Могучая крепость

К настоящему времени, Мерлин был способен поставить себя на автопилот, как только забрался в седло и делал это с отточенным мастерством, с которым могли бы сравниться лишь немногие дышащие люди. Фактически, с ситуационной осведомлённостью, обеспечиваемой его искусственно усиленными органами чувств, и скоростью реакции, обеспечиваемой его волоконно-оптической нервной системой, он мог легко позволить себе многозадачность во время длительных поездок между Черайасом и Мейкелбергом, что давало ему возможность ознакомиться с некоторыми из бесконечных массивов данных, поступающих к нему с дистанционных датчиков Сыча.

Именно это он и делал с тех пор, как покинул дворец, и, как обычно случалось, когда у него была непрерывная возможность изучить данные, он обнаружил несколько ранее не замеченных «аллигаторов, выползающих из болота». Большинство из этих аллигаторов ещё не достигли потенциально катастрофической стадии, но по крайней мере один из них, вероятно, мог привести к «интересному» разговору с архиепископом Мейкелом.

«Однако в сложившихся обстоятельствах, я думаю, мне лучше отложить это до тех пор, пока я не смогу вернуться домой и сделать это лично».

Это размышление привело Мерлина и его коня к мосту Мейкела, самому большому из трёх разводных мостов через канал Короля Сейлиса. Подкованные железом копыта глухо застучали по балкам моста, и Мерлин переключил мысленные передачи, полностью вернувшись в настоящее. Разговоры со Стейнейром могли подождать, пока он не вернётся в Черайас; разговор же, который он должен был провести здесь с герцогом Восточной Доли, вероятно, окажется достаточно «интересным», чтобы продолжить его.

* * *

— Сейджин Мерлин.

Расилу Тейрису, герцогу Восточной Доли, было сорок пять лет, он был темноволосым и кареглазым, и ростом на пару дюймов ниже шести футов и коренастый для своего роста. Хотя он был одним из самых высокородных дворян Королевства Чизхольм, он поднялся на ноги, когда Мерлина ввели в его кабинет.

— Ваша Светлость, — ответил Мерлин и низко поклонился.

— Рад видеть вас снова, — продолжил Восточная Доля, протягивая руку. Они пожали друг другу руки, и герцог немного кривовато улыбнулся.

— Рад видеть вас снова, — повторил он, — но меня не перестаёт мучить вопрос, почему именно я вас вижу. Или, скорее, почему я вижу вас снова так скоро.

— На самом деле, Ваша Светлость, есть несколько причин, но одна из них важнее всех остальных. — Ответная улыбка Мерлина была несколько более кривой, чем у его хозяина. — В частности, у Их Величеств есть для вас сообщение, которое, по их мнению, вероятно, следует передать лично.

— О? — Восточная Доля приподнял одну бровь.

— И, честно говоря, Ваша Светлость, это тоже немного… сложновато. Я думаю, мне потребуется немного времени, чтобы всё правильно объяснить.

— Понимаю.

Восточная Доля задумчиво посмотрел на своего посетителя. Несмотря на свою собственную преданность Короне и, в частности, Шарлиен Тейт Армак, герцог был до мозга костей чизхольмским дворянином. После измены герцога Халбрукской Лощины, Мерлин убедился (как из личного контакта, так и из записей СНАРКов Сыча), что верность Восточной Доли Империи — и, несмотря на несколько первоначальных оговорок, Церкви Черис — была искренней. Несмотря на это, Восточная Доля был одним из тех людей, которым было трудно по-настоящему понять концепцию того, что большинство простолюдинов были такими же людьми, как и он. В его случае это было даже не высокомерие, а просто непонимание. Естественное и врождённое превосходство благороднорожденного было настолько неотъемлемой частью мира, в котором он вырос, что для него было буквально невозможно совершить этот скачок на чём-либо, кроме чисто интеллектуальной основы.

Тем не менее, была одна область, в которой это было явно не так, поскольку у него не было никаких трудностей с принятием простолюдинов, которые также оказались армейскими офицерами, как равных своим более аристократическим собратьям. На самом деле, он был хорошо известен тем, что безжалостно пресекал любые попытки создания сетей дружеского аристократического покровительства, когда дело доходило до продвижения по службе и назначений.

