Могучая крепость

X. Приорат Святого Жастина, Город Менчир, Княжество Корисанд

.X.

Приорат Святого Жастина, Город Менчир, Княжество Корисанд

Эйдрин Веймин откинулся на спинку своего кресла и устало потёр глаза. Сообщения и отчёты перед ним начинали расплываться, когда он пытался их прочитать, и здравый смысл пытался настоять на том, что ему пора отправляться спать. Он всё ещё мог поспать пару часов до рассвета, и Лангхорн знал, что они были ему нужны.

Ему казалось, что в сутках никогда не бывает достаточно часов. Это было справедливо для любого интенданта, даже когда он действовал открыто из своего кабинета во дворце своего архиепископа. А так как он был вынужден выполнять свои обязанности скрываясь, чтобы те самые светские власти, которые должны были подчиняться его указаниям, не нашли его и не притащили к вероотступному «архиепископу», ситуация могла только ухудшиться.

«И всё же, — криво усмехнулся он, опуская руку, — по крайней мере есть какие-то компенсирующие факторы, не так ли? Например, потеря семафора. — Он фыркнул. — Возможно, мне придётся беспокоиться о таких мелочах, как проклятие потерянных душ, вероятности быть схваченным и осуждённым за измену, быть казнённым — и о других подобных мелких проблемах. Но, по крайней мере, чёртов трафик сообщений значительно сократился!»

Его губы дрогнули от собственной слабой попытки пошутить, но в этом было больше, чем немного правды. Здесь, в Святом Жастине, он был в такой же безопасности, как и в любом другом месте завоёванного Корисанда, и правда заключалась в том, что он почти не боялся быть выданным властям. Это было не совсем то же самое, что отсутствие страха, но всё же что-то близко к этому. И по мере того, как движение сопротивления распространялось по городу, его щупальца и информационные каналы продолжали распространяться и расти вместе с ним. И всё же, несмотря на то, что это означало неуклонно растущий поток сообщений и отчётов, потеря доступа к семафорным станциям Матери-Церкви полностью отрезала его от событий в остальной части княжества.

Депеши, доставленные ему сюда контрабандой от епископа-исполнителя Томиса Шилейра доверенными курьерами, были одновременно короткими и загадочными. По сравнению с плавным, почти мгновенным общением, к которому он привык до вторжения черисийцев, это было похоже на то, что его сделали глухим и слепым. Ему это совсем не нравилось, и особенно не нравилось из-за того, как мало он знал о том, что на самом деле происходило за пределами Менчира.

«Ты так думаешь потому, — сказал он себе, — что тебя беспокоит, что на самом деле не доверяешь способностям епископа Томиса справиться с чем-то подобным. Он не самый умный епископ, которому ты когда-либо служил, так ведь? Но, по крайней мере, он полон решимости что-то сделать, вместо того, чтобы продавать себя черисийцам, и не стоит чихать на это, Эйдрин!»

На самом деле это было не так, и, справедливости ради к свергнутому епископу-исполнителю, контакты, которые он, по-видимому, установил с такими людьми, как граф Штормовой Крепости, граф Глубокой Впадины и барон Ларчрос, звучали гораздо более многообещающе, чем вообще ожидал Веймин несколькими месяцами ранее. Конечно, у Веймина не было никаких реальных подробностей о том, как именно приедут епископ-исполнитель Томис и его светские союзники, или что именно было у них на уме, и он был мучительно осторожен, чтобы не записать ни единого слова о них в письменном виде, даже здесь. Впрочем, на самом деле это не имело значения. Его собственные инструкции исходили от самого Великого Инквизитора, изданные в качестве меры предосторожности задолго до вторжения черисийцев. Шилейр знал — примерно — в чём заключались эти инструкции, и Веймин не сомневался, что он учитывал это знание в своих планах и планах своих новых союзников, но что бы они ни замышляли, это не меняло миссии Веймина.

«А ведь викарий Жаспер был прав, — ещё раз напомнил себе интендант. — То, что происходит на севере, важно, может быть, даже критично, но то, что происходит прямо здесь, в Менчире, ещё важнее. Это не просто столица, это самый большой город во всём Княжестве, и все остальные города и городишки наблюдают за тем, что здесь происходит. Если этот „Регентский Совет“ и Кайлебов „генерал-наместник“ не смогут сохранить здесь свой контроль, то остальная часть Княжества будет гораздо охотнее бросать им вызов».

Он снова подался вперёд и потянулся за следующим отчётом. В некотором смысле он ненавидел записывать всё это, хотя и был осторожен, используя кодовые имена, известные только ему, для идентификации большинство своих агентов. Письменные записи были не самой безопасной вещью для заговорщика, чтобы хранить их, где попало, но без них он быстро потерял бы способность отслеживать свои собственные операции. Это был вопрос достижения наилучшего баланса, который он мог найти между безопасностью и эффективностью.

