Там по-прежнему по улице штормовойчеловек гуляет с пылающей головой,от него на пари прикуривает шпана —не портовая, те знают цену огню —на него до сих пор заглядывается она,та чей свет не храню, та чей след не храню,не ее двоичный код творит мои облака,и ракушки мои – с другого материка.Там по-прежнему читаются проводас воробьями, рассаженными под фокстрот,там отсутствуют все прочие перелетные города,ибо город – один, и от его щедротподъедаются рыба, птица, трамвай, платани фонтан – и больше нигде.Там по-прежнему язык, любому чужой, родной,не по чину аналитичен, скрещен с волной,от количества вводных слов в морях заводятся островаи глаголы текут до протерозойских руд,разъедают железо, размалывают жернова,призывать их к Розенталю – напрасный труд,и она говорит ледяной водой, говорит воде,и вода прирастает к розе и резедеи к траве, вцепившейся в склоны, в теченье лет,но и той за экватор надежного хода нет,под водой, на пляжах, на стыках бетонных плит,мне рубашку вяжет, затонувшее отчество шевелит,там…«Вдоль по улице метелица плывет…»
Вдоль по улице метелица плывет —это числа покидают небосвод,это числа составляют кружева,слой за слоем, белизною наносной,ожидая, что воротятся слова,как обычно – восстановятся весной,посмотри, вчерашний нерест залатали квартиру, и колодец, и квартал,слой за слоем, кроме дыма на трубе,город – множество, подобное себе,в небе ходит грозовой водоворот,это числа подпирают небосвод,это числа повторяют небосвод,потому что основного – не нашли,собирают мир наощупь, напролетоставляя единицы и нули,чтоб весной художник, глядя на залив,лужи, зонтики, трамваев тяжкий бег,и не вспомнил, как стирал лицо земли,где под снегом и под снегом – только снег.«Киселем она поит и огнем палит…»
Киселем она поит и огнем палит,отбирает уязвимость (и память) на шесть седьмых,летом эту реку найдет любой Гераклит —сколько там той зимы.Переплыть, полежать в отложениях меловых,прогореть в котле, уснуть затычкой в щели,и однажды проснуться с другой стороны травы —сколько там той земли.Все равно уложится в ритм хвостатый раскат комет,расписной сюжет, закрученный щегольски,от большого взрыва – до метро и дальше наверх — на все миллиарды лет —сколько там той строки.«Загнали случайное существо в ядовитое вещество…»
Загнали случайное существо в ядовитое вещество,согласия не спрашивали – перебьется, еще чего.И каждый примерно футбольный тайм (равный нашим четырёмстам)заглядывали, справлялись – как они там?А потом отвлеклись, не до того, не вспомнили, даже когда из углаподплыло невидимое вещество, разъедающее дотла.И вошедший следом распахнул рот и сказал: я пошел, с дороги вcем напишу,а этот со мной – его зовут кислород. Что я делаю им? Дышу.«Всадник глядит в зенит, качается колыбель…»
Всадник глядит в зенит, качается колыбель,небо в воде стоит ниже нижних земель,дальше – солдат, закат, равнина, облако, колесо —взгляд сохраняет всё.Теперь ни стран, ни границ, ни облаков, ни сёл,ни ловушек, ни птиц там, где Брейгель прошел,даже полет стрелы, повторивший речной извив,свернут и сдан в архив.Весь в снегу и песке, упакован в пределы сна,ты висишь на доске и за тобой – стена,а сквозь нее, в окне, кто-то, одетый в тень, лепит когда и где,заново, каждый день.Всадник войдет в ручей и удивится – жив.«А там, где горе торчит как кость…»
А там, где горе торчит как костьи никто не будет спасен,из беды встает огромный лососьпо имени Соломон.Его чешуя над порогом горит,разрезая время как нож,и всему недолжному говорит«Ты сейчас у меня пройдешь.»Посмотри, эта нитка в рыжей руде —его инверсивный след,он в нашей крови как рыба в водевсе эти тысячи лет.А что небо колом и земля в дугу —так на все есть место, прием и край,и рыбак на каменном берегукивает ему – играй.Часть вторая
«Тут грядет такая война миров, что на пушки от страха…»
