Могучая крепость

— Увы, ты, вероятно, была права, — сказал он, протягивая руку, чтобы слегка коснуться её щеки.

— Ну, так иди уже, иди! — Она сделала прогоняющие движения обеими руками. — И не засиживайся на всю ночь, — предупредила она, когда он снова начал спускаться по лестнице.

* * *

Почти два часа спустя Хаскенс откинулся на спинку кресла и слегка потёр глаза. Эти глаза уже не были такими молодыми, как когда-то, и хотя Измелда Добинс тщательно полировала отражатели ламп, их освещение было плохой заменой дневному свету.

«И совсем не похоже, чтобы у тебя был лучший почерк в мире, Тиман», — напомнил он себе.

И это было очень близко к правде. К счастью, он как раз заканчивал. Он хотел позволить мыслям крутиться в его мозгу ещё примерно денёк, прежде чем он облечёт их в окончательную форму. И ещё была пара отрывков из Священного Писания, вставку которых ему нужно было обдумать. Как правило, он старался не перегружать свои проповеди слишком большим количеством цитат Священного Писания, но…

Его мысли резко оборвались, так как тяжёлый матерчатый мешок опустился ему сзади на голову.

Полнейший шок обездвижил его на один удар сердца… но этого было достаточно, чтобы тот, кто сумел бесшумно проникнуть в кабинет и оказаться позади него так, что он ничего не услышал, туго затянул горловину мешка у него на шее. Он начал тянуться вверх и назад, выгибаясь, чтобы выпрыгнуть из кресла, но затем остановился, так как его горла чуть ниже края мешка коснулась холодная, острая сталь.

— Издай хоть один звук, — прошипел голос ему в ухо, — и я перережу твою гребаную глотку прямо сейчас!

Он замер, с бешено колотящимся сердцем, и кто-то тихо рассмеялся. Это был уродливый, голодный звук.

— Вот так лучше, — сказал голос, и теперь он знал, что их было по крайней мере двое, потому что он не принадлежал человеку, который смеялся. — А сейчас ты пойдёшь с нами, — продолжил голос.

— Нет. — Хаскенс был удивлён тем, как спокойно и твёрдо прозвучало это слово. — Давай, режь, если это то, для чего ты здесь, — продолжил он.

— Если это то, чего ты хочешь, — сказал голос. — Конечно, если ты этого хочешь, нам так же придётся перерезать глотку той сучке наверху, не так ли?

Сердце Хаскенса замерло.

— Ты же не подумал об этом, да? — усмехнулся голос. — Теперь ты не такой самоуверенный, долбанный предатель?

— Я был кем угодно в своей жизни, — ответил Хаскенс так спокойно, как только мог, с ножом у горла и страхом за свою жену в сердце, — но никогда не был предателем.

— Я смотрю, ты ещё и лжец, — проскрежетал голос. — Вот так сюрприз! Но в любом случае, ты идёшь с нами — сейчас же. — Нож надавил сильнее. — Или не идёшь?

Хаскенс на мгновение замолчал, а затем заставил себя кивнуть.

* * *

Тиман Хаскенс понятия не имел, как долго он просидел привязанным к стулу.

У него было лишь смутное представление о том, где он может находиться. Они привезли его сюда в грузовом фургоне, спрятанного под брезентовым чехлом, с мешающим видеть мешком на голове. Он не думал, что они таскали его достаточно долго, чтобы действительно покинуть город, хотя не мог быть в этом уверен. Он подумал о том, чтобы закричать, несмотря на то, что вряд ли кто-нибудь бродил по улицам столицы, чтобы услышать его в такой поздний час, но его похитители заткнули ему рот кляпом после того, как связали, и голос с ножом всё время сидел на корточках у его головы.

По звуку, который издавали колеса фургона, когда они, наконец, достигли места назначения, и по звуку чего-то похожего на тяжёлые раздвижные двери, он заподозрил, что находится где-то на складе. По-прежнему было достаточно таких, что стояли без дела и пустовали после черисийской осады, и этот казался довольно большим. Он был уверен, что он окажется достаточно большим, чтобы никто за его стенами не мог услышать ничего из того, что происходило внутри.

