Это кто, скажите, проплывает по реке,это кто обычно проплывает по реке,пароходик беленький и две подводных лодки,и русалка в синем фильдеперсовом чулке,и корявый дым, что застревает в носоглотке,и поэт Некрасов в разноцветном пиджакеи обыкновенных гимнастерке и обмотках,как с весны угнали всех на торфоразработки,он пропал, а выплыл непосредственно в строке,а у самой пристани, куда к ней ни пристань,морщится воды мерсеризованная ткань,ищет, как прорваться сквозь молекулы причалаи начать с начала, чтоб носилась «Главпродрыба»над безвидной глыбой, над вселенной молодой,размечая в воздухе все то, что мы могли бы,все, что не могли бы, ни травою, ни рудой,лодки засыхают, засыпают на песке,ворох, их засыпавший – не листья и не лица,время передумало ветвиться и струитьсяи теперь роится на двоичном языке.«стану теплокровной, мутирую в панголина…»
стану теплокровной, мутирую в панголина, сделаюсьгероиней романа, это Адама творили из красной глины,а нас из планктона и океана, из густого питательногобульона, вот мы до сих пор по краям не вполнереальны, и большей частью – электронной, бессонной,сводимы к второй сигнальной.«Всё они врут – альмагесты, словари, альманахи…»
Всё они врут – альмагесты, словари, альманахи,чертят эпициклы, спрягают луну с прибоем:мир не стоит на китах и единственной черепахе —он держит их над собою.И когда тебе некуда собраться из праха,когда ты был живым на земле и в море — и значит погиб там,посмотри – наверху плывет зеленая черепаха,прекрасная, как Ра над Египтом.Светлый сетчатый панцирь на полуденном небосклоне —и бессмысленно лезть со свитком, мерой, трубой и чашей,ты уже идешь под Ней в своем эшелоне,паруса гудят под тобой колыбельной, нет, корабельной чащей.«Хмарь – озóрна, туча – óбла…»
Хмарь – озóрна, туча – óбла,с невысока бережкаромантическая воблапровожает морячка.Говорит ему: – Товарищ,не ходи куда-нибудь,тут со мною кашу сваришь,там тебе одних пожарищв рифму вывалят до самой мировой революции —ни поплыть, ни утонуть.Отвечал: – Мой друг любимый,ты питай, кого найдешь,в этой песне ходят мимо,пропадают ни за грош,существуй уют на свете,где не светят те и эти, эти их прожектора,я б с тобою на газете,я б с тобою до утра…А она: – Тебя подарятот морей и до тайги,но глаз мой воблый, глаз мой карийты у сердца сбереги,если здешняя природастанет твердой и немой,брось его в любую воду,уплыви на нем домой…Нотный стан мерцает скупо,весь объеден окоём,карий глаз плывет по супус бескозырочкой на нём.«Классика жанра – дома застыли в строю…»
Классика жанра – дома застыли в строю,небо струит приполярный свет,конь императора опирается на змею —лучших опор нет.По-за фасадами белая колея,мягкая рухлядь реки, приболотный хлам,что же со всем этим станет, когда змеяуползет по своим делам?«Вы представляете, эта лиса…»
Вы представляете, эта лисаходит с таким выраженьем лица,словно танцует,мимо сусека, печи и крыльца,Петрозаводска и Череповца,взятого всуе,школьный учебник, родимая речь,учат ее, где тебя подстеречь,за проходными,вот ее хвост обвивает завод,вот ее зуб твою тень достает,пробует имя,что ж ты любуешься, сыть, размазня,тот же учебник от первого дняучит угрюмо:где на три такта ложатся шаги,не разговаривай, сразу беги,петь? – и не думай,мимо, навылет, насквозь, наугад,все отдавая, чем воздух богат,легким наружу,кровь изменяя, и говор, и стать,чтобы уплыть, чтобы только не стать,тем, кто ей нужен,где эта школа и где этот дом,над Салехардом и ночью, и днемзябкая россыпь,а через небо глядит уголек:ты пожалеешь еще, колобок,что уберегся…«ходит Опанас небритый…»