Тут грядет такая война миров, что на пушки от страхапереплавили сковородки, грабли и зеркала,а во сне всем является зеленая черепаха,и мало что сама – здоровущая обнаглевшая черепаха,так еще слонов навела,и они лабают сказочный джаз, прямо так, в полете,им плевать, что звуки в вакууме без Лукаса не слышны —это еще кому они не слышны? —и сообщают – вы скажите вашим крылатым ракетам, артиллерии и пехоте,наше кабаре находится прямо здесь, на обороте, в наобороте,и пока мы играем, вы все равно никогда не умрете,так что лучше сгребайте, смотрите, пеките свои блины.– Это вражеская черепаха, – сообщает командование,– Потанцуем, командование? – отзывается черепаха,а саксохобот гоняет кривую по границе желания и понимания,ни судного дня, ни огня, ни озера, ни госпраха,а просто зеленая че-че-ре-ре-диез и обязательно – пахаговорит – покатай меня.«За второй звездой от большого универмага…»
За второй звездой от большого универмага,на окраине нашего рукаваосторожная моль сидит в шкафу и пожирает бумагу,избегая тех участков, где есть слова.Она знает, что текст все равно изойдет до трухипод воздействием производительных сил,она не читает стихи —но не любит чернил.Целлюлоза организмом принимается благосклонно,есть еще две папки, какой-никакой резерв,но проблема в том, что смысл, в отсутствие фона,поступает прямо на нерв —и моль, тяжело дыша, тащит кружево в сканер,укладывает, наваливается на кнопку, давай, пошел,будем жить,я с едой, ты с компьютерными – и газовыми – облаками —всем хорошо.«Просыпаясь не с той стороны земли…»
Просыпаясь не с той стороны земли,не на той плите, над/под не той плитой —эмигранты вечно путают предлоги и падежи —в бесконечном/ой? прозрачном/ой? (ну, вот опять) Л/лете,совершенно не помня, куда рослиэти корни и кроны, прибой, привой,но огонь, как прежде, съедает г(л)аз,но как солнце полощется медный тази варенье – асфодели, яблоки, миражи —все равно (не считая пенки от него же) вкуснее всего на свете.«Когда старый приятель вломился к Лазарю…»
Когда старый приятель вломился к Лазарюи вытащил обратно на свет,это не критика чистого разума,не сбой в движенье планет,не предвестье последующих ламентацийи оваций на тысячи лет –просто он пришел повидаться,а хозяина дома нет.И это достаточный повод для чуда,для скандала, для рваного полотна —сиротливая глиняная посуда,избыток невыпитого вина.Порядок вещей гуляет снаружиот Иерусалима до самой луны,а в доме Марфа готовит ужин,потому что все голодны.А то, что потом говорили мистикио предтечах, символах и словах —предмет изучения медиевистики,разруха, царящая в головах.Не имеют цели и назначеньяоблака, сирень, перестук минут —и те, кто привычно подвержен тленью,иногда встают и идут. На полях
I
Такая строка, не замерзают чернила,такая политика, что рифмовать с чумой,такая любовь движет эти светила,что можно дойти в рай, но нельзя – домой.Кроме любви дело идет к ночи,каменный мост прижался брюхом к реке.И то, куда не дойти, меж орбит стрекочетна подворотном безудержном говорке.II «Земную жизнь пройдя…»
Мимо снежной корки, мимо плоти болотной,вдоль неровного края рвавозвращается жалость к траве и животным,восстанавливаются слова.Сочинить предложенье, в него проснуться —в балке у сухой реки,и понять: во Флоренцию можно вернуться,дожив до конца строки.III
Что он пишет, что он звенит на одной струне,что он строит – со всеми законами не в ладу,безнадежный фраер в политике и войне,безупречный стилист в аду.И зачем ему этот лес во второй строке,этот лист полосатый, узнанный наперед?Никогда, сообщает птица на вражеском языке,никогда никто нигде не умрет.«Ящерица гаттерия обитает в одной норе…»
