Могучая крепость

Полдюжины «ящеров» галеона получили прямые попадания, их расчёты испарились в облаках новых щепок, тяжёлые бронзовые орудийные стволы взлетели вверх, а затем рухнули обратно, чтобы раздавить и искалечить выживших членов своих расчётов. Человеческие существа, оказавшиеся на пути одного из этих выстрелов, были разорваны пополам с непринуждённой, ужасающей лёгкостью. Осколки корабельной конструкции — некоторые из которых достигали шести футов в длину и трёх или четырёх дюймов в диаметре — врезались в хрупкую плоть и кровь, как копья, брошенные каким-то разъярённым титаном. Люди кричали, хватаясь за разорванные и растерзанные тела, а другие просто отлетали назад, их головы, грудь или плечи были разорваны во взрывах крови, когда картечь — каждая почти три дюйма в диаметре — врезалась в них.

Этот единственный залп убил или ранил почти половину экипажа «Архангела Чихиро».

* * *

— Уваливай под ветер, Вейган!

Капитану пришлось повысить голос, чтобы его услышали, но шефу Вейгану он показался до нелепости спокойным, почти задумчивым.

— Так точно, сэр! — резко ответил унтер-офицев, и штурвал повернулся вспять, чтобы вернуть руль «Судьбы» обратно.

Галеону это не понравилось, но он отреагировал как настоящий лорд, каким и был. Его корпус неуклюже болтался, когда он поворачивал обратно на запад, поперёк волн, но Аэрли почти идеально рассчитал манёвр, и ветер помог ему развернуться.

«Судьба» вернулась обратно на фордевинд, затем пронеслась ещё дальше по левому борту, принимая ветер на четверть левого борта вместо луча правого борта, и её марса-реи качнулись с машинной точностью, когда их обрасопили.

Она сильно потеряла скорость передвижения по воде, и движение «Архангела Чихиро» продолжало уносить его от корабля Аэрли по его прежнему курсу. Но на борту деснерийского корабля было слишком много неразберихи, чтобы капитан Абат — или, скорее, лейтенант Мартинсин, поскольку Рахсейл Абат поймал один из выстрелов «Судьбы» — мог просто подумать об изменении курса. Его офицеры по-прежнему боролись за восстановление контроля после невероятной бойни того первого залпа, когда «Судьба» снова пронеслась за кормой «Архангела Чихиро», на этот раз с северо-востока на юго-запад, а не с юго-запада на северо-восток.

У её орудийных расчётов не было времени на перезарядку, но в этом и не было необходимости. Орудия правого борта были заряжены до того, как они были выкачены, и даже при таком количестве матросов, выделенных для обслуживания брасов, у офицеров батареи правого борта оставалось более чем достаточно членов экипажа, чтобы стрелять из уже заряженного оружия. Дальность стрельбы была намного больше — на этот раз более ста ярдов. На самом деле, ближе к ста пятидесяти. Но до ста пятидесяти не дотягивая.

* * *

— Убрать эти обломки! Перекинуть их через борт — сейчас же! — крикнул сэр Хейрам Вейлар.

Коммодор не имел права позволять себе отвлекаться от своих обязанностей флаг-офицера. Вейлар, может быть, и не был моряком, но он знал это очень хорошо. К сожалению, в данный момент не было ни хрена, чтобы он мог ещё сделать, и потому он сам схватился за один конец сломанного трапа, который упал на орудия верхней палубы. Он закряхтел от приложенных усилий, борясь с обломами, которые блокировали пушки, а когда развернулся, подняв голову, его глаза метнулись к разорванному ветром дыму за кормой его флагмана, так как КЕВ «Судьба» выпустила свой второй бортовой залп.

Всего в одном шаге тридцати тяжёлых ядер с криком пролетели мимо него. На этот раз дальность стрельбы была намного больше, и, в отличие от последнего залпа, многие из этих выстрелов совсем не попали в «Архангела Чихиро». Но некоторые из них попали, и одно из тех, что попало, врезалось в бизань-мачту, аккуратно разрезав её на две части в восьми футах над палубой. Она опрокинулся вперёд, врезавшись в грот-мачту всем своим весом, добавленным к давлению ветра, и грот-мачта полетела вместе с ней. «Архангел Чихиро» содрогнулся, как смертельно раненная рогатая ящерица, а затем вздрогнул, когда лавина разбитого рангоута и разорванной парусины обрушилась на его палубу или погрузился в море рядом. Он дико забился, начав вращение к внезапному появившемуся морскому якорю из своего собственного такелажа, и раздались новые крики, так как ещё больше членов его команды оказались раздавлены падающим рангоутом или разорвано на части черисийским огнём.

Вейлар, пошатываясь, выбрался из-под сломанной бизани, правой рукой сжимая левую. Уголок его мозга подумал, что рука была сломана почти так же сильно, как и его флагман, но не то чтобы в данный момент это имело большое значение.

Он с горечью понимания в глазах увидел, как черисийский галеон снова изменил курс. Он качнулась назад, снова возвращаясь обратно на фордевинд, а его рангоут опять повернулся, словно управлялся одной рукой. Он наклонился к ветру, поддаваясь его давлению, а затем ускорился, и он увидел, как над его брамселями расцвели марсели. Они упали, как занавески, затем затвердели, когда были выбраны шкоты и брасы, и «Судьба» пронеслась мимо «Архангела Чихиро».

Вейлар обернулся, ища «Благословенного Воина».