Он нахмурился, прочитав записку, которая лежала на вершине текущей стопки. Она была от Альбейра Камминга, а у Эйдрина Веймина было очень много разных мыслей, когда дело касалось Камминга. Этот человек, несомненно, был способным, и в прошлом он оказался чрезвычайно полезным. К сожалению, одна из причин, по которой он оказался таким полезным, заключалась в том, что, насколько мог судить Веймин, он был совершенно свободен от чего-либо, отдалённо напоминающего угрызения совести. Попросту говоря, он был профессиональным убийцей. Одним из лучших убийц, которых можно купить за деньги… что и было той самой причиной, по которой Веймин был неоднозначен в том, что его касалось. Он купил услуги Камминга за деньги; всегда было возможно, что большее количество денег из другого источника купят предательство Камминга.

И если Альбейр Камминг решит предать Веймина, последствия могут быть катастрофическими, поскольку только Камминг знал истинную личность человека, который на самом деле заказал и заплатил за убийство князя Гектора.

Веймин подумывал о том, чтобы тихо устранить Камминга. На самом деле, он довольно часто думал об этом, но никогда не решался. Во-первых, потому, что Камминг продолжал доказывать свою полезность и энергичность. Более того, у Веймина возникло искушение заключить, что Камминг питал искреннюю (хотя и несколько анемичную) преданность Матери-Церкви, хотя интендант не был бы готов поставить на вероятность этого какую-либо огромную сумму. Но второй причиной, по которой Веймин до сих пор воздерживался от организации постоянного исчезновения убийцы, было подозрение, что Камминг предпринял собственные меры, чтобы защитить себя. Это было бы так похоже на этого человека — спрятать улики, связывающие Веймина — и, соответственно, самого Великого Инквизитора — с убийством Гектора. Веймин мог придумать несколько способов, которыми Камминг мог устроить всё так, чтобы любые подобные улики попали в руки оккупантов, если он сам пострадает от беды. И интендант был уверен, что Камминг был более чем достаточно изобретателен, чтобы придумать немало подходов, которые ему даже не приходили в голову.

«С другой стороны, тот факт, что он был причастен к убийству Гектора, отрезает оба пути, — подумал интендант. — Он не может позволить, чтобы меня схватили и заставили говорить, так же как я не могу позволить, чтобы схватили его. Так что у нас двоих есть отличная причина заботиться друг о друге, не так ли? И это, по иронии судьбы, делает его самым надёжным агентом, который у меня есть».

А в том, чтобы полагаться на профессионала, были определённые преимущества. Какими бы ни были другие его недостатки, фанатизм едва ли мог привести Камминга к фатальной ошибке, и это было больше, чем можно было сказать о некоторых недавно завербованных агентах Веймина. У таких людей, как Пейтрик Хейнри, было много энтузиазма, который слишком часто подпитывался горьким негодованием и ненавистью. Но тот же самый энтузиазм мог сделать их трудными для контроля, что было главной причиной, по которой Веймин был так осторожен в том, чтобы сохранить свою собственную анонимность, когда дело касалось их. Хейнри был одним из немногих исключений из правила, но он также думал, что интендант уже давно «сбежал» из города. Это было одной из причин, по которой Веймин назначил Камминга ответственным за управление его контактами с группой Хейнри.

Это также было одной из причин, по которой он решил доверить Каммингу решать, кого использовать для текущей операции. Интендант выбрал Инквизитора, которому было поручено это задание, но предоставил Каммингу выбирать тех, кого ассасин назвал «мускулами», действительно должных выполнить его. Камминг был гораздо лучше знаком с отдельными агентами, которых он завербовал — с их способностями, личностями и мотивами — чем Веймин. И Веймин был уверен, что Камминг использовал все свои значительные таланты, чтобы убедиться, что ни один из этих агентов не сможет привести власти к нему. Что, в свою очередь, означало, что они также не были в состоянии привести те же самые власти к Веймину.

«И это не второстепенное соображение, если подумать», — мрачно подумал интендант.

Правда заключалась в том, что по крайней мере крошечная часть его сожалела о том, что он приказал похитить и казнить отца Тимана. Конечно, это была лишь крошечная часть, учитывая, насколько сильно осудили священника его собственные действия. Едва ли он был единственным членом духовенства, который обрёк себя на смерть, перейдя в «Церковь Черис», и всё же, несмотря на свой относительно низкий церковный сан, он стал явным лидером «реформистских» предателей здесь, в Корисанде. Что касается его самого, то Веймин часто наслаждался проповедями отца Тимана ещё до черисийского вторжения. Священник всегда был вдохновенным проповедником, обладавшим подлинным даром достучаться до своей паствы — по сути, выйти за пределы своей собственной паствы. С другой стороны, ещё до вторжения Веймин знал, как Хаскенса раздражали дисциплинарные взыскания от епископа-исполнителя Томиса. Действительно, его праведное негодование, его горячее желание осудить «разлагателей» в Храме не раз привлекали к нему внимание Инквизиции. Он несколько раз оказывался в кабинете Веймина, и Веймин сомневался, что у Хаскенса могли быть какие-либо сомнения относительно того, как интендант Корисанда отнёсся к тому, что он в высокомерной дерзости осмелится судить о действиях викариата. Только тот факт, что он так хорошо выполнял все свои другие священнические обязанности — и был достаточно мудр, чтобы держать рот на замке относительно своих личных претензий — помешал ему быть удалённым из церкви Святой Екатерины как минимум в двух случаях.

