулся и выронил кинжал, схватившись за гарду меча Фендиса, когда упал на колени. Гвардеец почти автоматически отпустил рукоять, и Уилсинн наклонился вперёд, согнувшись в агонии от смертельной раны. Но затем упавшему викарию удалось выпрямиться. Каким-то образом он нашёл в себе силы снова поднять голову. Кровь пузырилась на его губах, но его глаза нашли взгляд Фендиса, и в них что-то промелькнуло. Что-то вроде… благодарности.

Затем глаза Ховерда Уилсинна закрылись навсегда, и он повалился вперёд на убивший его меч.

XVII. Склады «Брюстейр и Сыновья» и Храм, Город Зион, и Северный Большак, Храмовые Земли

.XVII.

Склады «Брюстейр и Сыновья» и Храм, Город Зион, и Северный Большак, Храмовые Земли

Организация путешествия обещала быть… уникальной.

Человек, который в настоящее время был Абреймом Жевонсом (и он начинал думать, что ему действительно нужна программная распечатка списочного состава всей команды, чтобы помочь ему сохранить свою индивидуальность на постоянной, ежеминутной основе), задавался вопросом, как именно Анжелик намеревалась вытащить пару десятков человек, каждый из который спасался от Инквизиция, из того, что являлось столицей Церкви Господа Ожидающего, посреди зимы, сделав так, чтобы ни одного из них не заметили, не остановили и не арестовали. Однако, как он обнаружил на самом деле, она вовсе не собиралась перевозить «пару дюжин человек»; она намеревалась переместить в два раза больше.

На самом деле, даже немного больше. Фактически, точное общее число составляло пятьдесят семь.

Он вытаращил на неё глаза, когда она впервые сообщила ему об этом незначительном моменте. Тем не менее, быстро стало очевидно, что он (в очередной раз) недооценил масштабы её операций, и на этот раз, решил он, у него было ещё меньше оправданий. С того момента, как он впервые прибыл в Зион, было ясно, что Анжелик планировала сама покинуть город, а не просто вывезти контрабандой семьи нескольких высокопоставленных церковников. В таком случае для него должно было быть столь же очевидно, что в её планы также входил побег любых членов её собственной организации, которые могли быть разоблачены (или к которым её собственное исчезновение могло привести Инквизицию). Он предположил, что одной из причин, по которой это не пришло ему в голову, был сам масштаб этого дела. Должно быть, требовалась огромная доза того, что когда-то называлось наглостью, чтобы даже подумать об эвакуации (особенно одним усилием) в масштабах, которые имела в виду Анжелик.

— Ты, должно быть, шутишь, — тихо сказал он сейчас, стоя рядом с ней в гулкой, ледяной пустоте склада.

Анжелик отказалась от дорогой, прекрасно сшитой, изысканной и модной одежды, которую носила столько лет. Она также отказалась от своих длинных, тщательно уложенных волос, элегантной косметики, украшений, безупречно ухоженных рук. Невысокая женщина, стоявшая рядом с Жевонсом, от чьего дыхания на холоде склада шёл лёгкий пар, была одета в стёганые брюки, практичные ботинки из замши и толстый, но практичный и прискорбно тусклый шерстяной свитер. Правда, она была стройной, но всё же излучала некую компактную солидность, к сожалению, не вязавшуюся с модно-томной, слегка трепещущей, какой-то неземной Анжелик. В данный момент на ней также было расстёгнутое пальто, которое удивительно походило на один из зимних вахтенных бушлатов Имперского Черисийского Флота. Эта штука должна была весить столько же, сколько кираса Мерлина Атравеса, но она, несомненно, была непроницаема для чего-то столь незначительного, как мороз и метель.

— Шучу? — Анжелик посмотрела на него снизу вверх и одной рукой пригладила свои, теперь коротко остриженные волосы. — Почему ты так думаешь, Абрейм?

— Ты хочешь сказать, что вам действительно удалось организовать всё это, — «Жевонс» обвёл руками склад, — прямо под носом у Клинтана?

— Нет, не совсем.

Анжелик сама оглядела склад. Как и многие подобные здания в Зионе, это прочное сооружение было забито до самых стропил в начале зимы. В случае этого склада, в основном сыпучими продуктами питания, хотя по крайней мере четверть его площади была отдана под упакованный в мешки уголь из Ледникового Сердца, в то время как более половины складского двора снаружи было покрыто огромными кучами блестящей чёрной руды из глубоких шахт Гор Света. В конце сезона более двух третей содержимого склада должно будет быть распределено (несомненно, с кругленькой прибылью), а его персонал соответственно сокращён.