Он знал, что капитан Мантейн, должно быть, был застигнут врасплох неожиданными манёврами черисийцев по меньшей мере так же сильно, как Абат и он сам. «Благословенный Воин» почти автоматически изменил курс, когда «Судьба» открыла огонь, развернувшись в западном направлении, как и было первоначально запланировано. К сожалению, это была единственная часть первоначальных договорённостей Вейлара, которая сработала так, как планировалось. Хуже того, ни «Судьба», ни «Архангел Чихиро» не были там, где он ожидал их увидеть, когда планировал свою первоначальную тактику. Теперь «Благословенный Воин» находился далеко к юго-западу от своего первоначального маршрута… и «Судьба», двигаясь на северо-северо-запад, уже направлялась к тому, чтобы пройти за его кормой — причём с преимуществом погодных условий — вместо того, чтобы оказаться лицом к лицу с обоими её противниками сразу.

Батарея правого борта черисийского галеона ещё раз полыхнула огнём и загрохотала, когда он пронёсся мимо «Архангела Чихиро», направляясь к своей второй жертве. Фок-мачта, уже ослабленная потерей штагов, которые когда-то вели на корму к исчезнувшей грот-мачте, упала за борт, оставив «Архангела Чихиро» совсем полностью без мачт. Корабль безумно и пьяно завертелся, неописуемо закручиваясь в штопор, когда внезапная потеря всего его рангоута и такелажа уничтожила любые остатки устойчивости, только для того, чтобы грубо застопорится от резкого столкновения с обломками, всё ещё прикреплёнными к его борту порванными вантами. Лейтенант Мартинсин, который каким-то образом всё ещё был на ногах, выкрикивал команды, направлял группы своих выживших моряков убирать обломки. Мелькали и стучали топоры, перерубая запутавшиеся снасти, сражаясь за освобождение корабля, в то время как другие моряки и морские пехотинцы вытаскивали рыдающих, кричащих или молча корчащихся раненых из-под обломков.

Проходной залп «Судьбы» добавил ещё больше разорванных и изломанных тел к его жестоким потерям, но было очевидно, что «Архангел Чихиро» стал для черисийского судна не более чем второстепенной проблемой. Флагман Вейлара представлял собой разбитые руины, так сильно искалеченные, с таким количеством убитых или раненых, что с ним можно было разобраться в любое время, когда бы он не подвернулся «Судьбе» под руку. В данный момент у врага были более важные заботы, и челюсти Хейрама Вейлара сжались от чего-то гораздо худшего, чем боль в сломанной руке.

Он хорошо знал Томиса Мантейна. Если во всём теле Мантейна и была хоть капля дрожи, Вейлар никогда не видел даже намёка на это, а «Благословенный Воин» уже менял курс. Его парусной команде не хватало отточенной точности «Судьба», а корабль, к несчастью, повернул на свой новый курс, и его паруса хлопали и гремели в знак протеста. Этот манёвр смог отвернуть корму от врага, прежде чем «Судьба» смогла забрать его, как «Архангела Чихиро», и его орудия правого борта демонстративно выстрелили. Тем не менее, каким бы храбрым и решительным, несомненно, ни был Мантейн, неуклюжесть, с которой его корабль вышел на новый курс, только подчёркивала, насколько велика была разница между уровнем мастерства его команды и уровнем команды черисийского галеона, приближающегося к нему. Его не просто превосходили по вооружению и весу; его превосходили по уровню, и часть сэра Хейрама Вейлара жалела, что у него оставались целые мачты и сигнальные фалы. Он хотел бы приказать Мантейлу выйти из боя и уносить ноги.

«Или сдаться», — признался он себе с мрачной, ужасной честностью, наблюдая, как корабль сэра Данкина Аэрли набрасывается на свою новую добычу, как охотящаяся виверна. — «Он не может оторваться — не может убежать от неё или избежать её. А так как он не может…»

Новый раскат грома прокатился по ледяному послеполуденному морю, когда черисийский галеон, такой же безжалостный, кракен изображённый на штандарте Армаков, развивающемся на его бизань-рее, снова открыл огонь.

VII. Архиепископский Дворец, Город Тейрис, Провинция Ледникового Сердца, Республика Сиддармарк.

.VII.

Архиепископский Дворец, Город Тейрис, Провинция Ледникового Сердца, Республика Сиддармарк.

Это была самая холодная зима, какую только мог припомнить Жасин Кахнир… как бы он не старался.

Кахнир был худощавым человеком, и Бог потратил очень мало жира, когда создавал его. В результате он обычно чувствовал холод сильнее, чем многие другие, и всегда думал, что его назначение в архиепископство Ледникового Сердца, в горах Сиддармарка, было доказательством того, что у Бога и Архангелов есть чувство юмора.

В последнее время смеяться над этим, казалось, становилось немного труднее.

Он стоял, смотря из окна своего кабинета на втором этаже своего дворца в городе Тейрис. Это был не такой уж большой дворец, к каким обычно относили такие вещи великие лорды Матери-Церкви. Если уж на то пошло, Тейрис, несмотря на свой неоспоримый статус крупнейшего города провинции Ледниковое Сердце, на самом деле был не более чем крупным городком по стандартам более богатых и густонасёленных провинций.

Жители архиепископства Кахнира, как правило, были бедными, трудолюбивыми и набожными. Большая часть ограниченного богатства, которым могло похвастаться Ледниковое Сердце, поступала из шахт провинции, в которых, к сожалению, добывали не золото, серебро, сапфиры или рубины, а обычный уголь. Кахнир ничего не имел против угля. На самом деле, по его мнению, он обладал гораздо большей внутренней ценностью, чем любая из этих более дорогих безделушек, а уголь Ледникового Сердца был хорошим, полностью сгорающим антрацитом. Это был… высококачественный продукт. Продукт, который можно было использовать для целей, которые, как он был совершенно уверен, одобрил бы Бог. Который обеспечивал бы дома отчаянно необходимым теплом в разгар зимнего льда и снега. Продукт, с которым как минимум несколько владельцев литейных заводов здесь, в Сиддармарке, начали экспериментировать, превращая его в кокс в подражание нынешней черисийской практике.