Так что Веймин был не очень удивлён, когда Хаскенс предал свои клятвы Матери-Церкви и присягнул на верность порождённой Черис мерзости. Однако, что его удивило, так это энергия и красноречие, которые Хаскенс привнёс в своё предательство… и насколько эффективным предателем он оказался. Он стал ядром небольшой, но неуклонно растущей клики церковников, которые называли себя «Реформистами» и открыто нападали на Мать-Церковь на каждом шагу. Это было достаточно плохо. Однако ещё хуже было то, что эти «Реформисты» были сосредоточены здесь, в Менчире. Их церкви, по большому счёту, служили простым жителям города, и это делало их опасными. Узаконив Церковь Черис среди столичных простолюдинов, они также придали легитимность Черисийской Империи, и люди, которые их слушали, были теми самыми людьми, до которых Веймину нужно было достучаться, если он собирался эффективно бросить вызов оккупационному контролю над столицей.

Несмотря на свою собственную горькую ярость по поводу действий Хаскенса, Веймин никогда не верил, что священник нарушил свои обеты из личных амбиций или жадности. Нет, к сожалению, всё было ещё хуже. С честолюбием можно было бы поработать, а к жадности можно было бы апеллировать. Но высокомерие самооправданного негодования, явная наглость человека, который мог противопоставить свою собственную веру — свою собственную изолированную интерпретацию Писания — могуществу и величию собственной Божьей Церкви, это было что-то ещё. Хаскенсу было наплевать на личную власть, богатство или роскошь; именно это и делало его таким эффективным — таким опасным. И всё же, как бы он ни приукрашивал это для потребления его паствой, как бы искусно он ни искажал Священное Писание, чтобы оно выглядело как подтверждение его собственного отступничества, и как бы первая брешь в его собственной вере ни пробила защиту его души, этот человек полностью отдал себя на службу Шань-вэй. Он повернулся спиной к Богу и викариату, и именно поэтому Веймин едва ли мог притворяться, что испытывает какое-то истинное сожаление по поводу того, что приказал устранить предателя.

И устранить таким образом, что даст остальным его «реформистским»… коллегам повод заново обдумать своё вероотступничество. Челюсти интенданта сжались. — «Судя по отчёту Камминга, мы можем рассчитывать на то, что этот Эймейл сделает именно это, и при этом он вообще не имеет ни малейшего представления о том, что кто отдал приказ. Если уж на то пошло, то и отец Дейшан тоже».

В отличие от Эймейла, отец Дейшан Зачо точно знал, кто такой Эйдрин Веймин, поскольку работал непосредственно на него более шести лет. Но у Зачо были веские основания полагать, что Веймин выбрался из Менчира с епископом-исполнителем Томисом, поскольку Веймин специально сказал Зачо, что собирается сделать именно это. Так что даже в том маловероятном случае, если бы он и Эймейл оба были схвачены властями, Зачо не смог бы привести эти власти обратно к Святому Жастину. И из всех инквизиторов, которые были назначены в Корисанд, Зачо был наименее склонен хоть на мгновение колебаться по поводу казни священника-отступника.

«Я не могу притворяться, что сожалею, что пришлось это сделать, — признался сам себе бывший интендант, — но, по крайней мере, у меня были нужные люди, чтобы проследить за этим».

Он закончил отчёт Камминга, а затем, откладывая его в сторону, понял, что сильно зевает.

«Хватит! Я начну совершать ошибки из-за простой усталости, если буду продолжать в том же духе. Пора немного поспать. — Он снова зевнул. — Завтра будет новый день».

«По крайней мере, для некоторых из нас».

XI. Площадь Серой Ящерицы, городской особняк сэра Корина Гарвея и монастырь Святого Жастина, Город Менчир, княжество Корисанд

.XI.

Площадь Серой Ящерицы, городской особняк сэра Корина Гарвея и монастырь Святого Жастина, Город Менчир, княжество Корисанд

Резкий, колющий жест заставил эскорт сэра Корина Гарвея с резким грохотом остановиться на булыжниках. Гнев в чрезмерно контролируемом жесте сжатой в кулак руки Гарвея, был в высшей степени необычным. В его эскорте были люди, которые были с ним в Битве при Переправе Хэрила и служили вместе с ним во время кампании на Перевале Талбора. Они видели его в разгар битвы, видели, как он навещал своих раненых и утешал умирающих, даже видели, как он выезжал, чтобы сдать свою армию Кайлебу Черисийскому. Они видели его сердитым, видели его беспокоющимся, видели, как он горюющим, видели, как он был полон решимости.

