Какой бы ни был ты судьбы —тунгус, якут, поляк иль русский,не выходи искать грибыв кустах Подкаменной Тунгуски,Ведь моровой метеорит,что камнем в воздухе витает,ни по-людски не говорит,ни по-грибному не читает,и, не владея языком,но только графики начатком,сжигает встречных целиком —и улетает с отпечатком.«Таксономия дает немало примеров…»
Таксономия дает немало примеровнарушения техники безопасности в пределах родной страны —например, берут змею, называют macroviperaи потом удивляются отношению с ее стороны.Не то, чтоб она до того не пугала мышей, не кусала женщин,не прыгала на два метра в любую из возможных сторон,но пока ее звали просто «гюрзой»(тоже хамство, если подумать), людей от нее умирало меньше —и это, между прочим, всем известный вселенский закон…И способ известен – сместить характер, избыть обиду,добыть хорошее отношение, не потеряв драгоценный яд.возьмите семейство, переназовите его: Эвмениды…афиняне так поступили – им и доныне благоволят.Но и тогда, конечно, в общении знайте меру,берегите ноги, руки, нос, компьютер, глаза —сам Линней не додумается, что может выкинуть благоволящая вам випера,то есть, простите, гадюка, то есть гюрза. Томас Мор
И он говорит, подводя усталый итогстолетиям розни, брехне, грызне и резне:то, что об этом всём помышлял Бог,точно известно разве что Сатане.Это промеж людей слово и дело хоть режь, хоть ешь,всё не отыщутся логика и существо,но когда целый старший архангел идет в мятеж,он как-нибудь знает – против чего.Но пока живем, он не расскажет нам,и достоверно доказано, что Бога плохо слышим уже мы.Остается позволить каждому верить своим снам,как-то дышать в мире полусыром,чем-то ощупывать, помнить и уточнять,если невмоготу – творитьи надеяться, что милосердие спасет нас от внешней тьмы…Или на той стороне/изнанке/всегда/потомДьявол поделится тем, что вместил узнать,надо же и ему с кем-то поговорить…«А то, что плотно и проворно…»
А то, что плотно и проворноплывет над краем взгляда —оно и впрямь нерукотворно,неодолимо, и, бесспорно,пространство заполняет черным.Но чайник ставить надо.«Кто там ходит как вор, когда на дворе мертво?»
Кто там ходит как вор, когда на дворе мертво?Кто говорит как свой, а сам – ледяной, осыпан пылью мучной?По-шумерски будет «воздушное существо»,по-аккадски – «лилу». Ночной.Значит – солнце гудит, шелестит вода,вол молотящий дробит копытами гром —они являлись еще в те города.Понятно, что не с добром.Значит – стой, где видишь, и то, что есть, говори,проверяй отраженье в камне, зерне, строке.А зачем пробираться в нас, пожирать изнутри,не записано ни в одном языке.«Если в жизни ты к чему-то слишком привык…»
Если в жизни ты к чему-то слишком привык,на изнанке тоже образуется связь:у меня от переизбытка книгв доме нечисть завелась.Смотришь прямо – нет, не видна на просвет,смотришь краем глаза – да вот она,ходит, просит выпустить читать в интернет.Говорит – голодна.Я ей: да тебя в какую сеть ни пускай,книгами корми, не корми,голод лишь усилится, ты нежить, ёкай,your kind питается людьми.А она в ответ: не пожелаешь врагуэтого устройства, моего естества,я бы ела людей, да, вот, никак не могу —люди пишут слова.И от нехватки слов я испаряюсь быстрей,чем туман, ложащийся в траву, наяву —удели мне кружку слов от ваших морей,вдруг согреюсь, оживу?– Допуск дам, администраторские права —там в сети и книг не счесть, и людей не счесть.Грейся. И возможно, прочитав их нынешние слова,ты начнешь их все-таки есть.«Некоторые любят, чтоб никакого сора…»
Некоторые любят, чтоб никакого сора,чтобы двойные рамы – сухо, светло, тепло,а он, представляете – втрескался в магнолию грандифлору,и это ничем хорошим закончиться не могло.Куда ее к черту в Мурман? Вот он и считал свиданияот отпуска до отпуска. Военный, какой там дом…Когда он умер, над городом встало северное сияние,и стоит – зеленое, белое – даже полярным днем.Теперь мировому климату никакая сила не в помощь,предположенья синоптиков сводятся к одному:похоже, что это субтропики двигают границу на полночь —и рано или поздно она расцветет ему.«А с Содомом тогда ничего не произошло…»