И всё же были моменты, когда архиепископ мог бы пожелать чего-нибудь более яркого, немного более соответствующего тщеславным желаниям этого мира. Чего-то, что обеспечило бы его работящим, трудолюбивым прихожанам большую отдачу. И при этом, несмотря на всё, что мог сделать Орден Паскуаля, не отправляло бы слишком многих из этих прихожан в могилу с «чёрными лёгкими[5]» раньше времени.

Губы Кахнира скривились от этой мысли, и он покачал головой.

«Конечно, ты хочешь этого, Жасин», — отругал он себя, хотя эта ругань была мягкой, так как её жёсткие края стёрлись из-за частого повторения. — «Любой священник, достойный своей шапки и скипетра, хочет, чтобы его люди жили дольше, здоровее и богаче! Но будь благодарен Богу, что Он, по крайней мере, дал им уголь для добычи и возможность доставить его на рынок».

Эта мысль привлекла его внимание к каналу Тейрис, сейчас уже замёрзшему, который соединял город с рекой Серой Воды. Серая Вода была судоходной — по крайней мере настолько, чтобы по ней могли ходить баржи — по большей части своей четырёхсотмильной протяжённости, хотя были несколько мест, где требовались шлюзы. Она соединяла Ледяное Озеро, расположенное к северо-западу от Тейриса, с Ледниковым Озером, в двухстах милях к юго-западу. Оттуда могучая река Сиддар текла шестнадцать сотен миль, извиваясь змеёй через последние горы Ледникового Сердца, затем через предгорья провинции Шайло и через Старую Провинцию вплоть до столицы самого Сиддара. Это означало, что баржи с углём из Ледникового Сердца можно было сплавлять по рекам прямо до Сиддара, где его можно было загружать на борт каботажных судов и океанских галеонов для отправки по всему миру.

Большая часть добытого угля использовалась прямо здесь, в Республике, либо оставалась в одном из речных портов, который проходили баржи, либо везлась прямо в Сиддар-Сити, где и распродавалась. Из того, что не продалось ни в одном из этих мест, большая часть отправлялась вверх по побережью Восточного Хевена до Пролива Син-у, затем на запад, по проливу, чтобы удовлетворить ненасытный зимний аппетит Зиона. То, что его можно было переправить по воде на всём пути, сделало цену его доставки конкурентоспособной по сравнению с сухопутными источниками, даже когда эти источники были гораздо ближе, даже учитывая удалённость Зиона, а его качество высоко ценилось взыскательными клиентами. Конечно, большая часть прибыли от его продажи поглощалась торговцами, грузоперевозчиками и посредниками, через чьи руки он проходил. И лишь очень небольшая часть денег вырученных с продажи попадала в руки — узловатые, мозолистые, со сломанными ногтями, покрытые угольной пылью — которые фактически вырубили его в недрах гор Ледникового Сердца. Но этого было достаточно, хоть и едва-едва, и жители архиепископства Кахнира были благодарны за это. Они были провинциальным народом, обладавшим лишь самыми несовершенными знаниями о мире за пределами скалистых, заснеженных частоколов своих горных горизонтов, и всё же они знали, что им живётся лучше, чем многим другим людям в Сэйфхолде.

Это была одна из вещей, которые Кахниру нравились в них. О, конечно, ему нравилось их благочестие. Ему нравились их чистая радость, которую они черпали в Боге, которую он слышал в их песнопениях, видел на их лицах. Но как бы сильно он ни любил эти вещи, как бы он ими ни дорожил, действительно находили отклик где-то глубоко внутри него именно их прочная независимость и упрямая уверенность в себе. У них было чувство самодостаточной целостности. Всегда готовые прийти на помощь соседу, всегда щедрые, даже когда их собственные кошельки были прискорбно стеснены, в них было что-то такое, что требовало, чтобы они стояли на своих двоих. Они знали, что значит зарабатывать себе на жизнь в поте лица, непосильным трудом в глубоких и опасных шахтах. Они рано приходили на рынок труда и поздно покидали его, но по пути они научились ценить себя. Понимать, что они смогли получить хорошую отдачу и даже больше от этого источника средств к существованию. Что им удалось достать еды на стол для своих семей. Что они выполнили свои обязательства и что они не были обязаны никому, кроме самих себя.

«Клинтан, Трайнейр и Рейно никогда не поймут, почему я так люблю этих людей», — подумал архиепископ, окидывая взглядом окутанные туманом заснеженные горы. — «Их идеал — это то, что к чему Рейно привык в Харчонге: крепостные, забитые люди, которые „знают своё место“». — Лицо Кахнира посуровело. — «Им нравится знать, что их „стада“ не станут нахальными. Не будут спорить со своими светскими и мирскими хозяевами. Не начнут думать самостоятельно, задаваясь вопросом, почему Мать-Церковь так невероятно богата и могущественна, в то время как её дети голодают. Не начнут требовать, чтобы князья Матери-Церкви вспомнили, что они служат Богу… а не наоборот».