Но они никогда не видели его таким.

Эскорт натянул поводья своих лошадей, словно они были встревоженными детьми, крадущимися в тени плохо понятного отцовского гнева, а не элитными, отборными солдатами, которыми они на самом деле и были. Они оглядели здания, окружающие площадь Серой Ящерицы, залитые ранним утренним солнцем на тёмно-синем небе. Воздух был свежим и прохладным, предупреждающим о грядущей жаре, но от этого ещё более приятным, потому что его теперешняя прохлада должна быть такой мимолетной. Витрины, яркие навесы, киоски и палатки рынка Серой Ящерицы, обычно одного из самых больших и оживленных в городе, сверкали в золотых лучах солнца.

Однако эти киоски и палатки были пусты. Люди, которые должны были бы заполонить площадь, торгуясь и препираясь, стояли притихшие, столпившись по краям, удерживаемые там мрачнолицыми бойцами Городской Стражи. Тишина и безмолвие этой толпы людей были настолько глубокими, настолько абсолютными, что слабый, но ясный свист виверн высоко над головой звучал почти шокирующе.

Гарвей спустился с коня. Яирмен Алстин, его личный оруженосец, спрыгнул с седла рядом с ним, но рубящий жест рукой предупредил Алстина, что даже его присутствие сейчас было нежелательно. Ему это явно не нравилось, но темноволосый оруженосец служил семье Гарвея с пятнадцати лет, и был приставлен к сэру Корину с тех пор, как генерал был мальчиком. Он, вероятно, знал настроение сэра Корина лучше, чем любой другой живой человек, и поэтому он просто принял приказ, принял поводья у своего хозяина и встал, наблюдая, как Гарвей подошёл к белой простыне с красными пятнами.

«Не хотел бы я быть тем, кто стоит за этим. — Мысли Алстина были резкими от его собственного гнева. — Я служил генералу и его отцу, мужчине и мальчику, и я никогда не видел ни одного из них таким. Он найдёт того, кто это сделал, и когда он это сделает…»

* * *

Сэр Корин Гарвей шёл по булыжной мостовой, как человек, идущий в бой и ощущающий тишину вокруг себя, остро чувствуя контраст между прохладным утренним воздухом и раскалённой добела яростью, бушующей внутри него. Он заставил своё лицо изобразить маску спокойствия, но эта маска была ложью, потому что в нём не было спокойствия.

«Медленнее, Корин. Медленнее, — напомнил он себе. — Помни про все эти наблюдающие глаза. Помни, что ты генерал, личный представитель Регентского Совета, а не просто мужчина. Помни».

Он добрался до покрытой красными пятнами простыни. Рядом с ней на коленях стоял священник, начинающий седеть светловолосый мужчина с окладистой бородой. На нём была зелёная ряса, несущая кадуцей брата ордена Паскуаля, а на шапочке священника красовалась зелёная кокарда старшего священника.

Священник поднял глаза, когда Гарвей подошёл к нему, и генерал увидел слёзы в серых глазах пожилого человека, но выражение лица священника было спокойным, почти безмятежным.

— Отче. — Гарвей знал, что его односложное приветствие прозвучало резче, чем он намеревался, и попытался сделать свой короткий приветственный поклон менее резким. Он сильно сомневался, что ему это удалось.

— Генерал, — ответил священник. Он протянул руку и мягко положил её на простыню. — Мне жаль, что вас вызвали сюда для этого, — сказал он.

— Как и мне, отче. — Гарвей глубоко вздохнул. — Простите меня, — сказал он затем. — Боюсь, сегодня утром я немного зол, но это слабое оправдание невежливости. Вы…?

— Отец Жейф Лейтир. Я настоятель церкви Победоносных Святых Архангелов. — Священник мотнул головой в сторону каменного шпиля церкви на ближнем конце площади, и выражение его лица стало жёстким. — Я более чем уверен, что они оставили его здесь, по крайней мере частично, потому, что хотели оставить мне послание, — сказал он.

Глаза Гарвея на мгновение сузились, но затем он понимающе кивнул, услышав имя Лейтира. Сэр Чарльз Дойл, командовавший его артиллерией в начале кампании на Перевале Талбора, теперь был его начальником штаба. Кроме того, Дойл исполнял роль главного аналитика разведки Гарвея, и слова из его докладов о растущем движении Реформистов здесь, в Менчире, сами собой всплыли в памяти Гарвея.

«Да. Ублюдки, которые это сделали, явно хотели убедиться, что Лейтир получит „сообщение“», — подумал он.

— Боюсь, что вы, вероятно, правы насчёт этого, отче, — сказал он вслух. — С другой стороны, я полагаю, что они задумали это, как «послание» для всех нас. — Он на мгновение оскалил зубы. — И когда мы выясним, кто они такие, у меня тоже будет небольшое сообщение для них.