Отчасти, как подозревал Мерлин, это объяснялось тем, что Восточная Доля рассматривал «всех» своих офицеров, включая простолюдинов, как членов своей собственной большой семьи. Другая часть, однако, вероятно, была институциональной, учитывая тот факт, что армия была специально создана для того, чтобы ослабить власть аристократии в Чизхольме. Она была создана вокруг простолюдинов, а не аристократов, и, несмотря на возвышающееся благородство его собственного происхождения, у Восточной Доли не было проблем с поддержанием этой традиции. По крайней мере, в Армии; вне Армии он, казалось, совершенно спокойно относился к покровительственному господству своих собратьев-аристократов.

В случае с Мерлином, Восточная Доля, очевидно, решил, что тот подпадает под категорию «солдат», даже если он имел дурной вкус родиться где-то помимо Чизхольма, и относился к нему соответственно. И хотя официальное звание Мерлина по-прежнему было всего лишь «капитан», Восточная Доля — который не был дураком — ясно понимал, что некоторые капитаны более равны, чем другие. В частности, капитан Императорской Гвардии, назначенный главой подразделения личной охраны императора, который впервые предстал перед императором, предотвратив попытку его заказного убийства, когда император, о котором шла речь, был ещё простым кронпринцем, и который обычно использовался как императором, так и императрицей в качестве их личного посланника и специалиста по устранению неполадок, был чертовски более равным, чем другие капитаны. Это, как решил Мерлин некоторое время назад, было причиной того, что Восточная Доля обычно обращался к нему «сейджин», а не использовал его официальное звание. И это, вероятно, также было причиной того, что он относился к простолюдину — и к тому же к простолюдину иностранного происхождения — как к чему-то очень близкому к равному. Не совсем, конечно. Но близко.

— Если Их Величества считают, что мне нужно что-то услышать от вас лично, почему бы вам не присоединиться ко мне за ужином? — спросил тем временем герцог. — Леди Восточной Доли уехала навестить нашего последнего внука, и вернётся только завтра поздно вечером, так что я всё равно планировал поужинать в штаб-квартире, а затем лечь спать у себя в казарме, вместо того, чтобы ехать всю дорогу домой. Я намеревался попросить кое-кого из моих сотрудников присоединиться ко мне. Должен ли я предположить, что характер вашего послания таков, что будет более целесообразным, если мы с вами поужинаем наедине?

— Вообще-то, Ваша Светлость, — пробормотал Мерлин, — я думаю, что это может быть очень хорошей идеей.

* * *

— Итак, сейджин Мерлин, — сказал Восточная Доля три часа спустя. — Что насчёт того послания?

— Конечно, Ваша Светлость.

Ординарец Восточной Доли проследил за слугами, которые убрали посуду, затем налил вино, поставил графин на стол у локтя Восточной Доли и удалился из личной столовой, примыкающей к покоям герцога здесь, в цитадели Мейкелберга. Как с удовлетворением подумал Мерлин, это был превосходный ужин, и вино тоже было неплохим. Работающий на термоядерном источнике энергии ПИКА не нуждался в питании, хотя его внутренние устройства были спроектированы так, чтобы извлекать материал, необходимый ему для производства его «естественно растущих» волос и бороды, из пищи, которую он глотал. Большая часть этой пищи просто должна была быть утилизирована позже, но ПИКА были спроектированы так, чтобы позволить их владельцам делать всё, что они могли бы сделать в своих собственных биологических телах. Вкусовые рецепторы Мерлина были полностью функциональны, хотя любой сэйфхолдийский целитель впал бы в бессвязное безумие, если бы Мерлин попытался объяснить ему, как именно они функционируют. Он наслаждался едой, и, если не считать некоторой степени туннельного зрения, возникающего из-за этого единственного слепого пятна, когда дело касалось простолюдинов, Восточная Доля был проницательным наблюдателем с острым умом. Беседа за столом была такой же приятной, как и еда, и Мерлин надеялся, что это не изменится.

«Будет интересно посмотреть, взбесится он или нет», — подумал сейджин. Кайлеб и Шарлиен заключили на этот счёт пари, и он подозревал, что они оба наблюдали за происходящим через один из СНАРКов, чтобы увидеть, кто из них был прав. — «Если уж на то пошло, Нарман, вероятно, тоже подглядывает», — подумал он.