Он проводил время, безмолвно читая Священное Писание. Знакомые отрывки помогали, но даже они не могли растворить холодный, замёрзший комок в животе. Характер его похищения и угроза Дейлорс слишком много рассказали ему о людях, стоящих за этим, а он был лишь простым смертным. Были пределы количеству страха, которое даже самая сильная вера могла свести на нет.

Без сомнения, они оставили его здесь, брошенного и одинокого, чтобы позволить этому страху подействовать на него. Он хотел бы сказать, что эта стратегия не сработала, но…

Внезапно позади него открылась дверь. Он окостенел, мышцы его напряглись, а затем болезненно заморгал от света, так как мешок с его головы наконец-то сорвали.

Мгновение спустя он понял, что свет на самом деле был не таким ярким, как это показалось его привыкшим к темноте глазам. Им потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть, а затем его взгляд сфокусировался на жилистом, темноволосом, кареглазом мужчине, стоявшего перед ним, скрестив руки на груди. Мужчина был, вероятно, по меньшей мере на двадцать лет моложе Хаскенса, с сильно изуродованной шрамом щекой. Это было похоже на старый ожог, и даже сейчас Хаскенс почувствовал укол сочувствия к тому, какая травма могла оставить такой глубокий и уродующий шрам.

— Итак, — сказал человек со шрамом на лице, и сочувствие Хаскенса внезапно испарилось, так как он узнал голос из своего кабинета, — вы успели насладиться своей небольшой тихой медитацией, отче?

Его насмешка превратила церковный титул в непристойность, и Хаскенс почувствовал, как его собственные глаза посуровели в ответ.

— На самом деле, — он заставил себя сказать спокойно, — успел. Ты мог бы когда-нибудь сам попробовать это, сын мой.

— Я не твой «сын», долбанный ты предатель! — прорычал человек со шрамом на лице. Его руки резко разжались, а правая рука упала на рукоять уродливого ножа, висевшего в ножнах на поясе.

— Возможно, и нет, — сказал Хаскенс. — Но любой человек — сын Матери-Церкви и Бога… если только он сам не решит им не быть.

— Как и ты, — прошипел человек со шрамом на лице.

— Я не выбирал ничего подобного. — Хаскенс встретил уродливый, ненавидящий взгляд другого мужчины так твёрдо, как только мог.

— Не лги мне, ублюдок! — Человек со шрамом на лице вытащил клинок на четверть дюйма из ножен. — Я сам сидел в твоей долбанной церкви. Я слышал, как ты изрыгал грязь в адрес Матери-Церкви! Я видел, как ты лизал задницу проклятым Шань-вэй черисийцам и этим трусливым дуракам из «Регентского Совета»!

— „Никто так не слеп, как те, кто не хотят видеть“, — тихо процитировал Хаскенс.

— Не смей цитировать мне Писание! — Голос человека со шрамом на лице резко повысился, но Хаскенс просто пожал плечами, насколько мог, учитывая, насколько крепко он был привязан к стулу.

— Вот почему это было дано нам, — ответил он. — И если бы ты не заткнул уши и не закрыл глаза, точно так, как имел в виду Лангхорн, когда давал нам этот отрывок, ты бы знал, что я никогда не «изрыгал» ни единого слова «грязи» против Матери-Церкви. Я говорил только правду о её врагах.

Нож с шипением вылетел из ножен, и человек со шрамом на лице вцепился пальцами левой руки в волосы Хаскенса, откидывая его голову назад. Острая сталь снова прижалась к его изогнутому горлу, а губы стоящего мужчины растянулись в уродливом зверином оскале.

— Ты её враг! — прошептал он полушёпотом, а в его глазах зажглась ненависть. — Каждый раз, когда ты открываешь рот, ты доказываешь это! И ты втягиваешь других в ересь, отступничество и измену!