ходит Опанас небритыйпо льду, по болоту,помещает трилобитовв слабые кислоты,до музею гонит тварейот хвощей и елок,он теперь не пролетарий,а палеонтолог,и теперь ему не надо —по вольной неволе —выбирать меж продотрядомили Гуляй-Полем,грает над окрестным гаемконгресс философский,вымер, вымер, ископаемГригорий Котовский,каменеет наше житоот края до края,чем посыпано-полито —спектрограф узнает,выдаст дату и причину,латинское имя,Опанас, ходи безвиннопромеж неживыми.Собирай свои склериты,выросты, хитины,пусть восстанут, неубиты,с гомельским раввином.«да что у вас здесь происходит…»
да что у вас здесь происходит,кричит капитан козырной,какая окалина бродитпод вашей неполной луной,в какие пасхальные далифилолог загнал броневик,какую Елену укралиэсер, офицер, биржевик,был мир согласован подлунныйв безумье, лице и числе,зачем же встречаю лакуны, лакуныв истории и на земле,мне маршалов даром не надо,кларнетов, кораллов, корон и мощей,но больше не помню я дома и садаи сверху не вижу ни дома, ни сада —и есть ли они вообще?корабль и с эфиром сражался,и в громоотводах трещал,но город в зрачках его не отражался,по радио не отвечал,и только кривой полководецзаметил, покинув насест,отстань, мировой инородец,лети себе в свой интертекст,в свои шестеренки, скрижали,согласье морей и минут,а здесь, если что-то украли —уже никогда не вернут.«Я царь земных царей, Ассаргаддон…»
Я царь земных царей, Ассаргаддон,он – царь земных морей, кархародон,я умираю, он не вымирает,неужто лучше приспособлен он?,пока в воде он царствами играети пожирает все, чем глаз пленен,тревожен мой непоправимый сон,в нем рыбья плоть стучит в ворота раяи требует – «Зачем он сотворен?,не этот полководец безотрадный,а тот, продолговатый и прохладный,всплывающий, разрезав связь времен?»,Ответа нет, но там, где мокрый мраквдруг разразился гидрофонным гулом,гостеприимно белая акулаотозвалась «Мы оба просто так». Как в русской поэзии все не задается верлибр
И когда обстоятельства обретают настоящий романный размах,выселяя в статистику облака, истопника и историка,в городских лакунах, в щелях между плитами и, конечно, в уцелевших домахпоселяются совы, лисицы и силлабо-тоника.Чем держать, кроме рифмы и ритма, какой верлибр, если главный параметр – плотность дыханья на декалитр уступает пермскому, если помнить, кто ты, слишком тяжелый труд, и огонь сохраняют, чередуя кремень и трут – или сено-солому? несвободный стих, млекопитающая шпана, наделен весельем и звонким разумом грызуна – паразит, прохиндей, подхалим, под любою крышей проживает, свинец перемалывая на медь, потому что обмен веществ, потому что петь – это значит выжить.А потом, когда слово снова стоит на самом себесловно лист в траве,никакому Иванушке не пройти,как туман над рекой,не тускнея, не рассыпаясь, не каменея,ты читаешь в газете – или в небе – или в сети:«Император встает из гроба в девять вечера по Москве…»то есть, в пять утра по Сиднею…и смыкаешь рифму как раковину над строкой,отсекая все, что за нею.«А у нас на стенке глаз – а у вас?»