Восточная Доля смотрел на него через стол, и, как он видел, в пристальном взгляде герцога было больше, чем намёк на нетерпение.

«Перестань колебаться, Мерлин», — твёрдо сказал он себе и откашлялся.

— Я уверен, что вы знаете, Ваша Светлость, — начал он, — что были быть некоторые… опасения по поводу конфликта лояльности в офицерском корпусе Армии.

— Вы имеете в виду, что я осведомлён, что Их Величества, должно быть, задавались вопросом, сколько остальных их офицеров собирается пойти тем же путём, что и Халбрукская Лощина, — категорично сказал Восточная Доля. Брови Мерлина непроизвольно поползли вверх от резкости комментария герцога, и Восточная Доля довольно резко усмехнулся.

— Вы всегда были воплощением вежливости, сейджин Мерлин, — сказал он, — но только идиот, которым, уверяю вас, я не являюсь, мог бы не понять, что одной из причин, по которой вы нанесли так много визитов в Мейкелберг от имени Их Величеств, заключалась в том, чтобы разобраться в этих самых опасениях. И, честно говоря, я с самого начала предполагал, что вы должны были присматриваться ко мне более пристально, чем к кому-либо другому, учитывая, что Биртрим был женат на моей сестре и как долго мы с ним дружили до этого. Не говоря уже о том факте, что я унаследовал свой нынешний пост непосредственно от него. Однако я также предположил бы, что, поскольку я не был смещён с этого поста и поскольку Их Величества всегда относились ко мне вежливо и откровенно, ваши отчёты им должны были быть, по крайней мере, в целом благоприятными.

Мерлин молча смотрел на него секунду или две, затем пожал плечами.

— Надеюсь, я не был слишком очевиден в этом, Ваша Светлость, — сказал он, слегка скривившись, и Восточная Доля издал ещё один, чуть менее резкий смешок.

— На самом деле, когда я сказал, что вы сама вежливость, я имел в виду именно это. И, честно говоря, я был бы разочарован, если бы у Шарлиен и Кайлеба не было оговорок. — Настала его очередь пожать плечами. — Я наблюдал за Её Величеством, в частности, с тех пор, как ей было двенадцать, сейджин Мерлин. Она выжила в тени королевы Исбель не потому, что была глупой. Однако она выжила и не потому, что была настолько неуклюжей, чтобы тыкать людей носом в тот факт, что она должна была считать их ненадёжными, пока они не докажут обратное. Я бы сказал, что вы прекрасно послужили ей в обоих этих отношениях.

— Спасибо. — Мерлин слегка поклонился через стол, затем улыбнулся. — И да, Ваша Светлость, вердикт по вашему делу был полностью благоприятным. И хотя, возможно, на самом деле мне не пристало это добавлять, у меня сложилось впечатление, что Её Величество была так же довольна этим на личном уровне, как и в своей официальной ипостаси. Я не верю, что она рассматривает — или ценит — вас исключительно как вассала или даже как командующего её Армией.

— Это хорошо. — Выражение лица Восточной Доли смягчилось. — Я не могу винить её за беспокойство, но я всё равно не буду притворяться, что меня это не беспокоило. — Печаль коснулась его карих глаз. — Я полагаю, что во многом это было из-за причины, по которой она вообще должна была беспокоиться. — Он покачал головой. — Мне было интересно, как Биртрим собирался справиться с этим конфликтом лояльностей. Я знал, что ему будет тяжело, но…

Герцог замолчал, снова покачав головой, на этот раз сильнее. Было что-то в этом движении, почти как у кулачного бойца, пытающегося избавиться от последствий мощного джеба слева, и его глаза были отстранёнными, глядя на что-то, что мог видеть только он. Затем он слегка передёрнул плечами, сделал глоток вина и снова повернулся к Мерлину с более оживлённым видом.

— И так, что же насчёт того сообщения…?

— Ну, отбросив все вежливые эвфемизмы и околичности, которые я собирался использовать, Ваша Светлость, короткая версия такова: Их Величества и князь Нарман решили, что, в отличие от вас, один из офицеров вашего штаба определённо разделил лояльность. Фактически, доказательства, имеющиеся в распоряжении князя Нармана, свидетельствуют о том, что офицер, о котором идёт речь, активно участвует в государственной измене.