Ящерица гаттерия обитает в одной норес двумя птенцами буревестника, родители оба враги народа.Она давно не впадала в спячку, в том времени, что на дворе,у нее осталась одна отрада – литературные переводы.Птенцы разевают желтые клювы, пасть буржуйки уже темна,еда, дрова, прописка, жилплощадь, да и учиться им тоже надо.Ну а вокруг, что неудивительно, опять чума и война,а непосредственно в этом городе — чума, война и блокада.Допотопная шаркающая походка впору улицам — такая стоит пора,и опасность сверху можно узнать быстрей, чем подскажут и слух, и разум —в небо, туда, где аэростаты, зенитки, прожектора,ящерица гаттерия смотрит третьим, затылочным глазом.Щурится, не моргая, на прерывистый свет,расстояние до звезд все длинней, дорога странна, темна и пустынна.Гаттерия сегодня не вымрет – в столовой дали двойной обед,вполне приличное первое и кашу из казеина.Унесла домой и кормит птенцов, все записывает тщательно и всерьез,цены на хлеб, живых и мертвых, колебания мирового эфира,и только никак не может вспомнить — такой ли стоял по ночам мороз,в те дни, когда кузены гаттерии правили этим миром.«Фотография попадает в другое письмо…»
Фотография попадает в другое письмо,и застревает согнутым уголком.дальше тяготение пойдет работать само,совмещая шрифты и краски, заращивая пролом…И теперь, где ветер, и август, и фосфорический рай,абрикосы, погоня за срывающейся простыней,по рыбам, по звездам на батарею идет трамвай,обшит корабельной листовой броней.«Сначала волость превращается в полость…»
Сначала волость превращается в полость, потом зарастает, потом цветет,летает шмель, басовит и холост, гуляет гусеница, паук ведет годовой отчет,над красной Остией весна, а возможно осень,по этому климату не узнаешь – где мед, где яд,воздушным пропадом туда передачи носит, где море не высохло и стены еще стоят.Сначала пески изменяют русло,потом история входит между шестым и седьмым ребром,хороший дом не умеет рушиться сам,и даже когда разберут до костей, будет торчать, шевелить земляным бугром,возражать барочным торжественным небесам,по красной Остии – угадай стыки кварталов,привычную сетку: трубы, транспорт, жилье,мы здесь кирпич и асфальт, и запах металла, она глядит на нас, как мы на нее.Трудами города Афина опять крылата,в карманах гавани – возвращенные корабли,и нужно не знать, на что наткнется лопата на следующем движении вглубь земли.«Казалось бы, безграничен, устойчив, неопалим…»
Казалось бы, безграничен, устойчив, неопалим,но, кого ни спросишь – отсутствуют, чего ни хватишься – нету.Приходит Торквато Тассо как обычно в Иерусалим —а тот ушел к Магомету.По всей поверхности бродят развеселые гуляй-города,причиняя друг другу политику, беспамятство и увечье,Один Египет лежит примерно там, где всегда,но говорит не о том и на другом наречье.Археологи ломают головы, обнаружив мост или стык —параллельное развитие? Неизвестные катаклизмы?Потому что всех тех, кто помнит, что здесь был один материк,не отыскать ни в словарях, ни в письмах. Памяти Михаила Леоновича Гаспарова
Если ритма и смысла нет, все равно измерьте,все, что выпадет – ваше, можно в любой из днейнаписать работу «Столица как способ смерти»,долго жить, составляя библиографию к ней.Если бродят вокруг пожары и урожаи,уповая на грядущую благодать,если ход истории остановил трамваи,можно выстроить модель и публиковать.За спиной тяжелое ли, звонкое ли скаканье,чем раздатчица талончик ни отоварь,чем бы мир ни горел, чем бы ни пресеклось дыханье —зафиксировать, изучить и вставить в словарь.И конечно, сочетаясь с уличным свистом,сетевым лубком, граффити некочевым,подсчитать приметы перистых и слоистыхи частотность употребления кучевых.«что ты мямлишь жив ли нем ли…»
что ты мямлишь жив ли нем лида я знаю здесь провалкто-то ян не помню мемлингна заборе написали теперь ползут с заборагорода и господазлые ангельские хорычье-то зеркало в которомльвы и мокрая водана воде литой и плоскойзимний стражник от тоскинарисует окна босхаи не сохранит рукино зубастое из чадаозирая сей пейзажскажет нам сюда не надодля защиты вертоградакто живой найдите гадаотнимите карандаш«После толчка сегодня становится давнопрошедшим днем…»
После толчка сегодня становится давнопрошедшим днем,воздух и вода расслаиваются по шкале,неузнаваемы слова, невозвращаем – дом,воробей отворачивается от зерна, рассыпанного на прежней земле.Позади, на стыке чумных пластов, на сплетении дымных рекникогда ничему не взойти – ни злаку, ни знаку…Еще ничего не кончено, говорит человек.и приказывает атаку.«Где-то в сороковых, те, кто вышел и выжил…»
Не простит на дне морском.