А у нас на стенке глаз – а у вас?А у нас Мицар погас – а у вас?А у нас тут Мэри Шелли биоэтику вела,мы на ней собаку съелии теперь на самом делеможем и при артобстрелеотличать добро от зла.А у нас как раз идет – а у вас?А у нас наоборот – а у вас?А у нас вокруг живыхбольше, чем в сороковых,но каких-то малокровныхи совсем нестроевых.А у нас клубится дым,надлюдим, неуловим,мы не видим, что за дымом,и не слышим, что под ним,только шорох – мимо, мимо…Снег проходит до угла,смерть проходит до угла —обманулась, промахнулась, не застала, не смогла,как вы утром говорили – отличать добро от зла?Сами знаем, мимо, мимо,все что было объяснимо,даже если тяжело —все равно заволокло.А у нас песок дымится белой пеной,море длится не бессонницей,а птицей, белой, парусной частицейсклона сада непрошедшейчасти лета обомшевшей оплющавшейвсеми усиками взявшей сохранившейзадержавшейкамень свет поверхность дня…Замолчите, сумасшедший,вы пугаете меня.«Разместиться во времени как в пространстве…»
Разместиться во времени как в пространстве —на холме, на базальтовом валуне,посреди степи – на тысячи лет пути.там ледники в парадном убранстве,там целакант на песчаном днеи монорельс везет приматов на водопой,и город растет, как все живое, потому что может расти,а море глушит его тепло шестигранной мокрой крупой.Пересечь черту и увидеть сны,как их смотрят с внутренней стороны,на дороге в Калининград стать вещью в себе,распластаться ящерицей на свету,на всю длину световой волны —и вести на красный сигналы до точки Б.Слышишь, милая, по дороге не говорис тем, чье небо – над головой, и закон – внутри. Бестиарий
…крокодилов же ихневмоны подстерегают, когда те, раскрыв пасти, греются на солнце; они вползают в раскрытые пасти крокодилов, перегрызают их внутренности и брюхо и опять выползают из трупов.
Cтрабон, «География» XVII.1.39 Разве это их-невмон? это наш-невмон,королевский зверь исторических подворотен,переведен, перемещен и неоценён,но в экосистеме по-прежнему стоит сотен.И когда крокодил похищает солнце с небесиль земная власть подгрызает столпы закона,фараонова мышь выходит боком от помойки наперерез —тут конец крокодилу и фараону.Ускользает обратно к мусорным бакам — Амон да пребудет с ней —процветать среди творений второй природы,потому что зачем поедать совершенно невинных ядовитых змей,если есть пищевые и теологические отходы?«Скажи, носитель языка, куда ты тащишь языка…»
Скажи, носитель языка, куда ты тащишь языкаи что ты хочешь знать?Я знать хочу наверняка, куда несет меня река,куда проснусь я вполглазка,когда придется спать.а языка несу затем, что сам я – безъязык и неми даже встречную ветлу мне не спросить – зачемона гуляет тут, светла,зачем листва и ток ствола,зачем она себя сплелаиз атомов и фонем.А так я облекаюсь в звук, движения воздуха и рук,распространяюсь весь вокруг,волна моя легка,а ты, куда, мой бедный друг, течешь без языка?«По-английски собрание ящериц называется…»
По-английски собрание ящериц называется не «парламентом», а «гостиной»,потому что ящерицы воспитаны и церемонныи, даже поедая друг друга, не швыряются грязью, песком и тиной,не портят газона.На стенах соборов ящерицы – воплощение всех пороков,особенно сластолюбия, стремленья к любому счастью,не знают единой истины и не считают сроков,при солнце крадут виноград и рыцарей, читают и спят во время ненастья,шуршат во всех маргиналиях, оплетая слова закона,нарушая границы текста, жизнь с аджикой мешая,потому при конце света ангелам и придется биться с драконом.дракон – это тоже ящерица. Просто очень большая.«Чьи там звуки режутся сквозь стекло…»
Чьи там звуки режутся сквозь стекло за недальней Тулой?ты-то думаешь: вот оно, полило, а оно – подуло,а оно не требует в жертву ни плотников, ни собак, не читает морали,просто скручивает твой насущный чердак по двойной спирали.Все, что там копилось – только себе, в обрез, на ночь капнуть под веки,наполняет воздухом пустые складки небес, населяет реки.А в сухую шкурку – лучше на улице не встречать, а особенно к ночи,забирается случайная саранча,расправляет лапки, слышит – «дождь». И стрекочет. Эрскин Чилдерс, незадолго до ноября
Люди – это те,у кого есть тень.А мою давно проглотил прибой —не с той волной и не с этой волной,она слышит, как ветер колышет ячмень,как звякает гильза на мостовой,как городам дают имена,остался – рычаг, приводной ремень,надежный, избыточный, неживой,способный выбрать точку опорыи увидеть – из моря встает страна,а потом лететь, как летит зола,выходить навстречу из‐за угла,не писать жене,не сниться во снеи стоять – привычно – в любой войнепо две стороны ствола.«Едет-едет ослик серый, в Кагул не доедет…»
Д. К.