«И каждое слово, которое я только что сказал, является абсолютной правдой, — подумал он, — даже если Шарлиен и Кайлеб — и Нарман — сделали это заключение на основе предоставленной мной информации».

Восточная Доля резко выпрямился в кресле, и выражение его лица резко посуровело. Его вид, как подумал Мерлин, можно было описать выражением «мечущий молнии».

— Кто этот ублюдок?! — требовательно спросил герцог, и его тон был ещё более резким, чем выражение его лица. — Я поджарю его долбанные яйца на медленном огне! И это будет самое нежное, что с ним случится!

«Что ж, пока похоже, что Кайлеб выиграет пари», — сухо подумал Мерлин.

— Пожалуйста, Ваша Светлость! — Мерлин поднял обе руки и сделал мягкий, похлопывающий жест, призывающий «сбавить ход». — Я предупреждал вас, что это будет сложно. Я сомневаюсь, что у Их Величеств будут какие-либо проблемы, если вы сделаете именно это… в конце концов.

— В конце концов?! — Выражение лица Восточной Доли сменилось недоверием. — Лангхорн, сейджин! Вы только что сказали, что он в моём собственном штате! Вы понимаете, к какой информации у него есть доступ? Сколько вреда он может причинить?

— По этой причине — или, по крайней мере, по одной из причин — Их Величества послали меня обсудить это с вами. — Мерлин поморщился. — Дабы быть совершенно откровенным, Ваша Светлость, я думаю, что были некоторые опасения по поводу того, насколько хорошо вы смогли бы притворяться, если бы знали, что офицер, о котором идёт речь, был предателем. Я не решаюсь это сказать, но вы точно не… славитесь особой изощрённостью.

На удар сердца показалось, что Восточная Доля буквально не мог поверить в то, что он только что услышал. Мерлин спокойно оглянулся, гадая, взорвётся герцог или нет, но вместо этого Восточная Доля поразил его резким лающим смехом.

— Не славлюсь изощрённостью, да? — Герцог ткнул указательным пальцем в своего гостя. — Изощрённостью!

— Только в личном отношении, Ваша Светлость, — серьёзно сказал Мерлин. — Когда дело доходит до политики, Её Величество считает, что вы можете лгать, обманывать и лицемерить с лучшими!

Восточная Доля снова рассмеялся, затем покачал головой и одарил Мерлина в меру суровым взглядом.

— Хорошо, сейджин. Замечание принимается. Но, — выражение его лица снова стало серьёзным, и он слегка наклонился вперёд, — я остаюсь при своём первоначальном мнении. Любой в моём штабе знает слишком много о новом оружии, новой тактике, нашем стратегическом мышлении и планировании, количестве наших войск. — Он снова покачал головой. — Если кто-то передаёт такого рода информацию, даже всего лишь нашим собственным Храмовым Лоялистам, то чертовски ясно, что она оказывается в Храме!

— Соглашусь. — Мерлин кивнул, и выражение его лица стало гораздо серьёзнее, чем было раньше. — С другой стороны, я думаю, что частью процесса принятия решений было то, что поскольку семафорные системы Церкви на территории Империи теперь находятся в наших руках, а не в руках «Группы Четырёх», любая информация из Чизхольма будет идти до Зиона месяцы. К тому времени, как она туда дойдёт, она станет совершенно устаревшей и неактуальной. Во всяком случае, она не будет иметь для них никакой непосредственной тактической ценности.

— Но она может иметь довольно большую ценность с точки зрения доктрины и того, как работает новое оружие, — возразил Восточная Доля. — Чем больше времени им потребуется, чтобы начать разбираться в подобном дерьме, тем больше мне это нравится.

— Ваша Светлость, как бы мне ни хотелось, чтобы было иначе, не все люди, служащие Клинтану и Мейгвайру, идиоты, а разведывательные службы Инквизиции всегда были одними из лучших в мире. Вряд ли могло быть по-другому, учитывая обязанности Инквизиции, не так ли?

Мерлин не сводил глаз с Восточной Доли, пока герцог слегка не кивнул, а затем пожал плечами.