— Паскуаль — Архангел исцеления, генерал, — сказал Лейтир, снова глядя на прикрытое простыней тело. — Хотя, я думаю, на этот раз он простит меня за то, что я пожелаю вам всяческих успехов. — Его рука скользнула по простыне, поглаживая её, и он покачал головой. — Они не должны были так поступать с ним. — Его голос был таким тихим, что даже Гарвей едва мог его расслышать. — Они не должны были этого делать, они хотели этого сделать.

— Я думаю, что и на этот счёт вы правы, отче, — так же тихо ответил Гарвей. Лейтир снова посмотрела на него, и он слегка пожал плечами. — До сих пор я видел очень мало ненависти направленной в сторону Церкви Черис или ваших собственных Реформистов. Хотя я видел довольно много ненависти исходящей от Храмовых Лоялистов.

— Как и я, — признал Лейтир. — И я думаю, что одна из причин, по которой они это сделали, заключается в том, чтобы разжечь эту ненависть и среди нас. — Он снова посмотрел на прикрытое тело. — Тиман никогда никого не ненавидел, за исключением, возможно, тех коррумпированных людей в Зионе, и никто никогда не мог слушать его проповеди, не осознавая этого. Я думаю, именно поэтому он был так эффективен. И именно поэтому Лоялисты хотят, чтобы мы ненавидели так же горячо, как и они. Они хотят, чтобы мы набросились на них — позволили нашему собственному гневу разжечь конфликт между нами, сделать брешь ещё шире и глубже. Чтобы наша невоздержанность оправдывала их собственную.

— Возможно, вы правы насчёт этого, отче, — мрачно сказал Гарвей. — И как сын Матери-Церкви, я надеюсь, что вы и другие священники, которые выступали откровенно, сможете противостоять этой ненависти и этому гневу. Но я представляю светские власти, и в мои обязанности не входит прощать подобные вещи.

— Нет. Нет, я полагаю, не входит.

Лейтир ещё несколько мгновений смотрел вниз, затем поднялся. По скованности его движений Гарвей заподозрил, что он стоял на коленях на этих неподатливых булыжниках с тех пор, как было впервые обнаружено тело, и генерал протянул руку, чтобы поддержать его. Пожилой мужчина с благодарностью принял её, затем встряхнулся и снова кивнул в сторону своей церкви.

— Я знаю, что нам придётся оставить его здесь, пока вы сами не осмотрите место происшествия, генерал. Я это понимаю. Но его жена там, в доме священника, с моей экономкой. Я предложил остаться с ней, но она настояла, чтобы вместо этого я остался с Тиманом. Это было всё, что я мог сделать, чтобы уговорить её позволить мне составить ему компанию, пока вы не приедете, вместо неё. Я не думаю, что мне бы это удалось, если бы она была в состоянии ясно мыслить или спорить. Теперь, однако… — Лейтир покачал головой. — Пожалуйста, генерал. Я… не хочу, чтобы она его видела. Не таким, как сейчас.

— Понимаю. — Гарвей спокойно встретил взгляд священника. — Когда вы вернётесь к ней, скажите, что мы должны забрать тело, чтобы наши собственные целители осмотрели и дали собственный отчёт. Держите её там, пока мы не уйдём. Скажите ей, что это моя просьба в рамках расследования. Я попрошу своих людей сделать всё, что они могут, прежде чем мы передадим ей тело. — Его губы сжались. — Судя по предварительным отчётам, я не ожидаю, что они смогут сделать многое. Но если бы вы могли доставить одежду для него в мой штаб, я одену его прилично, когда целители закончат. Надеюсь, это, по крайней мере, скроет худшее.

— Спасибо, генерал. — Священник положил руку на предплечье Гарвея и слегка сжал. — Боюсь, по моей реакции она уже знает, как некрасиво всё это выглядит, но есть разница между этим и тем, чтобы на самом деле увидеть, что сделали эти мясники.

На последней фразе голос Лейтира стал хриплым, и он снова сжал предплечье Гарвея. Затем он довольно шумно откашлялся.

— Я уже попрощался, — тихо сказал он. — И я уже попросил Бога, не сможет ли Тиман немного подождать, пока остальные из нас не догонят его. Так что, если вы меня извините, мне нужно утешить вдову дорогого друга.

— Конечно, отче, — мягко сказал Гарвей. Он снова поклонился, более низко, и Лейтир благословил его знаком Скипетра Лангхорна, а затем повернулся и медленно пошёл к своей церкви и дому приходского священника, который был расположен по соседству.

Гарвей посмотрел ему вслед, читая в напряжённых плечах священника смесь возмущения, горя и решимости. В уверенной походке Лейтира тоже чувствовалась отвага. Которой Гарвей позавидовал. Что касается его самого, то он предпочёл бы столкнуться с атакой тяжёлой кавалерии — или даже с шеренгой черисийских стрелков — чем с тем, с чем собирался сейчас столкнуться Лейтир. На мгновение он задумался, что именно это говорит о разнице между физической и моральной храбростью. Затем он сделал ещё один глубокий вдох, опустился на одно колено, потянулся за угол простыни и приготовился к тому, что ему предстояло увидеть.