Едет-едет ослик серый, в Кагул не доедет,внук раввина Заходера там водит медведя,недокормлен, многословен, не помня приличьяговорит на птичьей мове космополитичьей.Это что у нас за диво, зарево такое,по-над Прутом, над красивой, граничной рекою?не военный чет и нечет при дымной погоде,а английский летний вечер в русском переводе.Все, что спит по умолчанью в его поколеньи,оседает в примечанья, в звучанье, в значенье,в звонкий гул на дне колодца, весеннюю замять —дышит, в руки не дается, но не исчезает.Нет ни Соммы, ни Кагула, ни с нами, ни с вами,затянуло, утонуло, осело словамина обломки, на обмылки, на месяц двурогий —но вовсю орет вопилку ослик на дороге.«Рыба тиляпия почти не выходит из дома…»
Рыба тиляпия почти не выходит из дома:там есть, где добыть пищу и провести вечер,потому она и не сталкивается с пристипомой,разве случайно – и не здоровается при встрече.Но стоит покинуть объятья родного краяи очутиться в посмертных полях, ледяных и тесных,тут же окажется – где первая, там и вторая,объединены по качествам, что не были им известны.Так и лежат, кого-то напоминая.«Ночью, проснувшись, вылететь из окна…»
Ночью, проснувшись, вылететь из окнав чьи-то соцветья, неизвестные имена,в чьи-то созвездья, о которых только читатьв книжках для мальчиков с той стороны земли,с этой они не символ, а так – висятнад несиренью, будничными горстями.вылететь, посмотреть, а потом – назад.«Ветер гудит мотивчик нестроевой…»
Ветер гудит мотивчик нестроевойво все края круглого света,если трава вырастает над головой —это дурная примета.«Окрест стоит Наполеон, пришедший пешею колонной…»
Окрест стоит Наполеон, пришедший пешею колонной,над недожаренной Коломной он утверждает свой закон,но дальше, дальше ни ногой, поскольку текст давно известен,пристрастен, страстен, неуместен и декорирован пургой,цветет зима, горит зерно молочным, простите, морозным звоном урожаяи страусы из-под Можая бегут, и змеи заодно,круша прозрачную траву, меся дороги золотые…за исключением Батыя, никто не хочет брать Москву,а тот завяз как в молоке в нетях тринадцатого века,а не летит по твердым рекам на тройке и броневике,крутя оледененье вспять; а там, над атмосферным фронтом,уже приказ идет по ротам: отбой, реальность, можно спать.«Ходит закат наперерез, кошки меняют масть…»
Ходит закат наперерез, кошки меняют масть,мелкий жасмин лезет с небес на проезжую часть,небо горчит, в стекла стучит фикус глухонемой,хищный рояль бродит в ночи, подменяет гармонь,благоприятствующий пассат тащит птиц по воде,если ее не написать – музыки нет нигде.«все реки января открыты в январе…»
все реки января открыты в январе,не заперты слюдой от устья до истока,некрупный пеликан на пряничной заребелеет одинокона праздничном хребте чешуйчатой волны,несущей рыбий клин к большим водоворотам,все реки января внутри себя красны,богаты кислородом,железом, знанием, привычкой, зван, не зван,подхвачен на плаву конвейерною лентой,все реки января впадают в океани дальше на расчет, насквозь – до континента. Эмиграция: Pavo Linnaeus
Павлин прибывает в Австралию, самолетом, как все, в яйце проскакивает карантин,заселяется в вольер, принимает душ,в течение месяца сходит с ума от наблюдаемых небесных картини нехорошей походкой уходит в буш.Нет, не в джунгли, он теперь австралийский павлин, он выходит в буш.Годы спустя австралийский павлин скрипит во сне, не различает званий и лиц,не понимает, кто ему пища, кто – господин,он пожирает мышей и змей, нехорошо смотрит на лиси способен справиться с динго, если динго один.Да, динго умен и желает жить, и уступает дорогу, один на один.Австралийский павлин по-прежнему курообразен, но биология ему более не указ,и из своей середины нигде на таксономию он тоже плюёт,всем Линнеям назло,так что, обозрев все, что берет с земли его близорукий глаз,он тяжело становится на крыло,поднимается в небо, летит (со скоростью 16 километров в час) —и оттуда уже поёт.Отвратительно, надо сказать, поёт. Голос – единственное наследство, которое у него не прошло.«Вот эти, которые (предположительно) водят нас…»