— В таком случае, я думаю, мы должны предположить, что, что бы мы ни делали, в руки Храма попадёт больше информации, чем нам бы хотелось, особенно о новом оружии. Если уж на то пошло, к этому времени кому-то почти наверняка удалось переправить его реальные образцы в руки Храмовых Лоялистов. Я был бы крайне удивлён, если бы, например, у них в Зионе к настоящему времени уже не было хотя бы нескольких наших ружей. И я думаю, мы должны принять как данность, что всё, что Корисанд выяснил до нашего фактического вторжения, также было передано в Храм. Так что, даже несмотря на то, что наш штабной офицер–предатель может нанести некоторый ущерб в этом отношении, Их Величества придерживаются мнения, что ущерб, который он может нанести, перевешивается… другими соображениями.

— Другими соображениями, — повторил Восточная Доля, с сузившимися глазами. — Должен ли я предположить из этого, сейджин Мерлин, что Их Величества — о, и давайте не будем забывать князя Нармана — придумали какую-то стратегию, чтобы использовать этого предательского ублюдка?

— О, я думаю, вы можете принять это как данность, Ваша Светлость. — Мерлин хищно улыбнулся. — На самом деле, если вы сможете сдержать свой порыв — совершенно естественный и вполне понятный, каким бы он ни был — отрезать ему яички и поджарить их, я думаю, мы сможем использовать одного относительно незначительного «предательского ублюдка», чтобы устроить небольшую ловушку для очень крупного «предательского ублюдка».

— Я сказал что-то, что заставило вас подумать, что я намеревался отрезать их, прежде чем поджарить? — язвительно осведомился Восточная Доля, и, несмотря на то, что Нимуэ Албан родилась женщиной, Мерлин слегка поморщился, поняв, что герцог именно это и имел в виду.

— Моя ошибка, Ваша Светлость, — извинился он. — Тем не менее, моё мнение остаётся в силе.

— Понимаю.

Восточная Доля снова откинулся на спинку стула, правой рукой поигрывая ножкой бокала, в то время как пальцы левой руки медленно и ритмично барабанили по льняной скатерти.

— Мне пришло в голову, — сказал он наконец, — учитывая то, что вы только что сказали о моей «изощрённости» или её отсутствии, что Их Величества не послали бы вас рассказать мне об этом, если бы я не был им нужен, чтобы заставить эту их стратегию работать. Я имею в виду, они предпочли бы ничего не говорить мне об этом и дать мне возможность — в моей собственной неподражаемо бесцеремонной манере — предупредить его, что он под подозрением. — Герцог на мгновение оскалил зубы. — Я полагаю, например, что сдавливание его головы, как прыщика, при следующей моей встрече с ним, могло бы стать небольшой подсказкой.

— Действительно. — Мерлин решил не отвечать прямо на это последнее замечание и удовлетворился ещё одним кивком, а затем продолжил немного более оживлённо. — На самом деле, есть две вещи, которые им нужно, чтобы вы сделали. Во-первых, они хотели быть уверены, что вы знаете о нём — и об их планах — прежде чем вам станет известно о его действиях самостоятельно. Они хотели быть уверены, что, если это произойдёт, вы немедленно арестуете его, а затем сообщите им о том, что обнаружили.

Он сделал короткую паузу, и Восточная Доля понимающе кивнул.

— Во-вторых, — продолжил Мерлин, — они хотят, чтобы вы действительно немного помогли его измене.

Лицевые мышцы герцога слегка напряглись, и на мгновение показалось, что он собирается запротестовать. Однако в итоге он этого так и не сделал.

«Задумались о том, что если кто-то ещё подметит, что вы „помогаете его измене“, они, скорее всего, сочтут предателем и вас, не так ли, Ваша Светлость? — подумал он. — Что ж, я вас не виню. И, честно говоря, то, что эта мысль пришла вам в голову, и вы автоматически не возразили, лишь заставляет меня думать о вас ещё лучше».

— Кто этот парень? — вместо этого спросил Восточная Доля.

— Граф Свейл, Ваша Светлость, — тихо ответил Мерлин.

Герцог поморщился. В этом выражении была боль — неудивительно, учитывая, как долго семьи Тейрис и Раскейл знали друг друга. Но удивления было меньше, чем могло бы быть.