— „И будет так, что мудрый человек будет говорить мудрость глупцу, а глупец не поймёт её“.

Хаскенс понятия не имел, как ему удалось произнести эти слова, когда он уставился в этот полный ненависти взгляд. Это была часть того же отрывка из Книги Лангхорна, который он уже цитировал, и на мгновение ему показалось, что его похититель собирается перерезать ему горло прямо здесь и сейчас. На самом деле, какая-то частичка священника надеялась, что он так и сделает.

Но человек со шрамом на лице заставил себя остановиться. Он закрутил его волосы своей левой рукой достаточно сильно, чтобы Хаскенс зашипел от боли, несмотря на всё, что он мог сделать, затем откинул голову пленника набок и отступил назад.

— Я сказал им, что ты не сможешь сказать ничего стоящего, — сказал он затем спокойно, почти ласково. — Они думали, что ты можешь, но я знал. Я слушал твои проповеди, никчёмный сукин ты сын. Я точно знаю, какого рода…

— Достаточно, Ран.

Хаскенс не слышал, как за его спиной снова открылась дверь, но, когда он повернул голову, он увидел ещё одного мужчину. На этом была пурпурная ряса ордена Шуляра и шапочка с коричневой кокардой младшего священника, и мышцы живота Хаскенса сжались, когда он увидел его.

Вновь пришедший несколько секунд молча смотрел на Хаскенса, затем покачал головой.

— Молодой Ран иногда бывает немного импульсивным, а его речь часто бывает несдержанной, отец Тиман, — сказал он. — Тем не менее, у него действительно есть способность проникать в суть вещей. И я уверен, что в глубине своего сердца вы даже сейчас понимаете, что всё, что он сказал, правда.

— Нет, это не так, — ответил Хаскенс, и теперь в его голосе была странная безмятежность. — Вы — и он — можете закрыть глаза, если хотите. Бог дал вам свободу воли; Он не остановит вас в её осуществлении, независимо от того, как вы, возможно, извратили своё собственное понимание Его истины. Но тот факт, что вы предпочитаете не видеть солнца, не делает его менее ярким.

— По крайней мере, я вижу, вы помните слова Священного Писания. — Улыбка шулярита стала тонкой. — Жаль, что вы решили отвернуться от их смысла. „Я основал Его Святую Церковь, как Он повелел мне, и теперь я отдаю её на ваше попечение и на попечение ваших собратьев, избранных Богом. Управляйте ей хорошо и знайте, что вы — мои избранные наследники и пастыри Божьего стада в мире“. Лангхорн дал это поручение викариату, а не мне, и, безусловно, не вам. Когда вы повышаете свой голос в нечестивых нападках на викариат, вы нападаете на Лангхорна и Самого Бога!

— Я не делал этого, — категорично сказал Хаскенс, и эти слова были произнесены взвешенно и холодно. — Прямо в следующем стихе Лангхорн сказал: „Смотрите, чтобы вы не потерпели неудачу в этом поручении, ибо от вас потребуют отчёта, и каждая потерянная овца будет взвешена на весах твоей ответственности“. Викарий Жаспер и его друзья должны были помнить об этом, потому что я что-то сомневаюсь, что Бог забудет о них, когда придёт их время встретиться с Ним лицом к лицу. Я не Он, чтобы требовать такой отчётности, но я священник. Я также и пастырь. Я тоже должен однажды отчитаться, и я не потеряю ни одной из своих овец из-за «Великого Инквизитора», настолько погрязшего в разложении и амбициях, что он по своей прихоти предаёт целые королевства огню и разрушению!

Глаза шулярита блеснули, но он был более дисциплинирован, чем человек со шрамом на лице. Хоть его ноздри и раздулись, а лицо потемнело от гнева, он заставил себя сделать глубокий вдох.