Вот эти, которые (предположительно) водят нас попустыне, замешанной на меду, когда они говорят «делайраз», что они имеют в виду?Они думают, что счет есть приказ, что по цифрам идут,как по камням под водой, что логика уносит, как уноситприбой, впечатывает в здесь и сейчас?Но из «единицы» растет не «два», а дождь из лягушек,ботва, плотва, эпидемия, разъятое море и этотсклочник с его социальным заказом,и последовательность приводит на мокрое дно,а ее отсутствие – в броуновское окно, где возможновсе, но нечем выбрать волю и разум…Эти цифры и правила – ракурс, экзоскелет,способ выбрать дорогу, которой в пространственет, и дойти по ней во что-то, что кажетсяпредставимым – но наблюдаемый меняется какградусник в бочке с водой, а уж что сам этот градусникделает со средой – расскажите всем, кто бился(зачем‐то) о стены Иерусалима…Из какой сети, по какой шкале, на какой раскаленнойничьей земле есть возможность хотя бы твердосказать чет-нечет – и не увидеть сразу, как этот кодразвернется двойной спиралью и от щедрот породитневесть какой рай и какую нечисть?Но прежде, чем энтропия войдет в нас как в дом, чтобыдать ответ, прежде чем фотон осознает, что он погас,кто-то чихает и говорит «свет».И становится – раз.Часть четвертая
Кунсткамера
Дело всякой штуки —искренне храниться в камере всяких штук,не ложиться в руки,сквозь стекло являть пространство земных наук,не сдаваться яду,и снарядуне давать разделить себя на осколки, брызги, щепу,не растить оградыи не отзываться огненному столпу.На любом болотесохранять границы: жидкость, минерал, препарат, механизм, творенье, добро и зло,Дело всякой плоти —что бы ни случилось, посещать, смотреть сквозь стеклои уносить подкожно —иначе смоет, сотрет, бесследно сойдет на дно,место, где все возможно,где все надежно, сохранено и всегда равно… —но совершенно не все равно.«Погода нынче стоит все та же, что и позавчера…»
Погода нынче стоит все та же, что и позавчера,электричка висит над озером, выход на Китеж – вниз,что касается хищной нечисти, в подмосковные вечеравыживают только те, кого отобьет Гринпис.Потомки ящеротазовых динозавров держатся крыш, небо хранит их вид и отряд,потомки машин передвигаются группами — и только там, где провешен свет,и черная липкая тень, о которой ночью не говорят,спасается – углядев двуногий двурукий силуэт…опаздывающий на работу к восьми утра.«Встретил ночью, понял, что не к добру…»
Встретил ночью, понял, что не к добру,только треск в глазах, только шум в ушах,да из ценного имущества поутру —малярийное облако в Колтушах.Отрастил обратно руку, разум, уют,удержался в слове, в сознании, наяву,никогда не вспоминать, как ее зовут,потому что, если вспомню – я позову.«Над желтой косой по соседству…»
Над желтой косой по соседству, лиманом, клочком камыша,трубит многокрылый.старинное средство – отплакать и дальше дышатьсейчас не по силам.Под черной водою, взметнувшейся из рукава,чей остров, чей остов?Единственный способ – забрать, переплавить в слова,сейчас не по росту.Но барабаном внутри на морском дне,не замолкая, не отступая, катится ритм:речь-которая-я принадлежит мне,не взламывается извне, не отчуждаема, не горит.Когда-нибудь рыба, поймав световое окно,шагнет на песчаную сушу…Какой можно фрейлехс, пока не раскрылось оно, покуда темно?пожалуй, «Катюшу».Но раз-два-три – абрикос, танцплощадка, вальс мимо нот – два-три, повтори,грохочет воздух, обваливается звезда,та… какая там Атлантида, тот дачный пригород, что есть у меня внутри,занимает все у меня внутри,выдохнуть не дает у меня внутри,никуда не уйдет,не закончится никогда.«Среду, в которой гляжу, живу…»