— Я думал об этом. Или, возможно, мне следует сказать, что я этого боялся. — Голос Восточной Доли стал ещё тише, чем у Мерлина, и он печально покачал головой. — В последнее время он молчит об этом — особенно после того случая в Святой Агте — но его первоначальная реакция на предложение руки и сердца была… нерадостной. — Герцог снова покачал головой. — Я думаю, он винит Императора в том, что он «заманил» королеву в вероотступничество. Если он так решил, то это было глупо с его стороны. Я не могу вспомнить, когда в последний раз — или, если уж на то пошло, в первый раз — кому-то удавалось «заманить» Шарлиен во что-то, чего она не хотела делать всё это время! Тем не менее, я не удивлюсь, если именно это втянуло его в активную измену. Предполагая, что показания князя Нармана верны.

— Если окажется, что подозрения Их Величеств беспочвенны, то то, что они задумали, не причинит вреда, Ваша Светлость. Однако, если Их подозрения верны, мы можем сделать несколько очень полезных вещей.

— Хорошо, сейджин Мерлин, — сказал Восточная Доля с оттенком печали в голосе. — Я признаю, по крайней мере, предварительно, что он стал нечист на руку. И я не только буду держаться от него подальше, но и притворюсь, что он всё ещё один из моих доверенных офицеров… и друзей. А теперь, пожалуйста, будьте так добры, скажите мне точно, что Их Величества имеют в виду.

— Конечно, Ваша Светлость. Главное в том, что…

IX. Церковь Святой Катрин, улица Свечников и Склад, Город Менчир, Княжество Корисанд, и комната капитана Мерлина Атравеса, Казармы Императорской Армии, Мейкелберг, герцогство Восточной Доли, Королевство Чизхольм

.IX.

Церковь Святой Катрин, улица Свечников и Склад, Город Менчир, Княжество Корисанд, и комната капитана Мерлина Атравеса, Казармы Императорской Армии, Мейкелберг, герцогство Восточной Доли, Королевство Чизхольм

— А, вот и ты!

Тиман Хаскенс дёрнулся, а затем поднял глаза с явно виноватым выражением лица. Дейлорс Хаскенс стояла наверху узкой лестницы в ночной рубашке, глядя на него сверху вниз, и скрестив руки на груди, в то время как пальцы одной босой ноги очень мягко постукивали по площадке. Она была высокой, стройной женщиной, на восемь лет моложе своего мужа, с каштановыми волосами, только начинающими седеть, и сине-зелёными глазами. В данный момент, как отметил Хаскенс, эти глаза были сурово прищурены. Он подумал было — очень недолго — увильнуть от ответа, но после тридцати лет брака это было бы бесполезным занятием. Так что, поскольку его всё равно поймали, он решил, что лучше всего будет мужественно признаться в своих проступках.

— Я обсуждал будущую пятидневную проповедь с Жейфом Лейтиром.

— Ты имел в виду, что всё это время вы пили пиво с Жейфом Лейтиром, не так ли? — спросила она.

— Возможно, мы могли бы и выпить по кружке-другой. Исключительно как источник отчаянно необходимого пропитания, пока мы размышляем о важных вопросах теологии, — ответил он с огромным достоинством, и уголки её рта дрогнули. Это была едва ли тень широкой улыбки, которую он обычно видел в этот момент в их знакомом, заезженном разговоре, но его сердце успокоилось — по крайней мере, немного — когда он увидел её.

Отец Жейф Лейтир был старшим священником в Церкви Победоносных Святых Архангелов на площади Серой Ящерицы, в двух приходах дальше от принадлежащей Хаскенсу церкви Святой Катрин, и они были друзьями много лет. Несмотря на то, что Хаскенс был бедардистом, а Лейтир — паскуалитом, они сходились во мнениях по многим вопросам… в том числе по тем, о которых им обоим было запрещено говорить.

Вот почему глаза Дейлорс были встревоженными, и ей было так трудно улыбаться.

— Отчаянно необходимого пропитания, значит? — Она склонила голову набок, намеренно ища утешения в успокаивающей рутине. — Должна ли я предположить из того факта, что вы были вынуждены прибегать к жидкой пище, что госпожа Данзей была каким-то образом оказалась неспособна обеспечить тебя и твоего приятеля бутербродами?