Г. Иванов Где-то в сороковых, те, кто вышел и выжил,замечают, что глохнет черемуха, от Камчатки и до Парижа,Пахнет по-прежнему, привычно боль унимает,все еще разговаривает – но больше не понимает.Потом наступает конец войны, государства, воды и светаи, естественно, постановлением второреченского райсоветата недлинная улица, яма, подобие шрама —получает имя этого Мандельштама.Белый цветочный огонь любых небес достигает…Может прочесть название – но это не помогает.«Паровоз идет пополам с порошей…»
Паровоз идет пополам с порошей,над трубой отводное сиянье реет,абстракционист сидит и рисует лошадь,в четырех измерениях – как умеет,лошадь прижала уши, визжит сердито,говорит, что в этих координатах концов не сложит —и в какое болото опустит свои копыта,совершенно не знает, и автор не знает тоже,только помнит – нельзя добавить ни медь, ни хохот —тут же пойдут и ритм ледохода, и невский анапест поздний…те, кто войдет без стука, услышат цокот,странно подумать, что с ними случится после —где это после? полночь ведет комету линией краткой,красит волну в мандаринный цвет новогодний —Репин был прав: если однажды суметь нарисовать лошадку,далее получается что угодно.«Как над Бабьим Гаем, над мангровой кожурой…»
Как над Бабьим Гаем, над мангровой кожурой,над прозрачным Армянском, над Перекопом туманным,по цветущему морю держат серые пеликаны —золотой кильватерный строй,говорили – только глина, песок, зола,объясняли – сухая порча на поколенья,но скопилось глобальное потепленье —и вода пришла,среди водорослей дрожит, луну обучая ждатьна урартском, на хеттском и на латыни,а кому теперь внимает эта пустыня,не вам, поручикам, рассуждать. Прапорщик Евгений Шварц, кинотеатр «Сатурн», 1934
П. Б.
Слово ползет по границам сна,из праха в порох перетекая,а эта гражданская война,она не единственная такая.На экране мир по-загробному сер,пулемет молчит и смотрит героем.Поперек долины сомкнутым строем —комбинезоны ИВР.А сказочник на это глядитсорочьим взглядом, злым и нестарым,не убит под Екатеринодароми вообще нигде не убит.Слова текут, но тянут ко дну,гудят, горят подземные реки,пережить – и затосковать навеки —женщину, страну и войну.Он идет домой – варить волшебство —а в небе, кривом и неаккуратном,облака как титры плывут обратно,туда, где не кончилось ничего.«И пока во дворе варили асфальт, творили землю…»
И пока во дворе варили асфальт, творили землю из ничего,плавили режимные города, жаловались на усталость металла,мировая гармония говорила с миром через него,а потом перестала.Вышел из дома – через квартал старая липа еще жива,беглый трамвай делит минуты со всем возможным стараньем.Без гармонии, кажется, стали точней слова,ритм совместился с дыханьем.А дыханье вместило бензиновый и яблочный дым,розовое низкое небо, тоннель в бывшем овраге,и мировая гармония плыла за ним,удивляясь при каждом шаге.«Родиться в городе, где пролив огранен камнем…»
Родиться в городе, где пролив огранен камнем, словно строка,и лишь потом, у самого Кронборга, раскатывается вширь.Ходить в школу. Не ходить ни к принцу, ни в монастырь,ни замуж за дурака.Воевать на финской, потом смотреть, как в город входят войска,думать: принц Фортинбрас был куда умней,он-то знал, что здешние жители состоят из песка,из песка, соленой воды, камней и корней,он-то знал, куда дует ветер и откуда стелется дым,как сделать берег – своим.Поговорить с друзьями, три года валить поезда с мостов,приманивать на взрывчатку судоверфи и катера,наполнять водой десятки разъятых ртов,в один пасмурный сонный день умереть с утра.Не услышать, как на серой крутой волнедробится, зовет из морей колокольный звон,называться все так же – Офелией – в этой странене так уж много имен.«Не отдавать отчета – беспроигрышная игра…»
And that’s just what I am…
Не отдавать отчета – беспроигрышная игра,из хмельного болота искать пути до вчера,до первомайских кварталов, утренних городов,всех живых, неусталых, неистраченных до…Рельсы ржавеют и гнутся, осыпаются провода —оттуда можно вернуться только сюда.Так что – мимо сияющей ряски, туда, где пока жива,трава, отдавшая краски, приручающая словадля ремесла и отрады составлять по складам,И… I require no pardon for anything I have done.«Не сказать, чтоб в обиде…»
Н. И.