— Шань-вэй может заманить людей в ловушку многими способами, — холодно сказал он. — И высокомерие духа, чистое тщеславие, которое ставит ваш собственный интеллект выше святого слова Божьего, является одним из самых соблазнительных. Но Мать-Церковь всегда готова принять в своё лоно даже худших из грешников, если их раскаяние и покаяние искренни.

— Или если Инквизиция будет пытать их достаточно долго, — мрачно ответил Хаскенс.

— Щадить плоть и терять душу — едва ли путь благочестивой любви, — сказал шулярит. — И в вашем собственном случае, отче, вы нанесли огромный ущерб Матери-Церкви. Мы не можем этого допустить. Поэтому, мы предлагаем вам выбор. Откажитесь от своей ереси, своей лжи, своих ложных обвинений и гнусных посягательств на самые основы Божьего творения в этом мире, и Мать-Церковь снова примет вас в свои объятия.

— Вы имеете в виду, что хотите, чтобы я снова встал за свою кафедру и солгал. — Хаскенс покачал головой. — Я не буду этого делать. Мы с вами оба знаем, что я не сказал ничего, кроме правды. Я не откажусь от неё по приказу того, кто продолжает служить грязи и коррупции, гноящимся в сердце Храма.

— Шуляр знает, как обращаться с врагами Матери-Церкви, — зловеще сказал шулярит, и Хаскенс удивил их обоих коротким, резким лающим смехом. Это был звук презрения, а не веселья.

— Вы думаете, я уже не понял, к чему вы клоните? — Он снова покачал головой, в его глазах был вызов. — Я знаю, что ваш господин в Зионе сделал с архиепископом Эрайком, и я знаю истинную причину, по которой он это сделал. Что касается меня, то хоть я и не испытываю любви к Черисийской Империи, но Церковь Черис распознаёт врагов Божьих, когда видит их. Так же как и я. И я знаю, с кем я хочу стоять рядом.

— Сейчас вы ведёте себя смело, — холодно и тихо сказал шулярит. — Вы скоро измените своё мнение, когда поймёте, что Шань-вэй не протянет руку, чтобы спасти вас от справедливого Божьего гнева.

— Возможно. — Хаскенс не старался скрывать страх, который, как они оба знали, свернулся кольцом в его сердце, как какая-то замёрзшая змея, но его голос был твёрд. — Я всего лишь человек, а не Архангел, а плоть слаба. Но что бы ни случилось с моей плотью, я без страха встречусь с Богом. Я делал только то, что Он приказал делать всем священникам Своим. Я уверен, что совершал ошибки на этом пути. Все люди делают это, даже те, кто призван к Его служению. Но, по крайней мере, в этом я не ошибся, и мы с вами оба знаем, что это истинная причина, по которой я здесь. Ты должен заткнуть мне рот, пока я не причинил ещё больший вред этому блуднику Клинтану.

— Заткнись!

Шулярит наконец потерял самообладание, и открытой ладонью ударила Хаскенса по лицу. Его рука повернулась в другую сторону, ударив связанного священника наотмашь, и Хаскенс застонал от боли, почувствовав вкус крови, и ещё больше крови хлынуло из его ноздрей. Только верёвки, привязывающие его к стулу, удерживали его на нём.

Шулярит резко отступил назад, уперев руки в бока, и Хаскенс сплюнул сгусток крови на пол склада.

— Значит, говорить правду о Клинтане — худшее преступление, чем «предательство» Матери-Церкви, да? — спросил он более хриплым голосом, так как был вынужден дышать через рот.

— Ты оскверняешь сам воздух Божий каждым своим словом, — категорично заявил ему шулярит. — Мы изгоняем тебя. Мы отправляем тебя во внешнюю тьму, в уголок Ада, предназначенный для твоей тёмной госпожи. Мы вычёркиваем твоё имя из числа детей Божьих и навсегда вычёркиваем тебя из общества искупленных душ.