Кахнир знал, что подавляющее большинство его коллег-прелатов никогда не поймут, почему он настаивал на двух длительных пастырских визитах в своё архиепископство каждый год, вместо одного вынужденного и неохотного, который совершало большинство из них. То, что он добровольно проводил зиму в Ледниковом Сердце, вдали от удобств Храма, развлечений Зиона, политических манёвров и создания альянсов, которые были столь важны для существования викариата, всегда их забавляло. О, один или двое из них поняли, как так получилось, что он полюбил захватывающую красоту, скалистость высоких гор, снежные шапки и густые вечнозелёные леса. А ещё водопады, которые низвергались на сотни футов сквозь кружева брызг. И глубокие, ледяные озера, питаемые высокогорными ледниками, от которых провинция получила своё название. Несколько других — в основном люди, которых он знал по семинарии, когда был намного моложе — знали о его давнем интересе к геологии, о том, как он всегда любил изучать творения рук Божьих в костях мира, о его удовольствии от спелеологии и соборной тишине, которую он находил в глубоких гротах и пещерах.

Тем не менее, даже те, кто знал об этих сторонах его натуры, кто мог смутно понять, что такой человек, как он, может находить в таком архиепископстве, как у него, всё равно считали его предпочтение Ледниковому Сердцу и его длительные визиты к своим неотёсанным деревенским жителям трудными для понимания. Это было так эксцентрично. Так… необычно. Они никогда не понимали, как он черпал силу и поддержку в вере, которая так ярко горела здесь, в Ледниковом Сердце.

Также как они никогда не понимали, что жители Ледникового Сердца — как дворяне (какими бы они ни были и сколько б их там не было), так и простолюдины — знали, что он искренне заботится о них. Те другие архиепископы и викарии не беспокоились о таких мелочах. Даже лучшие из них слишком часто считали, что они выполняют свою работу и даже сверх того, сохраняя десятину в допустимых пределах, следя за тем, чтобы в их архиепископства направлялось достаточное количество других священников, чтобы их церкви и монастыри были заполнены, и за тем, чтобы их епископы-исполнители не стригли лишнего со своих прихожан. Они больше не были деревенскими священниками; Бог призвал их к более нужным и важным обязанностям в управлении Его Церковью, и было много других священников, которые могли обеспечить пастырскую заботу, на которую у них больше не было времени.

«Именно так вся эта история в Черис сумела застать их всех врасплох», — мрачно подумал Кахнир. Он покачал головой, но глаза его продолжали твёрдо вглядываться в горизонт — твёрже, чем лёд и снег, на которые они смотрели. —«Идиоты. Дураки! Они насмехаются над попытками реформировать Мать-Церковь, потому что система прекрасно работает… для них. Для их семей. Даёт им власть и возможность набивать их кошельки. И если она работает на них, то, очевидно, она должна работать на всех остальных. Или, по крайней мере, для всех остальных, кто имеет значение. Поэтому они считают, что правы. Они больше не священники… и даже не понимают, какой мерзостью в глазах Бога становится епископ или викарий, когда он забывает, что во-первых, в-последних, и всегда, он пастор, пастух, защитник и учитель. Когда он отказывается от своего священства во имя власти».

Он заставил себя отстраниться от гнева. Заставил себя глубоко вздохнуть, затем встряхнулся и отвернулся от окна. Подошёл к камину, открыл каминный экран и с помощью щипцов положил на решётку колосника пару новых кусков угля. Он прислушался к внезапному, яростному потрескиванию, когда пламя исследовало поверхность нового топлива, и несколько мгновений стоял, согревая руки. Затем он поставил экран на место, вернулся к своему столу и сел за него.

Он знал истинную причину, по которой его гнев против тех, кто развратил Мать-Церковь в эти дни, так легко превратился в раскалённую добела ярость, потрескивающую и ревущую, как пламя на его решётке. И он знал, что его гнев больше не был результатом простого возмущения. Нет, теперь он был более заострённым и гораздо более… личным.

Он закрыл глаза, начертил знак скипетра на груди и пробормотал ещё одну короткую, искреннюю молитву за своих друзей в Зионе. За других членов Круга, которых он был вынужден оставить позади.

Он гадал, выяснил ли Сэмил Уилсинн личность предателя. Раскрыл ли он смертельную слабость в стенах крепости Круга? Или он всё ещё гадал? По-прежнему был вынужден держать свои знания при себе, чтобы Клинтан не понял, что он знает, что будет дальше, и не нанёс удар ещё быстрее и безжалостнее?

«Я не должен этого говорить, Господи», — подумал архиепископ, — «но спасибо Тебе за то, что избавил меня от бремени Сэмила. Я прошу Тебя быть с ним и защищать его и всех моих братьев. Если их можно спасти, то я прошу Тебя спасти их, потому что я люблю их, и потому что они очень хорошие люди и горячо любят Тебя. И всё же Ты — Главный Строитель всего этого мира. Ты один знаешь истинный план Твоей работы. И поэтому, в конце концов, больше всего я прошу Тебя о том, чтобы Ты укрепил меня в ближайшие дни и помог мне быть послушным любому Твоему плану».

Он снова открыл глаза и откинулся на спинку кресла. Это кресло было единственной настоящей роскошью, которую позволил себе Кахнир — единственной экстравагантностью. Хотя, справедливости ради, правильнее было бы сказать, что это была единственная настоящая экстравагантность, которую он позволил себе принять. Восемью годами ранее, когда Гарт Горжа, давно ему служащий личный секретарь, сказал ему, что люди архиепископства хотят купить ему специальный подарок на Середину Зимы, и попросил у него совета, Кахнир прокомментировал, что ему нужно бы новое кресло для своего кабинета, потому что старое (которое, вероятно, было по крайней мере на год или два старше отца Гарта) окончательно износилось. Отец Гарт кивнул и ушёл, а архиепископ не слишком и задумывался об этом. До тех пор, пока он не приехал со своим обычным зимним пастырским визитом — долгим, так как он всегда проводил здесь, в Ледниковом Сердце, не менее двух месяцев — и не обнаружил, что кресло ждёт его.