— На самом деле, — продолжила она, возвращая своё внимание к гостю, — я сделала большинство этих приготовлений задолго до того, как Клинтан был утвержден в качестве Великого Инквизитора. — Она поморщилась, её выразительные глаза, при упоминании этого имени, стали мрачными и гораздо более холодными, чем интерьер склада. — Я всегда верила в заблаговременное планирование, Абрейм. Даже в те дни, когда я была достаточно глупа, чтобы поверить, что даже викарий не может быть настолько коррумпированным — настолько глупым — чтобы назвать кого-то вроде Клинтана Инквизитором. А сейчас…

Она быстро и сердито пожала плечами, и Жевонс кивнул. После её собственного исчезновения, информационная сеть Анжелик стала в значительной степени неработоспособной, но она едва ли была им нужна, чтобы подтвердить, что её худшие оценки намерений Клинтана были ужасающе точными. Ни один из членов Круга Сэмила Уилсинна в Храме или здесь, в Зионе, не смог сбежать. У горстки епископов и архиепископов более низкого ранга, которым удалось выбраться из города до наступления зимы, всё ещё оставался какой-то слабый шанс избежать Инквизиторов, но никто другой — кроме членов семей, до которых Анжелик добралась вовремя — не справился с этим.

Потребовалось три дня, чтобы подтвердить смерть Сэмила и Ховерда Уилсиннов, и Анжелик удалилась в крошечную каморку здесь, на складе, который заменил её роскошный особняк. Она очень тихо закрыла за собой дверь, и только тонкий слух ПИКА мог уловить тихие, сдавленные, сдержанные, бесконечно горькие, сокрушительные рыдания, которые были её спутниками в этой тёмной маленькой комнате. Когда она вернулась через час, её глаза, возможно, и были чуть припухшими, но если они и были такими, это был единственный признак её бездонного горя.

И Уилсинны были не единственными, кого ей приходилось оплакивать. Они были единственными членами Круга, которые действительно знали о деятельности Анжелик, но многие другие знали «мадам Анжелик», и многие из этих людей с годами стали близкими личными друзьями. Очень немногие из них были настроены против профессии Анжелик, и большинство из них, постепенно, узнали о её благотворительной деятельности и, особенно, о её взносах в зимние столовые и приюты. Если Сэмил и Ховерд были потеряны для неё навсегда, по крайней мере, они уже были мертвы; другие её друзья, которым повезло меньше, были во власти Клинтана, и у неё не было никаких иллюзий относительно того, что происходило с ними в этот самый момент.

И здесь, на этом складе, собрались вместе шесть семей, и все они были вынуждены жить с одним и тем же знанием.

«По крайней мере, они больше не будут «собираться здесь», — подумал Жевонс. — Слава Богу. Этот город был достаточно плох с того момента, как я сюда попал. Теперь всё стало в десять раз хуже».

Известие об аресте Круга ударило по Зиону, как молот. Как и сама Анжелик, большинство членов Круга принимали активное участие в городской благотворительной деятельности. Многие из них были Бе́дардистами или Паскуалитами, связанными с церковными приютами, которые поддерживали их ордена. Неполноценными, недофинансируемыми, недостаточно укомплектованными и в значительной степени игнорируемыми их матерью, какими бы ни были эти приюты, они всё равно были разницей — в буквальном смысле — между жизнью и смертью для многих городских бедняков, и высокопоставленные церковники, которые соизволили их поддержать — которые, в некоторых случаях, фактически служили в них на регулярной основе — были глубоко любимы теми же самыми бедными гражданами Зиона. Другие работали с теми церквями, которые серьёзно относились к своему обязательству заботиться о своих менее удачливых братьях и сёстрах, и их тоже знали и любили нуждающиеся в Зионе.

Помимо горожан, которым эти викарии и архиепископы помогали напрямую, искренность их веры и сострадания были очевидны для младшего духовенства и мирян, которые работали с ними. Новость о том, что они были арестованы за измену и ересь, что они должны были быть осуждены — фактически уже были осуждены — как «тайные еретики», связанные с «черисийскими отступниками» (не говоря уже о всевозможных невыразимых личных извращениях), ошеломила всех этих людей. На первый взгляд это казалось невозможной, очевидной ошибкой. Однако слухи об аресте оказались правдой, и «признания» уже начали всплывать на поверхность после того, как Инквизиторы «воззвали к разуму» своих заключенных.