Мышцы в животе Хаскенса превратились в сплошной кусок свернувшегося свинца, когда он услышал официальные слова осуждения. Они не стали неожиданностью — не после того, что уже произошло — но он обнаружил, что выслушивание их вживую несло в себе ужас, чувство необратимости, которого он не ожидал даже сейчас. Уголок его сознания предположил, что, возможно, это было потому, что он не осознавал, что может чувствовать ещё больший ужас, чем уже испытывал.

И всё же это было нечто большее, чем простой страх, нечто большее, чем паника. Было осознание того, что для него настал момент отплатить за все радости, дарованные ему Богом. Он насмешливо наблюдал, как человек со шрамом на лице снова медленно вытаскивает нож, и, несмотря на свой страх, прошептал безмолвную благодарственную молитву. Он никогда не сомневался, что то, что должно было произойти, будет хуже — намного хуже — чем всё, что он мог себе представить, но, по крайней мере, у его похитителей не было полного набора орудий пыток, которые Книга Шуляра предписывала врагам Матери-Церкви. Что бы с ним ни случилось, он будет избавлен от всего того ужаса, который Инквизиция навлекла на Эрайка Динниса. И когда он смотрел, как вынимают нож, даже когда чья-то рука снова откинула его голову назад, а другая рука разорвала его сутану на талии, он молился, чтобы он обрёл то же мужество, ту же веру, что и Диннис.

* * *

Глаза Мерлина Атравеса резко открылись.

Нимуэ Албан всегда спала глубоко и спокойно. Она никогда по-настоящему не любила просыпаться, и процесс приведения её мозга в состояние полного бодрствования обычно занимал не менее минуты или двух. Мерлин был не таким. Для него переход от «сна», как требовал от него Кайлеб каждую ночь, к полному пробуждению был таким же резким, как поворот выключателя.

Что, в конце концов, именно так и произошло.

Поэтому, когда эти сапфировые глаза открылись, он полностью осознавал своё окружение и который сейчас час. Это так же означало, что он полностью осознавал, что его внутренние часы не должны были будить его ещё час и двенадцать минут.

— Лейтенант-коммандер Албан.

Глаза Мерлина, верные непроизвольным рефлексам своего человеческого прототипа, расширились от удивления, когда в его электронном мозгу тихо прозвучал голос.

— Сыч? — выпалил он, настолько удивлённый, что фактически заговорил вслух. — Это ты, Сыч? — продолжил он, тем самым (как он понял мгновение спустя) подтвердив своё удивление, поскольку он никак не мог не узнать голос далёкого ИИ. По крайней мере, на этот раз ему удалось произнести это про себя. Немаловажное соображение, учитывая, что стены его гостевой спальни здесь, в штаб-квартире герцога Восточной Доли в Мейкелберге, едва ли можно было назвать звуконепроницаемыми.

— Да, лейтенант-коммандер Албан, — подтвердил компьютер.

— Что случилось? — требовательно спросил Мерлин, его расширенные глаза снова сузились в раздумье.

— Возникла ситуация, не предусмотренная моими инструкциями, и мне требуется ваше указание, чтобы разрешить её, лейтенант-коммандер Албан.

— В каком смысле? — Голос Мерлина стал напряжённее. Это был первый раз, когда ИИ вступил с ним в контакт без особых инструкций на это. Таким образом, это было доказательством того, что полное самосознание, которое, как обещало руководство, постепенно должно было развиться у Сыча, действительно начало себя проявлять. Но тот факт, что компьютер разбудил его, наводил на мысль, что то, что побудило его раскрыть свои развивающиеся способности, не подпадало под категорию хороших новостей.

— Я только что получил регулярную загрузку с одного из дистанционных датчиков СНАРКа Чарли-Браво-Семь-Девять-Один-Три, — ответил Сыч на его вопрос. — Анализ его содержимого предполагает, что вы хотели бы, чтобы я привлёк к нему ваше внимание.

— Что это за содержимое? — спросил Мерлин. Двухбуквенное начальное обозначение СНАРКа указывало на то, что это была одна из корисандийских разведывательных платформ, но, хотя его собственная память была такой же совершенной, как у Сыча, теперь он не пытался «запомнить» полное обозначение ни одной из них.