Его прихожане заказали кресло из самого Сиддар-Сити. Оно стоило — как минимум — эквивалент годового дохода семьи из шести человек, и стоило каждой марки своей непомерной цены. Кахнир только позже обнаружил, что Фрейдмин Томис, его камердинер, предоставил его точные размеры, чтобы мастер, изготовивший это кресло, мог точно подогнать кресло под него. Во многих отношениях оно имело строгий дизайн, без расшитой золотом обивки и украшений из драгоценных камней, которую могли бы потребовать другие, но оно идеально соответствовало индивидуальности и вкусам Кахнира. И если бы деньги не были потрачены впустую на показное убранство, это было бы самое греховно удобное кресло, в котором когда-либо сидел Жасин Кахнир.

В данный момент, однако, его удобство предлагало очень мало комфорта.

Его губы кисло скривились, когда он понял, о чём только что подумал, но это не сделало его нынешнюю ситуацию более забавной, и короткая вспышка веселья быстро исчезла.

Он был глубоко тронут, когда Уилсинн рассказал ему о своих подозрениях, о его растущей уверенности в том, что Круг был скомпрометирован, предательски раскрыт Клинтану и Инквизиции. Тот факт, что Сэмил доверял ему достаточно, чтобы сказать ему, знал, что он не предатель, наполнил его странной радостью, даже когда ужас от последствий этого предательства захлестнул его. А Сэмил был таким же прямолинейным и откровенным, как всегда.

— Одна из причин, по которой я говорю тебе, Жасин, — сказал он, — заключается в том, что, в отличие от любого из нас, у тебя есть прекрасная причина покинуть Зион в середине зимы. Все знают о твоих «странностях», так что никто — даже Клинтан — не подумает, что твоё обычное возвращение в Ледниковое Сердце выбивается из образа. Я собираюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы уберечь как можно больше других наших архиепископов и епископов от опасности, но если нас так глубоко предали, как я думаю, все мы станем целями для Инквизиции. Это касается и тебя.

Уилсинн посмотрел ему в глаза, затем протянул руки и положил их на плечи Кахнира.

— Ты вынес последние письма Эрайка Динниса из его камеры, Жасин. И мы доставили их его жене — его вдове — в Черис. Сейчас будет не так просто. На этот раз они знают о нас. Но я не думаю, что они, скорее всего, предпримут открытые действия против нас, по крайней мере, ещё месяц или два. Так что у тебя будет немного времени, когда ты доберёшься до Ледникового Сердца. Используй его, Жасин. — Руки на его плечах встряхнули его с сильным, нежным акцентом. — Используй его. Продумай свой план, насколько сможешь, а потом исчезни.

Кахнир открыл рот, чтобы возразить, но обнаружил, что Уилсинн снова трясёт его.

— Ты ничего не сможешь здесь сделать, даже если останешься, — сказал ему викарий. — Всё, что ты можешь сделать, это умереть вместе с остальными нами. Я знаю, что ты готов сделать это, Жасин, но я думаю, что у Бога на уме для тебя есть нечто большее, чем мученичество. Как бы мне ни было неприятно это признавать, я пришёл к выводу, что «Церковь Черис» стала нашей единственной истинной надеждой. Ну, не конкретно нашей, так как я не вижу, что Стейнейр или Кайлеб могли бы сделать, чтобы спасти Круг, даже если бы они знали о нашем затруднительном положении. Но нашей единственной надеждой на то, что мы вообще намеревались сделать. Гниль слишком широко разрослась здесь, в Храме. Клинтан и Трайнейр — особенно Клинтан — слишком развращены. Они активно стремятся поддерживать то самое зло, которое превращает Мать-Церковь в мерзость, и если у нас когда-либо действительно была хоть какая-то надежда остановить их, то сейчас мы её потеряли. Нам не хватило времени. Так что единственная надежда, которую я вижу — то, что черисийцы преуспеют в поединке с ними. Что пример Черис извне будет толкать реформы изнутри. Я не могу сказать, что это в конечном счёте означает для всеобщности Матери-Церкви, но я пришёл к выводу, что намного важнее, чтобы она была Божьей Церковью, даже будь она разбита на сколь угодно частей, чем чтобы она оставалась единым целым, порабощённым силами Тьмы.

Кахнир видел боль в глазах Уилсинна, понял горечь этого признания. И в этом признании он понял, что Уилсинн пришёл, чтобы говорить и за него так же. Сама его душа содрогнулась при мысли о расколе, кошмаре религиозной борьбы — огромном просторе для доктринальных ошибок, которые должны охватить мир, если Мать-Церковь распадётся на конкурирующие секты. И всё же даже это было предпочтительнее, чем наблюдать, как Божья Церковь всё глубже и глубже погружается в коррупцию, ибо это была худшая и самая тёмная «доктринальная ошибка», которую мог только вообразить Жасин Кахнир.

И всё же, несмотря на то, что он понял про себя, что неохотно согласился с анализом Уилсинна, и даже несмотря на то, что он полностью разделял настойчивость Уилсинна, он понятия не имел, как ему в конце концов ухитрится спастись от Инквизиции. Правда, в Ледниковом Сердце, у него, скорее всего, было бы как минимум немного больше шансов на это, чем в самом Храме, но именно, что немного.