Не сказать, чтоб в обиде,но в большой тесноте уже несколько тысяч летпроживает в разобранном видегражданин по фамилии Когелет.Весь в клочках цитат, прерван на полуслове,он выходит в сад,лев с ягненком лежат в безвредном болиголове,облака горят,в дальних сферах большой оборот совершают числа,плавя звездное вещество…вот чего во вселенной не прибыло – это смысла,хоть на Млечном пути, хоть на Вишере, хоть на Висле,для людей не меняется ничего.Но когда в небесах опять готовят крайние меры,моровую язву, водородный диспаритет,Он встает в собрании и говорит: очнитесь, товарищи офицеры,все суета сует.И они замолкают, каждый неосязаем,каждый светел, каждый – воплощенное волшебство —уступают —потому что любовь лежит и не исчезаеткак печать на сердце его.«И черепахе назначен срок…»
«И черепахе назначен срок, и дракон обратится в прах,недолговечен человек, но желанием кровь его полна,с годами меняются русла рек, бессмертия нет в словах и делах,но нашу жажду теченье лет не осушит до дна»,нет на свете иных времен, нет другой земли на земле,не ищи отраженье в воде, если желаешь саму луну,небо ломится от знамен, вэйский У-ди поет в седле,время ловит его слова, кладет камнями на глубину.«Мы вовне, на всякий случай совмещая времена…»
Мы вовне, на всякий случай совмещая времена,размещаем снег летучий и луну, что не видна, нослышна полночным блеском, тянет наст толчкомнерезким вверх, как ткань, как полотно, как помехицифровые – не сплошные, не живые, щели межъязыковые,но взлетают все равно, бесконечно и бесцельно,и бесшумно, день от дня, пень и волк висят отдельнои друг другу не родня, ничего нигде не выйдет замуж,в землю, в гроб, в окно, все отражено в соседе, всезаключено в аиде, ничего не решено, но летит – и этотвыдох, этот случай, этот лжец, может быть, сейчаспроедет, может быть сейчас увидит и запишет наконец.«а то, чего некоторые лишены, а другие не лишены…»
а то, чего некоторые лишены, а другие не лишены —возможность считать свою частную смерть общим делом страны,а что у кого-то не без труда, а у других никогда —возможность считать свою частную жизнь пригодной не только для льда,ихтиоформы ломятся вверх по реке, по координатной сети,вылетают из поля, вмерзают в линзу, потом всплывают в литературе,откуси, возверни возможность считать — по крайней мере до десяти,возможность дышать при этой температуре,там ненадо, неслышно и нетемно, там негород, число и год,это было не яблоко, но оно по-прежнему там растет. Формальная школа, 1921
Ловись, рыбка, большая и маленькая,катись, большая волна,соленую пену ковшом наваливайот неба и до окна.Ловись рыбка, входи, не спрашивая,гуляй по веснам и снам,все осторожное и окрашенноеназывая по именам.Ловись, рыбка – небо погожее,зима, от твоих щедрот.Дразни прохожего непохожегоуменьем дышать сквозь лед.Ловись – не выбирай акваторию,не загадывай на потом,втискивайся между льдом и историей,ракурсом и мостом.Над Финским заливом зыбь оловянная,ни дома, ни маяка.Шальное небо, вода нежданная,знакомый блеск плавника. Ширма
I
В затворе, Санада читает строки из пьесы…
Ёсе Бусон По-за облаком ходит ветер, большой, хищный,в долинах уже темно,на откосе монах, совмещаясь с летящей вишней,цитирует пьесу Но,Не подскажет хронист, какую – не видел, не был,не передал лире или трубе —может быть, строку про срок в полвека под небом,пока что не о себе.Это славное дело – перекликаться с эхом,помогать птицам гнезда вить у стрехии, пока война не приплыла по медленным рекам —учиться писать стихи.II