* * *

Гораздо позже тем же вечером Гарвей сидел за письменным столом в кабинете своего городского особняка. Он был один, без наблюдающих за ним глаз, и поэтому позволил выражению своего лица показать горький гнев и разочарование, которые никому другому никогда не позволялось видеть.

Он откинулся на спинку своего дорогого вращающегося кресла и потёр глаза. Они казались сухими и шершавыми, отчасти от усталости, но в основном, как он подозревал, от того, как много он читал в последнее время. Отчёты накапливались, и его не очень радовали тенденции, которые, как он видел, развивались.

Жестокость убийства отца Тимана — а целители Гарвея подтвердили, что священник, вероятно, на самом деле умер только ближе к самому концу списка зверств и увечий, которые ему нанесли — затмила всё остальное, что уже произошло, а количество нападений на духовенство и прихожан Церкви Черис. медленно, но неуклонно увеличивалось. Большинство из них были пока ещё относительно незначительными — кулачные драки, ограбления домов и имущества, анонимные угрозы, прибитые гвоздями к дверям церквей или обёрнутые вокруг камней, брошенных в окна.

По его мнению, большинство из этих инцидентов — и Дойл согласился с ним — действительно были спонтанными, результатом личного гнева или разочарования, и они арестовали, посадили в тюрьму и оштрафовали нескольких ответственных за них людей. Сам Гарвей предпочёл бы более суровое наказание, но генерал-наместник Чермин решительно поддержал мнение архиепископа Клейрманта о том, что реакция властей должна сочетать суровость и сдержанность. Чермин ясно дал понять, что до тех пор, пока не будет беспорядков или крупномасштабного насилия, он намерен позволить Гарвею и Регентскому Совету определять политику в таких вопросах, но он также подчеркнул, что его собственные инструкции от Императора Кайлеба и Императрицы Шарлиен предписывали не быть более репрессивными, чем это абсолютно необходимо.

Большую часть времени Гарвей ценил эту сдержанность со стороны Чермина. Если уж на то пошло, большую часть времени он соглашался с генералом-наместником и архиепископом. Но было несколько — постепенно растущий поток, на самом деле — более скверных и жестоких нападений, и он довольно сильно сомневался, что эти инциденты были спонтанными и незапланированными. Его беспокоила картина, которую он наблюдал за последние несколько пятидневок, и вот теперь вот это. Не было никакого способа притвориться, что похищение, пытки и убийство отца Тимана были импульсивным поступком какой-то отдельной горячей головы. Это было тщательно спланировано и осуществлено, и это было задумано как вызов светским и временным властям, а также как предупреждение другим реформистски настроенным священникам.

«Есть сдержанность, а есть слабость, — мрачно подумал Гарвей. — Когда они выбрали отца Тимана, они намеренно выбрали одного из самых любимых всеми мужчин во всём этом городе. Они решили убить средоточие всей этой любви, всего этого доверия, и они это сделали, по крайней мере частично, чтобы доказать, что они могут это сделать. Чтобы подбодрить Лоялистов — которые, вероятно, ненавидели его так же сильно, как все остальные любили его — и продемонстрировать, что мы даже не можем их найти, не говоря уже о том, чтобы помешать им сделать это снова, когда бы они ни захотели. Я не думаю, что даже архиепископ будет выступать за большую «сдержанность», когда мы найдём мясников, которые это сделали. Но в этом-то и загвоздка, не так ли, Корин? Сначала ты должен найти их, а ты даже не знаешь, с чего начать поиски!»

Ему была ненавистна — именно ненавистна — мысль признаваться себе этом, но было бессмысленно притворяться, что это не так. О, у него и у Дойла были свои собственные агенты, и, как правило, на удивление много людей были готовы откликнуться и спокойно поговорить со своими приходскими священниками о том, что они видели или слышали. С помощью их подсказок, агенты Дойла проникли по меньшей мере в дюжину отдельных групп — «ячеек», как назвал их Дойл, сравнив их с отдельными ячейками в пчелиных сотах — но все они до сих пор были относительно низкого уровня. На самом деле, большинство из них были не более чем группами собутыльников с бандитским складом ума. И всё же даже некоторые из них действовали с большей… изощрённостью, чем они должны были быть способны. Для Дойла — и Гарвея — было очевидно, что за кулисами действовала гораздо более жёстко организованная и централизованно управляемая сила, которая руководила и использовала эти группы низкого уровня, никогда не идентифицируя себя перед ними, и Дойл пришёл к выводу, что она действительно была организована и создана, как минимум частично, задолго до черисийского вторжения. Что, учитывая принадлежность к предыдущей церковной иерархии здесь, в Корисанде, наводило на мысль, что это, вероятно, была работа отца Эйдрина Веймина, интенданта епископа-исполнителя Томиса.