Он был уверен, что отец Брайан Тигман, интендант Ледникового Сердца, был, по крайней мере, в общем осведомлён о подозрениях Клинтана. Интендант, как и все другие интенданты, был назначен в Ледниковое Сердце Управлением Инквизиции, и, также как и все остальные интенданты, он был членом Ордена Шуляра. Он также был холодным, агрессивно настроенным сторонником дисциплины. Кахнир несколько раз пытался заменить его, и каждый раз его просьба отклонялась. Это было, мягко говоря, необычно и свидетельствовало о заинтересованности Инквизиции на очень высоком уровне в том, чтобы оставить Тигмана на его месте, и всё это означало, что у Кахнира не было сомнений в том, кому принадлежит лояльность «его» интенданта. И всё же, к сожалению, Тигман был не самым ловким агентом, которого мог выбрать Клинтан. Возможно, Великий Инквизитор посчитал, что достаточная самоотверженность заменит определённый недостаток утончённости? Или он решил, что для того, чтобы присматривать за явно помешанным «эксцентриком» вроде Кахнира, потребуется лишь умеренная степень компетентности? Какова бы ни была логика, Тигман в последнее время очень плохо справлялся с тем, чтобы скрывать подозрение, с которым он относился к своему номинальному начальнику. Он был намного внимательнее, чем обычно, постоянно обращался архиепископу, советовался с ним, убеждался, что у него нет неожиданных требований или задач для своего верного интенданта. Что касается способов присматривать за кем-то, то это было примерно так же незаметно, как бросить булыжник в окно. Что, к сожалению, не делало этот способ менее эффективным.

Хуже того, такая техника грубой силы многое говорила Кахниру. Она говорила ему о том, что Клинтан был уверен, что архиепископ находится у него под каблуком и может быть схвачен в любой момент. Она означала, что Тигман будет настороже в отношении любых мер, которые может предпринять Кахнир, а Тейрис был достаточно маленьким городом, чтобы интенданту и Инквизиции было нетрудно следить за его действиями. Так что у него не было абсолютно никакого представления о том, что он собирается делать после того, как достигнет своего архиепископства, даже первого слабого проблеска плана.

Всё это было одной из причин, по которой он был так удивлён, когда прибыл сюда и обнаружил, что, по-видимому, он был не единственным, кто подумал об этом.

Сейчас он снова сунул руку во внутренний карман сутаны и вытащил письмо.

Он не знал, кто его отправил, и не узнал почерк. Он предположил, что вполне возможно, оно было отправлено ему по приказу Клинтана как средство, способное спровоцировать его на ложный шаг, дабы помочь оправдать его собственный арест, когда придёт время, но это казалось маловероятным. Степень тонкости, которую подразумевала такая стратегия, выходила далеко за рамки всего, что Клинтан или Инквизиция когда-либо прежде тратили на него.

Кроме того, Великому Инквизитору не было необходимости выдумывать или провоцировать какие-либо самообвиняющие действия со стороны Кахнира. У него были полномочия приказать арестовать Кахнира, когда бы он ни захотел, и он всегда мог рассчитывать на мастерство и энергию своих инквизиторов, чтобы представить любые «доказательства», которые, по его мнению, ему требовались. Учитывая это и учитывая презрение, с которым он так явно относился к Кахниру, расставлять какую-то сложную, тонкую ловушку было бы совершенно не в его характере.

Что оставляло маловразумительный вопрос о том, кто ещё мог отправить это письмо.

Он был уверен, что это не от Уилсинна. Во-первых, потому, что письмо ждало его здесь, когда он прибыл. Если бы Уилсинн захотел сообщить ему его содержание, он мог бы просто поговорить с ним с глазу на глаз, напрямую, без защитной уклончивости письма, прежде чем он покинул Зион. Во-вторых, если бы Уилсинн по какой-то причине действительно отправил его после того, как Кахнир покинул Зион, он отправил бы его зашифрованным и не потратил бы так много времени на то, чтобы говорить загадками.

Потому Кахнир развернул его, и его глаза сузились, когда он ещё раз перечитал страницу.

{i}Ваше Высокопреосвященство, я понимаю, что в настоящее время у вас есть причины для беспокойства, и я понимаю от общего друга, почему это так. Я также понимаю, что вы понятия не имеете, кто я такой, и я бы не стал винить вас, если бы вы немедленно просто сожгли это письмо. На самом деле, сжечь его вполне может быть для вас лучшим выбором, хотя мне хотелось бы думать, что сначала вы прочтёте его полностью. Но наш общий друг поделился со мной своими опасениями. Я верю, что он был готов сделать это, потому что я, можно сказать, никогда не входил в его ближайшее окружение. Тем не менее, я осведомлён о ваших надеждах и чаяниях… и о ваших нынешних трудностях. Возможно, я смогу оказать некоторую помощь в преодолении этих трудностей.{i}

{i}Я беру на себя смелость предложить несколько альтернатив. Степень, в которой любая из них может быть применима, конечно, будет зависеть от многих факторов, которые я не могу должным образом оценить в настоящее время с такого расстояния. А тот факт, что я не могу дать вам обратного адреса, лишит вас возможности сообщить мне, какие из предложенных мной альтернатив, если они вообще имеются, покажутся вам наиболее приемлемыми.{i}