И без меня обратный скорый-скорый поезд…
Среду, в которой гляжу, живу,понимаю правильно не всегда.Вот грустная песня – вошел в траву,а это, оказывается, вода.Встает, оплетает – пропал чудаки поезд ушел без него вообще,в эти травы дважды нельзя никакпотому что водохранилище…А дальше, наверное, он плыветпод серебристой толстой рекой,цепной карась на него клюет,соседка снизу машет клюкой,над лебедою, над слободойна низких частотах рыбы поют,необходимость дышать водой —не тягостней прочих в этом краю.Гудок за спиной вздохнул, погасв том мире, где железо, земля…Хорошая песня, совсем про нас,подумаешь, жабрами шевеля.«Не ходи в подворотню, друг, там живет портвейн…»
Не ходи в подворотню, друг, там живет портвейн,неизбежный как Лорелей, широкий как Рейн,проникающий в толщу вен черенками рук,забирающий взамен только твой испуг…Потому что там, где жадные устьица теребят железистую траву,только страх, только черный страх удерживает тебя на плавуот желанья вместить в себя вещество, и не мерзнуть по городу одному…не дыши его, не впускай его, не гляди к нему,где средь кафельных плит, между глазных орбитне звезда, белый аист с тремя семерками говорит,о футболе, рыбе, семье, о прибытке, что за гаражами принес прибой,и о новом пустом жилье, когда-то бывшем тобой.«Плохо быть иностранцем, замерзшим среди нигде…»
Плохо быть иностранцем, замерзшим среди нигде,постояльцем-непостоянцем, итальянцем в Орде,встречать пустые рассветы, возмущаясь в уме —зачем холмы, если нету города на холме?Больше ханства, тиранства, кровоядства, дождей, вождейраздражаясь пространству, совершенно обнаглевшему без людей.Ну какое же Слово донесешь поперек движения планет,если видишь – корова… и на три перехода живого нет.И потом в разговоре споткнешься в монгольском и вырулишь на родном:это просто море – эта вздорная суша когда-то служила дном,волны идут как войны, по склонам легко прочитать слои.Дальше ехать спокойно – море не выдает своих.«Когда на скатах крыш…»
Когда на скатах крышне отыскать ни кошки, ни собаки,когда на кухне мышьобсушивает феном перепонки,когда сухой тростникпо воздуху не расставляет знаки,поскольку мокр тростник,не мыслит и противится возгонке,включаешь новости и слышишь мокрую ложь —в Сиднее дождь.Потому что это – не дождь.Та сплошная вода, что с небес до земли располагается здесь,не идет никуда, она просто есть,и в любом огороде из-под материковых глыбна поверхность выходят остатки хлебов и рыб,восстает росток познанья добра и злаи глядит на поток с обеих сторон стекла.Острый радужный рай прорезает точное время и крышу в твоем дому…Пять часов. Значит – ставим чай.Потому что чай.Потому. О дьяволе и синем ките
Он всегда был вором и плагиатором — даже более, чем тираном,как сорока – любую мелочь, чужой законченный труд…В ту субботу евреи пишут: мол, Бог играет с левиафаном.Сначала глазам не поверил, потом проверил – не врут.Обтянутый синевою, облитый плотью земною,счастливые тридцать метров, бесконечные, словно во сне,и эту массу покоя Он подманивает луною —и кит взлетает к луне.Огромный, в подзвездной выси, силой хвоста и мыслилетящий, в брызгах и искрахсносящий небесный лёд,его предок был мной написан, от хвоста до конца вибриссы.Земноводный, похож на крысу…А этот еще и поёт.«Лес как лошадь хрипит…»