Учитывая определённые подозрения, которые возникли у Гарвея и Дойла относительно того, кто на самом деле нёс ответственность за убийство князя Гектора, генерал жаждал возможности… обсудить несколько вопросов лицом к лицу с отцом Эйдрином.

«Но этого не произойдёт. Для этого он слишком глубоко зарылся в землю, — с горечью подумал Гарвёй. — Я знаю, что этот ублюдок где-то в городе. Я знаю это! Но я понятия не имею, где именно, а без этого…»

Хряяяяяяяяясь!

Внезапный звук бьющегося стекла вырвал Гарвея из его мыслей. Он вскочил на ноги, а правая рука инстинктивно потянулась к рукояти кинжала, который он снял, когда вошёл в кабинет. Полуприсев, он повернулся к окнам кабинета, которые выходили на ландшафтный сад на центральной площади особняка, а его сердце бешено заколотилось.

Он ждал, напрягая мышцы, гадая, как кому-то удалось пройти мимо его часовых. Но больше ничего не произошло. Было так тихо, что он мог слышать тиканье часов в одном углу, на самом деле расслышать тихий «тик-так» равномерно, монотонно качающегося маятника. Через несколько мгновений он почувствовал, что расслабляется — по крайней мере, немного — и выпрямился из своего полуприседа.

За окнами было темно, и он осторожно обошёл стол, оглядываясь по сторонам, затем снова остановился.

На его ковре лежал камень, окружённый брызгами стеклянных осколков. Это был небольшой камень, но его глаза сузились, когда он понял, что кто-то что-то обернул вокруг него, прежде чем запустить в окно его кабинета.

Он подошёл к нему, слыша, как хрустит битое стекло под его ботинками, и немного осторожно поднял его. Он был завернут в бумагу, перевязан бечёвкой, и он, держа его в левой руке, пальцами правой смахнул прилипшие к нему осколки стекла.

Нахмурив брови, он прошёл остаток пути к разбитому окну, и выглянул наружу сквозь разбитые стёкла. Лунный свет лился на сад. Серебристых и чернильно-чёрных луж было достаточно, чтобы сбить с толку глаз, но не настолько сильно, чтобы он не мог сказать, что сад пуст. Никто крупнее карлика не смог бы спрятаться за садовым кустарником или цветочными клумбами. Так что те, кто бросил это в окно, очевидно, не задержались поблизости, чтобы посмотреть, как отреагирует Гарвей. Но как они вообще попали в сад? И забравшись сюда, как они смогли выбраться незамеченными? Гарвей знал о выучке солдат, назначенных охранять его резиденцию. Если бы кто-нибудь из них что-нибудь видел или слышал — в том числе звук бьющегося стекла — его кабинет в этот самый момент был бы полон вооружённых, злых, насторожённых людей.

Чего, со всей очевидностью, не происходило.

Он вернулся по хрустящему стеклом ковру и снова уселся за свой стол, положив завёрнутый в бумагу камень на бювар перед собой. Несколько секунд он смотрел на него сверху вниз, затем перочинным ножом перерезал бечёвку и развернул бумагу.

Как он сразу понял, бумага оказалась конвертом, и на нём было написано его собственное имя. Он не был особенно удивлён тем фактом, что, насколько ему было известно, он никогда раньше не видел этого почерка, но почувствовал покалывание странного волнения, когда взвесил конверт в пальцах и понял, что в нём должно быть как минимум несколько листов бумаги. Он понятия не имел, почему его неизвестный корреспондент решил доставить ему почту таким нетрадиционным способом, но сомневался, что потребовалось бы больше одного листа, чтобы выразить даже самые страстные угрозы убийством, что наводило на мысль, что это должно быть нечто совершенно отличное от того, что он изначально предполагал.

Тем же самым перочинным ножом он разрезал конверт и извлёк его содержимое. Там было восемь листов тонкой дорогой бумаги, испещрённых строчками, написанными через равные промежутки тем же аккуратным, чётким почерком, что и адрес на внешней стороне конверта. Он положил их на бювар и, поправив настольную лампу, с любопытством склонился над письмом.

* * *

— Откройте! Откройте во имя Короны и Святой Матери-Церкви!

Громогласный рёв был прерван внезапным оглушительным грохотом, когда шестнадцать человек, несущих десятифутовый таран с железной головкой, со всей силы воткнули его в закрытые ворота. Тот, кто выдвинул это требование, явно не ждал ответа.

— Что?! — воскликнул чей-то голос в явном замешательстве. — Что вы, по-вашему, делаете?! Это дом Божий!

Монах, назначенный ночным привратником, выскочил из своей маленькой каморки у ворот, заламывая руки, и побежал к воротам монастыря, как раз в тот момент, когда таран врезался в них во второй раз. Он почти добрался до закрытого портала, когда обе половинки ворот резко распахнулись. Кусок разбитой перекладины ворот ударил его в плечо, сбив с ног, а сам он застонал от боли, когда большой тяжёлый ботинок опустился ему на грудь. Он начал протестующе кричать, но затем резко замер с полуоткрытым ртом, так как обнаружил, что смотрит на острие очень острого, очень твёрдого штыка, примерно в восемнадцати дюймах от его носа.