{i}Из-за этого я также взял на себя смелость сделать несколько определённых распоряжений. Критический момент, Ваше Высокопреосвященство, заключается в том, что любые успешные планы поездок, потребуют с вашей стороны, чтобы вы находились в одном из трёх мест в течение определённого периода времени. Если вы сумеете добраться до одного из этих мест в нужное время, я верю, что вы найдёте там дружеское лицо, ожидающее вас. То, как именно всё может развиваться дальше — это больше, чем я осмеливаюсь писать в настоящее время. В этом мы можем уповать только на Бога. Кто-то может сказать, что это кажется бесполезным доверием, учитывая тьму, с которой вы — и все мы — я полагаю, сталкиваемся. И всё же, несмотря на эту нынешнюю Тьму, всегда есть гораздо больший Свет, готовый принять нас. Храня его в наших сердцах, как можем мы не рисковать небольшой потерей в этом мире, если это должно быть ценой того, что мы возьмёмся за работу, которую, как мы знаем, приготовил для нас Господь?{i}

В письме не было второй или третьей страницы. Или, скорее, там больше не было ни второй, ни третьей страницы. По крайней мере, Кахнир проникся советом своего таинственного корреспондента насчёт этого. Но он сохранил первую страницу. Это был его талисман. Более того, это был физический аватар надежды. Надежды, этого самого хрупкого и самого замечательного из товаров. Если автор этого письма написал правду — а, несмотря на добросовестное усилие оставаться скептиком, Кахнир верил, что так оно и было — то в Божьем мире всё ещё оставались люди, готовые действовать так, как, по их мнению, Он хотел, чтобы они поступали. Всё ещё готовые взяться за эту задачу, даже зная, что с ними может сделать Клинтан и извращённая сила Инквизиции.

Вот почему он хранил этот единственный листок бумаги, написанный неизвестной рукой, и почему носил его в кармане сутаны, близко к сердцу. Потому что он напомнил ему, вернул ему надежду, что Свет сильнее Тьмы. И причина, по которой Свет был сильнее, заключалась в том, что он обитал в человеческом сердце, в человеческой душе и в человеческой готовности рискнуть всем, чтобы поступить правильно.

«И пока проблеск этой готовности горит хоть в одном сердце, освещает одну душу, Тьма не может победить», — ещё раз подумал Жасин Кахнир, складывая этот единственный бесценный лист и почти благоговейно кладя его обратно в карман рядом со своим сердцем.

Февраль, 894-й год Божий

I. Кабинет герцога Колмана, Город Йитрия, Залив Яраса, Деснерийская Империя

.I.

Кабинет герцога Колмана, Город Йитрия, Залив Яраса, Деснерийская Империя

— Проклятье!

Дейвин Бейрат, герцог Колман и старший советник императора Мариса IV по Флоту Деснерийской Империи, смял лист бумаги в комок и швырнул его в мусорную корзину. Аэродинамические качества импровизированного снаряда оставляли желать лучшего, и он приземлился на ковёр его кабинета, дважды подпрыгнул и закатился под книжный шкаф.

— Дерьмо, — с отвращением пробормотал герцог, затем откинулся на спинку стула за своим столом и сердито посмотрел на человека, сидящего в кресле перед ним.

Его гость — сэр Арвин Халтар, барон Ярас — был невысоким, плотного телосложения мужчиной с каштановыми волосами, поседевшими на висках. В отличие от более высокого, седовласого Колмана, у него была пышная борода, а не аккуратно подстриженные усы, как у герцога. Кроме того, он был более чем на десять лет моложе, с гораздо более обветренным обликом.

И, что не особенно его утешало в данный момент, он был Адмирал-Генералом Флота Деснерийской Империи. Это было великолепно звучащее звание. К сожалению, это также была должность, на которой ни у одного деснерийца не было никакого предшествующего опыта, поскольку раньше в ней никогда не было необходимости. Деснерийский Флот никогда не был особенно «имперским» до недавних неприятностей между Королевством Черис и Рыцарями Храмовых Земель. На самом деле, он никогда не мог похвастаться более чем сорока кораблями в свои самые лучшие времена. Хуже того, этот несколько менее высокий уровень мощи был достигнут почти семьдесят лет назад; численность Флота на момент Битвы при Проливе Даркос составляла всего двенадцать кораблей, и все они были куплены где-то в другом месте, а не построены на какой-либо деснерийской верфи. Несмотря на великолепные гавани Залива Ярас, Деснейр никогда не был морской державой — особенно за последние примерно полтора столетия его соперничества с такой же ориентированной на сушу Республикой Сиддармарк.

Барон Ярас, однако, был чем-то странным для деснерийского дворянина. Он служил — достойно, если не сказать выдающимся образом — в Имперской Армии, как и ожидалось от любого высокопоставленного аристократа, но его семья была в торговле гораздо более активной, чем большинство родовитых деснерийцев. На самом деле, они были даже более активны, чем готовы были признаться большинству своих знатных родственников и коллег. Ярас, фактически, контролировал крупнейший торговый дом во всей Деснерийской Империи, и (какой бы сомнительной репутацией это ни было для настоящего дворянина) этот торговый дом владел флотом не менее чем из тридцати одного торгового галеона.

Вот так он и обнаружил себя назначенным командовать новорождённым флотом Императора Мариса.

«Конечно, — подумал он сейчас, старательно сохраняя бесстрастное выражение лица, — было бы лучше, если бы я когда-нибудь командовал боевым кораблём до того, как обнаружил, что командую всем проклятым Флотом! Или, если уж на то пошло, если бы нашёлся хоть один деснериец, который имел бы представление о том, как организовать флот».

— Его Величество будет не рад услышать это, Арвин, — сказал наконец Колман более спокойным тоном. — «И, — как подумал Ярас, — с монументальным преуменьшением».

— Я знаю, — сказал барон вслух. Несмотря на огромную пропасть между их титулами, Ярас, хотя и был простым бароном, был почти так же богат, как Колман. Он также был женат на двоюродной сестре Колмана, и это сочетание, к счастью, позволило ему говорить откровенно, что он теперь и сделал.