Лес как лошадь хрипит,дымный шарф догоняет красный солнечный шар,а ехидна спит,над ехидной происходит лесной пожар.Когда стихийное бедствиепоражает эвкалипты, папоротники, всадников и стрекоз,Она оценивает последствия,закапывается в грунт и впадает в анабиоз.Потом тычется на пожарище бестолково,без иголок, кутаясь в лиственное тряпьё,и, не говоря никому никакого слова,ест выживших муравьёв.Муравьи не любят её.Так что, скользя прозрачной тропой пожарной,там, где слои на слои на слои легли,лучше смотри по сторонам, мой плацентарный,мало ли что может проснуться из-под земли.«И тут приходят атребаты…»
И тут приходят атребаты, их колдовские атрибутыдураковаты, мелковаты, расходуются за минуты,но убегает всяк двуногий, завидев эти космы, пасмы —они и нравственно нестроги, и многочисленны ужасно.От Будапешта мчатся гунны в объятия родного края,тут радоваться бы разумно – но гляньте, от кого сбегают:квазирептильные творенья настолько обхожденьем грубы,что вызывают несваренье у здешних тигров саблезубых.Ледник вползает и сползает, стирая контуры Европы.из наших только цезарь знает, что делать с этим хронотопом,он ловит смысл в потоках шума, на карте устраняет пятна —конечно, Цезарь тоже умер, но с ним хотя бы все понятно:коль в мироздании нестройном все обратимо, поправимои мир живых воскрес послойно — кто им управит лучше Рима?Отстроимся веков на тридцать, пока предзимней вспышкой светас Центавра не стартует птица по направленью к Назарету.«Гоголь спалил с утра восемь новых страниц…»
Гоголь спалил с утра восемь новых страниц,на глубине Днепра – кладбище редких птиц,кладбище слов и рек, школа, журнал, кино,сплыло под шлюзы век, было изменено.В книге чужая мысль ловит свой дофамин,множит отзвук и след, вновь аппетит дразня.Что сохраняет смысл? То, что прочел камин.То, что увидит свет на языке огня.«Иона сказал: я промок и продрог…»
Иона сказал: я промок и продрог, мой аккадский хромает как мой иврит,и выгляжу я как полный пророк, которого проглотил кит.Но я-то сбежал от имен, времен, от приказа спасать, от стихий и сил,а кит себе плыл, фильтровал планктон, но господь пожелал – и он проглотил.И все эти три подводных дня — где тишина? кому пустота? —бог стоял поперек глотки у меня, а я, соответственно, у кита.И когда посреди межреберной тьмы я кивнул и ответил: пойду, готов,я жалел не вас, о дети чумы, а ваши деревья, ослов, котов,которым собой творить чудеса в очередной беспощадный раз,когда вас опять полезут спасать – как же оставить вас?Китовым фонтаном, струей дождя в город входя как в сумрачный лес…Давайте попробуем без чудес. Однажды сделаем без чудес.«А царица сына, представляете, родила…»
А царица сына, представляете, родилав понедельник, в полночь тринадцатого числа,тут и иноземцу можно бы догадаться,что вот этот подменыш, подсказанец, лишний ротдаже в качестве жертвы не подойдётдля строительства наций.Ну убили, конечно, и няньку, и всех подряд,все равно случились и смута, и мор, и мглад…там и без царицы лёд был отменно тонок.Ведь и снега не было, и по весне лило,и под горлом ненависть как расколотое стекло,и одних похоронок……Но уж как-то иначе оно бы произошло,каб не тот ребенок.«В этом мире есть генетта, она живёт…»
В этом мире есть генетта, она живёт,спит, хвостом накрывшись, как генетте удобно,не тревожит разве что крупный и мелкий рогатый скот,остальное (включая фрукты и кур) – съедобно.В атмосфере – лёд, облаков сплошной перелёт,затонувший город просто не выдал света,смотришь – есть генетта, она живёт.И живёшь как генетта.«Не подчинён приказам и не отвечает ни на один вопрос…»