Находя дорогу при свете разума
как при свете луны…
Датэ Масамунэ Для меня за последней черной водойневозможен никакой рай —слишком рано лунный луч я поймал в ладонь,оценил режущий край,слишком пьяно и прочно, сильней чем страсть,верней чем женщины и бои,я рассудку отдал во властьвсе дороги мои.И когда распахнется смерть до самого дна —чем рискую, что сберегу —счет и разум – светла и надежна встретит меня лунана том берегу.«Автоматон – самостоятельно движется…»
Автоматон – самостоятельно движется, пишет, читает, стреляет, меняет лица.автохтон – порождает подземный ужас, которого сам боится,автодозвон – гудит в небесах, куда не всякий стремится.Перепрыгни через ручей,отыщи последнюю горизонталь, тридцать девятую параллель,за досками и грудой нужных вещей, кирпичей,по асфальту тянется трещина, то есть щель,граница, за которой начинается другая земляи воздух совсем другой,произнеси свои потому, куда, обо что, для,выдохни воздух, весь,изогнись дугой,повтори три раза,все, можешь смотреть, дышать, выходить на свет,ты уже здесь, а там тебя больше нет,не рассказывай ничего даже шиферу, даже глядящим насквозь кустам,там уже никто не поймет, что такое – там,уходя со двора, в ту сторону не смотри,убрать – невеликий труд,еще до зари синицы все приберут.Автоответчик – давно уже знает все, но нигде никому не снится.«Ритм погоды и цвета…»
Ритм погоды и цвета,движенье крон и морей,в город пришло лето,в город пришло время,в город пришли Кандинский,Малевич и Мондриан —как всегда, не договорились;пешеходы усталораздвигают перед собойугловатый машинный воздух,ждут подходящий цвет,протискиваются в щелисообщающихся объемов.Но гроза над университетом,если смотреть из метро,из движущегося вагона,на выходе из тоннеля,сегодня удалась…Особенно эта белаяполоса через небо.«Понимаете, дети, для тех, кто в латыни плавает…»
Понимаете, дети, для тех, кто в латыни плавает,процедура ориентации по инферно воистину нелегка:этот сукин сын хотел для выгоды вызвать дьявола,а накликал – боевой эпидотряд ЧК.Из Самары, из тумана, из двадцать первого,от котлов с проваркой и тифозных огней,от небывшей пайковой перловки со всеми перлами,от воды, поднявшейся до городских корней.Ошибиться нетрудно, но думать надо заранее,прежде чем «oro te» превратится в такую мать —ведь на дьявола существует процедура изгнания,ну а с этими бесполезно и начинать.Пентаграммы, замки не требовали усилия,и уже по улице стелется дымный след.дальше – далее по тексту и без Вергилия,и на Блока – как все мы знаем – надежды нет.«за леспромхозом, сверху едва видна…»
за леспромхозом, сверху едва видна,ходит луна, морозна и голодна,брошена плавать среди пустых полей,не во что плакать, некуда деться ей,синяя стужа, белые провода,пищей ей служат передовики труда,вполоборота взглянет, измерит срок,прямо с доски почета нырнет в зрачок,дымом давнишним, черным снегом дразня,если приснишься, не узнавай меня,звон ее кожи, стон ее шестерней,если проснешься, не вспоминай о ней.Часть третья
«Посмотри, над нами кружится фразеологический оборот…»