И этот ботинок на его груди был далеко не один. На самом деле, это был всего лишь один из множества ботинок, так как в ворота ворвалась целая рота пехотинцев с мрачными лицами. Засверкало ещё больше штыков, голоса выкрикивали резкие команды, и ещё больше дверей распахнулось, когда в них начали врезаться приклады мушкетов и плечи.

Большинство братьев монастыря выскочили из своих келий, растерянно моргая и выкрикивая вопросы. Они получили очень мало ответов. Вместо этого их глаза расширились от недоверия, когда нечестивые руки схватили их, развернули и швырнули лицами на каменные стены и колонны. Никто из них никогда не представлял себе такого жестокого, прямого нападения на монахов Матери-Церкви, и особенно на братьев Ордена Шуляра. Явный, ошеломляющий шок от такого невероятного неуважения овладел ими. Они были Инквизиторами Матери-Церкви, хранителями и охранниками её законов. Как кто-то посмел нарушить неприкосновенность одного из их приоратов?! Тут и там один или двое начинали бороться, сопротивляться, но только для того, чтобы в итоге закричать, когда ожидающие этого мушкетные приклады сбивали их на колени.

— Как вы сме…?! — закричал один из них, вскакивая на ноги, но тут же замолчал со сдавленным криком, когда отделанный медью плечевой упор мушкетного приклада на этот раз врезался ему в рот, а не в плечо. Он упал, выплёвывая зубы и кровь, и только быстрый окрик сержанта удержал мушкет от того, чтобы нанести ему смертельный удар по затылку.

Остальные бойцы заломили руки до сих пор не верящим в происходящее шуляритам за спину, их запястья туго стянули грубо свитыми верёвками, а затем их потащили — не слишком осторожно — обратно во двор монастыря. Солдаты с суровыми глазами повалили их на колени, и они обнаружили, что стоят на коленях на булыжниках, окружённые штыками, которые слабо, но убийственно поблёскивали в лунном свете, в то время как они со страхом смотрели вверх, а их оцепеневшие мозги пытались понять, что происходит.

Сэр Корин Гарвей оставил это опытным унтерам пехотной роты. Его собственная штаб-квартира находилась недалеко от прихода Святой Катрин, и отец Тиман был так же популярен среди многих его солдат, как и у большинства людей, которые когда-либо слышали его проповеди. Даже те, кто не был полностью согласен с ним, уважали его, а его проповеди энергично обсуждались штабной ротой Гарвея. После того, что с ним случилось, генерал сильно подозревал, что этим сержантам будет труднее сдерживать своих людей, чем мотивировать их, а у него были другие дела, которыми нужно было заняться.

Каблуки его ботинок звенели по каменному полу, когда он целеустремлённо шагал по коридору в сопровождении Яирмена Алстина и капитана Франклина Нейклоса, командира роты, идущих за ним по пятам. Их сопровождал один из отрядов Нейклоса, а Алстин и двое солдат из отряда были вооружены кувалдами, а не мушкетами.

Гарвёй завернул за угол, затем посмотрел вниз, сверяясь с исписанным от руки листом бумаги.

— Здесь, — решительно сказал он, указывая на настенную мозаику.

— Отойдите назад, сэр, — мрачно ответил Алстин, затем кивнул одному из солдат, вооружённых кувалдами. — Вот здесь, Жок, — сказал он, мотнув головой, и солдат кивнул в ответ. Он и Алстин встали бок о бок, глядя на мирную пасторальную сцену мозаики, а затем их молоты взлетели почти в идеальном унисоне.

Железные бойки с хрустом врезались в мозаику, разбивая плитки. Звук разбивающегося камня заполнил коридор, и сквозь него Гарвей смутно расслышал голоса с улицы за стенами монастыря. Монастырь Святого Жастина был одним из старейших и крупнейших монастырей в городе Менчир, расположенным в зажиточном районе менее чем в десяти кварталах от Менчирского собора, и соседи братства были явно ошеломлены и немало напуганы внезапной вспышкой полуночного насилия.

«Что ж, им придётся как-то смириться с этим, — жёстко подумал он, наблюдая, как молоты взлетают снова. — И, похоже, мы тоже действительно удивили этих ублюдков. Так что, возможно, крысы, которых я ищу, всё ещё в своих норах. Или, — его зубы сверкнули в свирепой, хищной усмешке, — может быть, они заняты тем, что бегут по своему спасительному туннелю. Я бы скорее предпочёл это, даже если меня там не будет, чтобы увидеть выражение их лиц, когда они бросятся прямо в объятия Чарльза!»

Кувалды снова ударили в стену. Отлетели новые кусочки мозаики, но раздался и другой звук. Глухой звук, который звучал не совсем правильно, исходя от одной из древних, прочных каменных стен монастыря.