Не подчинён приказам и не отвечает ни на один вопросинопланетный разум, без объявленья войны вселившийся в пылесос.Заново перебрав, отправляем его по квартире в путь круговой —ясно же, что мигрант, и скорее политический, чем трудовой.Всякие апатриды, пьющие по ночам особенно черный зеленый чай,(тоже) вымрут от злой планиды, от злой обиды не внидут в рай.Там, где Гагарин не был, где Слово частицами шевелит,будут летать по небу и разговаривать как Лилит —складывать предложенья из притяженья и всего, что уносит свет,воплощаться в движенья, вселяться в то, чего еще нет.То, что мурлычешь себе под нос, опираясь на гул и рокот уборки, прибор, прибой,это не бунтующий пылесос, это звезда говорит — пока не с тобой.Ритм оседает словом, слова вступают в реакцию и вскипают рекой,ты уже заколдован – иль расколдован, по результатам разницы никакой —ведь из наземной зоны, из автохтона, тебе наощупь теперь искать сквозь пыльный петит,точку, в которой что-то (в которой кто-то) сдвинется с места и полетит.«Этот мир сотворен наповал…»
– Этот мир сотворен наповал —как узнать, кто его рисовал,составляя утесы,собирая снежинки в пургуДНК заплетая в дугу,чтоб создать утконоса?– Почему этот мастер планетне завел здесь приличный сюжет,поскупился на пряжу,плоскость камбалы плотью одели дыхания не пожалел —оживить персонажа?– Почему эти тысячи летмы несем на себе этот бред?Ни войною, ни ласкойне добьешься у внешней среды —у железа, огня и воды —где тут строчка с подсказкой,чтоб наполнился смыслом сигнал,чтоб создатель вошел в сериал,чтоб от Рейна до раяхор гонял по орнаменту крышоперетту летучая мышьнад простором Китая. Памяти Кузмина
Он встретил сфинкса летом, случайно, над или под Невойи перспектива быть стремительно съеденным на плавуоказала огромное влияние на него,привила привычку к точности и летучему щегольству.Потому что страсти наших властей оставляют слишком широкий след,подвернуться гуртом под колесо – небольшая честь.не то – египетская тварь, которой тысячи лет,тут кто ни выживи после встречи — шанс на долгую память есть.Ну а сфинкс и в прошлом людей не ел, и в тот раз не имел в виду,он большую рыбу ловил в Неве, не смотрел, кто там и где,но если спросить – что было в том году,припомнит скользкую ткань воды и чью-то тень на воде,а затем увидит, проваливаясь с головой, ряд верных примет,указывающих тому, кто свой, кто живой дорогу на Уасет…И домой полетит отсюда, домой, домой.«Лучше ешь черешню и не говори с людьми…»
…it’ll produce the most moving music.
Лучше ешь черешню и не говори с людьмии уж точно здешних музычкой не дразни —здесь еще в тридцатых, а также в сороковыхобучились ребята работать на духовых.Переспевшей местью по глотку налитый плод,ты ведь тоже местный, ты знаешь все наперед,где паром на Лете, где в пьесу закралась ложь,кто хозяин флейте, которую ты убьешь.«Когда спустились все, кто ползает…»
Ужа ужалила ужица…
Когда спустились все, кто ползает,сюда, в подзвездную нору,он взял свой яд – но не используетиз общей склонности к добру,из неприязни к кашеварящим,вменившим нам обмен веществ,и черной жалости к товарищам,включая всех, кого он ест,и тех, оплавленных, ограбленных,не помнящих сего числа,кому без посторонней яблонидобра не отличить от зла…Пока скользит через прогалинуползучей волей ремесла,еще погибель не ужалила,а только жимолость цвела.«Нам бы хватило железа, золота и бетона…»
Нам бы хватило железа, золота и бетона,откуда ладьи, архаика? Причины просты.В начале той самой войны Аид катился назад,поэтому в среднем течении Ахеронавзорваны все мосты.Мы тогда отбились, отстроились после визита.разве что Флегетону так и не дан отбой.Теперь пылает для красоты —всем нравится черный огонь на полнеба, мы-тоне воюем между собой.Заняты. Нам работы хватит до конца света:молекулы, фотосинтез, движенья карандаша —всё мы, и воздух, и сон,когда совсем устаешь, вспоминаешь — тут за углом течет целая Лета.Выпьешь глоток – и снова можно дышать.Войну она не смывает, не может, сама боитсятого, что ломилось на нас сквозь щели часов и дней…С кем воевали тогда? От кого держим границу?С живыми.В этих краях нет никого страшней. Фотограф