— С другой стороны, — продолжил он, — я вряд ли могу сказать, что удивлён. — Он пожал плечами. — Вейлар был неплохим человеком, но опыт командования галеоном у него был не больше, чем у любого другого из наших старших офицеров.

Колман фыркнул. Он не мог не согласиться с этим конкретным утверждением, хотя мог бы добавить, что ни у кого из их старших офицеров не было и особого опыта командования галерами. Что, учитывая очевидные различия между галерами и галеонами, не обязательно могло быть плохо. Он только хотел бы, чтобы он, как имперский советник, непосредственно отвечающий за строительство и управление новым императорским флотом, имел некоторое представление о том, в чём именно заключались эти различия.

— Это может быть правдой, — сказал теперь герцог. — Но когда Его Величество получит свою копию этого, — он ткнул указательным пальцем в направлении исчезнувшего бумажного шарика, — он придёт в ярость, и ты это знаешь. Хуже того, епископ-исполнитель Мартин сделает то же самое.

— Я знаю это, — согласился Ярас, — но, честно говоря, они должны были предвидеть это — или что-то подобное — когда решили отправить десятину морем. — Он с несчастным видом пожал плечами. — У меня было достаточно опыта в том, что случилось с моими собственными торговыми галеонами, чтобы знать, на что способны черисийские каперы и военно-морские крейсера.

— Но согласно этому, — палец Колмана снова ткнул в воздух, — один из их галеонов только что выбил дерьмо из двух наших. А нашими командовал тот, кого ты сам только что назвал «неплохим человеком». На самом деле, это был один из наших лучших людей.

— Именно это я пытался объяснить с самого начала, Дейвин, — сказал Ярас. — Морские сражения не похожи на сухопутные, и мы к ним просто не подготовлены. К тому времени, когда деснерийскому дворянину исполняется восемнадцать, у него есть хоть какое-то представление о том, как вести кавалерийскую атаку, а Армия имеет хорошо организованную структуру, по крайней мере, с некоторым опытом, снабжения кавалерии и пехоты в полевых условиях. Мы знаем, сколько времени потребуется, чтобы добраться из пункта А в пункт Б, мы представляем на сколько миль армия продвинется по каким дорогам и в какую погоду, сколько подков и гвоздей нам понадобится, какие повозок, сколько ветеринаров и кузнецов. Мы можем строить планы, основываясь на всём этом. Но сколько бочонков пороха нужно галеону? Сколько запасных снастей, парусины и лонжеронов? Если уж на то пошло, сколько времени потребуется галеону, чтобы доплыть из Гейры в Йитрию? Ну, это зависит от обстоятельств. Это зависит от того, насколько он быстр, насколько опытен его капитан, какая стоит погода… от кучи вещей, в которых ни один из офицеров Его Величества на самом деле не имеет никакого опыта.

Барон снова пожал плечами — не беспечно, но с некоторой беспомощностью.

— Когда мы думаем о том, чтобы победить Черис на море, мы говорим о сражении в войне какого-то другого рода, — сказал он. — Я был бы рад возможности встретиться с ними на суше, независимо от того, какие нелепые истории доносились до нас из Корисанда. Но на море мы никак не сможем сравниться с ними по опыту и подготовке, как они не могли бы сравниться с нами в кавалерийском ближнем бою. До тех пор, пока у нас не будет возможности накопить некоторый опыт, так оно и останется.

Колману снова удалось не выругаться, хотя это было нелегко. С другой стороны, одной из хороших черт Яраса (помимо того факта, что он был членом семьи) было то, что он был готов открыто высказывать своё мнение, по крайней мере, Колману. И он был прав. Честно говоря, герцог никогда не был слишком впечатлён военной доблестью своего шурина, но у Яраса был один из лучших мозгов Деснерийской Империи, когда дело доходило до управления всем, что имело отношение к торговле, судоходству или мануфактурам. Ну или, одним из лучших аристократических умов, когда дело доходило до решения подобных вопросов, но это было почти что одно и то же. В конце концов, было немыслимо, чтобы кто-то, кто не был аристократом, получил такие полномочия, какие требовались адмирал-генералу Флота.

Свидетельством присущей Колману гибкости ума был тот факт, что он даже смутно осознавал, что где-то в Деснейре мог быть какой-нибудь не-аристократ, обладающий бо́льшим опытом в этих вопросах, чем он или Ярас. Сама мысль об этом никогда бы не пришла в голову подавляющему большинству его собратьев-дворян, и даже Колману никогда не приходило в голову, что кто-то, кроме дворянина, должен занимать его или Яраса нынешние должности. Явной абсурдности такой идеи было бы достаточно, чтобы она вообще не пришла ему в голову. И если бы кто-нибудь другой предложил её, он бы немедленно отверг её, поскольку для этого теоретического офицера-простолюдина было бы невозможно осуществлять какую-либо эффективную власть над «подчинёнными», имеющими гораздо более высокое происхождение, чем он сам.

Но то, что у Яраса был, вероятно, лучший из доступных мозгов, когда дело доходило до проблем, связанных с созданием с нуля военно-морского флота, не обязательно означало, что он действительно справлялся с этой задачей. Если уж на то пошло, по оценке Колмана, с этой задачей возможно не справился бы и сам архангел Лангхорн!

— Я не спорю ни с чем из того, что ты только что сказал, Арвин, — сказал герцог через мгновение. — Во всяком случае, Лангхорн знает, что мы достаточно часто это обсуждали. И это не то, о чём мы не предупредили Его Величество и епископа-исполнителя. Но это всё равно не решит нашу проблему, когда император и епископ-исполнитель Мартин услышат об этом.