Лизбет Данзей была ключницей в доме священника Победоносных Святых Архангелов даже дольше, чем Измелда Добинс занимала тот же пост в церкви Святой Катрин. С годами она научилась искусно ухаживать и кормить отца Жейфа и, вероятно, почти так же хорошо заставляла его заботиться о себе, как Дейлорс и госпожа Добинс заставляли Хаскенса делать то же самое.

— На самом деле, мы дополнили наше потребление жидкости одним или двумя бутербродами с грудкой виверны, — признал Хаскенс.

— Хорошо. В таком случае, возможно, вы двое оставались достаточно трезвыми, чтобы действительно сделать что-то стоящее, — заметила его жена, и он, усмехнувшись, поднялся по лестнице и заключил её в свои объятия.

Она застыла, всего на мгновение, и он почувствовал ещё один приступ печали, когда осознал напряжение, сковавшее её мышцы. Затем она, расслабившись, прислонилась щекой к его груди и обняла его в крепком объятии, сила которого говорила всё то, что она не позволяла себе озвучивать.

Он склонился над ней, подложив её макушку под свой подбородок и подняв правую руку, чтобы очень нежно погладить её по волосам. После стольких лет, проведённых вместе, он знал, что ему не нужно извиняться или что-то объяснять — что она точно знала, что побудило, даже заставило его занять ту позицию, которую он занял. Она ей не понравилась. На самом деле, она возражала ему, когда он впервые сказал, что намерен признать власть архиепископа Клейрманта и епископа Кейси. Не потому, что она испытывала какую-то большую любовь к предыдущему епископу Менчира или к епископу-исполнителю Томису, потому что это было не так. Но она боялась того, куда может завести его кипящий внутри Хаскенса гнев на разложение Церкви. И она достаточно сильно боялась, что его решение заклеймит его как предателя Корисанда, а также Матери-Церкви.

И всё же, несмотря на её опасения, несмотря на её очень реальный страх за мужа, которого она любила, она стала долго и упорно спорить. Возможно, это было потому, что она поняла, что спорить бесполезно. Что, в конце концов, он собирался сделать то, чего требовали от него вера и совесть, несмотря ни на что. Однако он думал, что дело было не только в этом. Её заботила его безопасность, а не результат какого-либо неприятия его убеждений, поскольку она разделяла эти убеждения. Возможно, она была менее страстной, чем он, более готовой работать постепенно, а не противостоять всей массе церковного разложения лицом к лицу, но она осознавала это разложение. Она так же хорошо, как и он, знала, какой пародией на первоначальный замысел Бога стала Церковь.

Что ничуть не сделало её счастливее при мысли о том, что он и Жейф Лейтир, чьё реформаторское рвение было таким же глубоким, как и его собственное, согласовывали свои проповеди на предстоящую среду.

— Прости, любимая, — прошептал он ей на ухо, и её объятия ещё крепче сжались. — Я не хотел тебя расстраивать, но…

— Но ты упрямый, решительный, страстный, крепколобый сумасшедший бедардист, — перебила она, не отрывая щеки от его груди, и рассмеялась смехом, который был лишь слегка дрожащим под конец. Она оставалась на месте ещё мгновение или два, затем откинулась назад достаточно далеко, чтобы приподняться на цыпочки и поцеловать его в бородатую щёку.

— Я не могу притворяться, что не знала этого, когда ты делал мне предложение. Хотя, теперь, когда я думаю об этом, упрямство, по-моему, стало, как минимум, чуть более заметным за последние несколько десятилетий.

— Я полагаю, что так и есть, — мягко сказал он, его живые карие глаза потеплели от нежной благодарности.

— О, я уверена, что так и есть! — Она оглянулась на него, в последний раз нежно обняла и отпустила. — Полагаю, что, несмотря на твоё нынешнее одурманенное алкоголем состояние, ты захочешь переписать набросок своей проповеди, прежде чем отправишься спать?

— Боюсь, что так, — согласился он.

— Ну, не могу сказать, что я удивлена. А Измелда оставила тарелку с бутербродами с ветчиной в твоём кабинете. Просто на случай, если голод снова будет угрожать одолеть тебя, ты же понимаешь.

— А кружечку пива в придачу? — с надеждой спросил он, смеясь над ней глазами. — И кувшин холодной воды в придачу, — сурово ответила она. — Мы с ней сошлись во мнении, что ты, похоже, выпил достаточно пива, пока «размышлял о важных вопросах теологии» с Жейфом.