— Субъект Хаскенс, отец Тиман, был похищен, — сказал Сыч.

— Что? — Мерлин резко сел на кровати.

— Субъект Хаскенс, отец Тиман, был похищен, — сказал Сыч, и, развивал он там самосознание или нет, электронный голос ИИ звучал слишком спокойно. Безразлично.

— Когда? — требовательно спросил Мерлин, поворачиваясь всем телом, чтобы поставить ноги на пол, и уже потянувшись за своей одеждой.

— Он был похищен примерно пять часов девятнадцать минут и тридцать одну секунду назад, лейтенант-коммандер, — ответил Сыч.

— И ты говоришь мне об этом только сейчас? — Мерлин знал, что вопрос был несправедливым, даже когда он его задал. То, что Сыч сам решил вообще упомянуть об этом, был почти чудом, но даже так…

— У меня не было конкретных инструкций следить за похищениями, лейтенант-коммандер, — спокойно сказал ему Сыч. — В отсутствие таких инструкций, мои фильтры не сразу привлекли моё внимание к этому событию. Я обнаружил ситуацию только в результате обычного сброса данных от Чарли-Браво-Семь-Девять-Один-Три. Когда я загрузил данные, я сразу же связался с вами.

Мерлин встал, натягивая штаны и потянувшись за своей курткой.

— Какова текущая ситуация у Хаскенса? Дай мне картинку со СНАРКа в реальном времени!

— Конечно, лейтенант-коммандер.

ИИ повиновался инструкции почти мгновенно, и Мерлин Атравес потрясённо охнул, когда в его электронном мозгу внезапно появилось изображение.

«Боже милостивый, — ошеломлённо подумал уголок его сознания. — Боже милостивый!»

Он вздрогнул, когда аудиосенсоры СНАРКа добросовестно наполнили его чувства раздирающим горло криком. Кровавый ужас этой сцены обрушился на него, и тот же самый оцепенелый, отдалённый уголок его сознания понял, что, если бы он всё ещё был существом из плоти и крови, его желудок автоматически поднялся бы в знак протеста.

Он заморозил его, этот ужас, он уже насмотрелся ужасов на дюжину обычных жизней. Он начал было приказывать Сычу подготовить разведывательный скиммер, но приказ остался неотданным. Он был почти в трёх тысячах миль от Менчира. Ему потребовалось бы сорок минут, чтобы совершить перелёт, даже на скорости пяти Махов, и ещё пятнадцать минут, чтобы доставить разведывательный скиммер и себя на его борту на место. Если уж на то пошло, каким бы осторожным он ни был, всегда существовала вероятность, что кто-нибудь заметит, как скиммер его подбирает. Из-за ужасных ран, которые уже были нанесены священнику, не было никакого способа, чтобы Хаскенс выжил достаточно долго, чтобы Мерлин успел добраться туда. А учитывая ограниченность сэйфхолдийской медицины, его жестокие раны, несомненно, уже были смертельны.

Даже если бы Мерлин решил рискнуть и выдать свои собственные «демонические» способности, Тиман Хаскенс уже был мертвецом.

«И, да поможет мне Бог, чем скорее он умрёт, тем лучше», — болезненно подумал Мерлин.

Он снова опустился на кровать, сапфировые глаза ослепли, когда зрелища и звуки прорвались через его прямую трансляцию со СНАРКа. Он должен прекратить это, сказал он себе. Он ничего не мог сделать, не сейчас. Было слишком поздно. И у него не было никакой необходимости — никакой причины — подвергать себя ужасу смерти Хаскенса.

Но была необходимость и причина. Теперь он понимал Адору Диннис лучше, чем когда-либо прежде. Понимал, почему она не смогла отвернуться, отказаться быть свидетелем того, что Инквизиция сделала с её мужем.

Кто-то должен был знать. Кто-то должен был быть свидетелем.

«И, — мрачно сказал он сам себе, — кто-то должен был запомнить».