Посмотри, над нами кружится фразеологический оборотс лапами и хвостом,это птица рух, и она сейчас нас сожретвместе с пристанью и кустом,и площадью, и статуей Марата Казеяиз воздуха и стекла,что стоит на клумбе, на нас глазея:считает, весна пришла.Эта птица не реликт, они у рассказчиков в моде,вставят в сюжет, потом забудут обнулить и учесть,а ей что, она не вымрет сама и знать не знает, что у нас происходит,она просто стремится есть.Вот она заходит, тяжела, пестра и перната,но наличие киля показывает, что эпиорнисы ей не родня,желтый дым провожает ее от химкомбината,переливами мата цветная речка полна,вот сейчас не останется ни города, ни дня, ни заката,но у статуи есть в запасе граната,и (как обычно бывает с детьми врагов народа польско-белорусского происхождения) — наверняка, не одна.Но когда чудовище в розовых клубах пыливосстает перед ним во всю свою птичью стать,пионер говорит: Пеструха, очнись, оставь дураков, где были.Ты им миф, они несъедобны. Пошли летать.«Во Франции гастрономия, в Италии гастрономия…»
Во Франции гастрономия, в Италии гастрономия,а за пределами их уюта царит одна астрономия,а в окружающей вселенной разбегаются небесаи плоть становится более тленной каждые полчаса.Плыви, моряк, по будничным рекам, молочным и ледяным,веди подсчет по будущим грекам, варягам и всем иным,расти свое небесное тело всех цветов хохломы —два поколения звезд сгорело, чтобы здесь появились мы.Вода, кислород, зеленая масса, стены, пол, потолок,белок, который до смертного часа поглощает белок,складирует свет умело и тщательно, складирует смысл, углекислый дым.Привет, процесс, пришел наблюдатель — возможно, вы поладите с ним.«По луне, по самой росе выходил из дома…»
По луне, по самой росе выходил из дома,заклинал Вельзевула именем Совнаркома,заклинал вредителей сессией выездною,светлым именем Павлова – ветрянку и паранойю,понимал, что пустое, что ритм уже не поможет,не помогут скрещенье звезд и знаки на коже,синий ветер за водохранилищем, тьма речная,отступи, отплыви, отпусти, ничего не знаю,от костей, от сетей, от плотин, от щедрого лова,самогонного сна, гуляния удалого,от щелей в продналоге, от черных дыр на дороге,только если отстанешь, что останется здесь в итоге?Не бывало такого, хочет ответить слово,стоит мне отойти, меня призывают снова,лучше ты не гони лихоманку, жару, горячку,а гори и смотри, как садится за водокачкусамолет случайный, точка передвижная,отступи, отлети, отпусти, ничего не знаю.«Проболтавшись в когтях над лесом…»
Проболтавшись в когтях над лесом, от страха едва живой,слепозмей уцелел и вступил в симбиоз с совой,и теперь у совы чистота и порядок в гнезде, здоровые дети,так и люди – странная форма белковых тел,вступают во всякое с теми, кто их не съел,но обычно не лично и без пользы планете.«крокодил восстает из бескрайних водных зыбей…»
крокодил восстает из бескрайних водных зыбей,крокодил состоит из пластин, хвоста и зубей,коль не хочешь погибнуть, сразу его убей,а не то он скажет тебе, ухмыльнувшись вдаль,что страшней его – Дитмар Эльяшевич Розенталь,чьих огромных зуб не избегнет любая шваль.«человек, допустим, звучит достаточно гордо…»
человек, допустим, звучит достаточно гордо,но куда прекрасней «гигантская анаконда»,«панголин», «капибара», «окапи», «ушастый еж» —человек – претенциозен и малознающ,сто потов сойдет, покуда его поймаешь,а когда поймаешь, пока еще прожуешь… Стихотворение, написанное на палеонтологическом семинаре, где никому, включая китайцев и динозавров, не требовался переводчик
Ихтиопод и сауропат отправились за малиной,теперь сам Кювье не разберет, кто из них где лежитпод этой роскошной – на метры вглубь — насквозь промерзшей периной,поди верни им привычный вид и угадай их вид.А тем, кто в коже и чешуе, жить сравнительно просто,если, конечно, они не лежат под синей горной грядой —выбравшись из глубин земли, отыскав жилище по росту,ихтиопод и сауропат нас назовут едой.«Это кто, скажите, проплывает по реке…»