А с Содомом тогда ничего не произошло,ну конечно сгорел, превратился в пар и стеклои оно все еще куда-то потом стекло,там спекалось, дымилось…но одновременно город остался цел,ибо даже то, чему Ярость кладет предел,сохраняет Милость.Ну а тем четверым всей работы – дойти до гор,а она, обернувшись, увидела весь ковер,тот дрожащий, одно-временный двойной узор,что под взглядом извне сейчас сомкнется и рухнет в «где-то»,и шагнула обратно – в чудо, в пожар, в зазор,поменяв в решетке воду и натрий-хлор,чтоб не быть наблюдателем этому, с этим, в этом.«Мандельштам был рассеян и всех постоянно путал…»
Мандельштам был рассеян и всех постоянно путал —Эвменид, аонид, гиперборейцев, киклопов,сделал пчел Персефоны собирателями уюта,научил вышивать Пенелопу.Не помнил, какие ключи под ковриком — от какой вселенной,не отличал шепота свыше от дыханья Трехликой,В общем, когда в девятьсот десятом он приказал ей «останься пеной»,на язык-то ему подвернулась сначала не Афродита, а Эвридика.Орфей на берегу ночевал, пустой, бессловесный внутри черного декабря,а на рассвете увидел пенный кружевной вал, в силе и славе идущий через моря.«Над Рубиконом небо привычно держится низко…»
Над Рубиконом небо привычно держится низко,Цезарь глядит на воду, констатирует: «Жребий брошен».вообще-то шутит, цитирует Менандра, «Флейтистку»,о женитьбе как смерти. Знает, что делу не завершиться ничем хорошим.Ибо когда тебя на пир зовут Всеблагие —только дурачок радуется этому чуду,только поэт может считать, что с такими как он счеты – другие,а историк, он точно знает: туда приходишь как блюдо.С самой лучшей армией – одиноким и безоружным.С самым точным планом – до встречи с первым обвалом.Что от тебя зависит, что не будет смыто следующей волною —какие победы, законы, мотыльковый полет над свечкой?И зачем тогда ускользать, умирать, довольствуясь малым?Почему не бросить кость и сделать как нужно?Уезжает, не слыша:Безупречная грамматика над очень черной войною,саркастическая цитата над мелкой речкой.«А потом в наш прекрасный, притундровый…»
А потом в наш прекрасный, притундровый, приснившийся лесслетели серафимы небес,А у них есть привычка, известная на всю Колыму:не прощают любви никому.Зря печалился Эдгар Алан, что недобрых гостейв мир зазвал он силой страстей,шестикрылым неважно, какого рода любовь,они не терпят любой,С тех пор как горняя сила,о последствиях потопа скорбя,им запретила наших брать за себя.Впрочем, некоторых испепеляющих любовь начала раздражатьмного раньше, с самого мятежа —то ли неправильно воткнут соответствующий разъем,то ли что-то с проводкой случается от нее.Так что на запах чувства слетаются с невидимых сфер,с Юпитера, например,из любви создают трагедию, с размахом, избыточно, про запас —но не в этот раз.Сейчас они мерзнут и с ужасом кутаются в крыла,озирая рудник Джелгала,вовсе не обнаруживая узнаваемого тепла:– Но ведь это любовь была?И окликаются камень, кипрей, сосна, отзывается золото,ни меры ему, ни дна, отвечают мертвые из подземного сна:– Кто еще? Конечно, это она.«Они звонят в четыре утра и говорят: у нас перестал свет…»
Они звонят в четыре утра и говорят: у нас перестал свет,земля порождает волчцы, инеистые грибы заходят за дедовскую межу,я переводчик, я на контракте, мне нечем сказать «нет»,я выхожу вовне и перевожу.И потом сообщаю туда, в гул ночных поясов,и потом пересказываю в толщу озер и гор:неполадки будут устранены в течение трех часов,если нет, вы имеете право расторгнуть ваш договор.Какой? Тот, что определяет место, сущность и час.Я не знаю, какую форму он носит лично у вас.Тут все. Но глядя на этот довольно большой мир,довольно сложную речь, движенье эфемерид,я могу произнести то, что в меня говорит эфир.И только это. Я только эхо.И ритм.Часть пятая
«Это перо не приравнять к штыку…»
Это перо не приравнять к штыку,это перо не похоже на финский нож,это перо напоминает – перо,обыкновенный птичий маховый лист,осенью, снимаясь туда, в тепло,опустошая небо, трубы, сады,птицы роняют то, с чем им тяжело.Просто бросают вниз, не глядят – куда.Птицы уже не помнят давно, кто такой Гомер,Дарвин и Мендель, Монсанто, Уотсон и Крик,сами собой летят по магнитным полям,выпуклым, вогнутым линиям над землей,сами собой произносят свое «курлы»на сверхкоротких частотах, как и тогда,как и всегда, окликают – на юг, на юг —ну а потом внизу наступает юг,серные реки, пески и солончаки,сладкий подземный металл, что плодит металл.Все как привычно нам, как привычно им.Так что перо беспокоит только слегка —вот оно, торчит сквозь кожу и кость,переливается радугой, не течет.Разве что шепчет ночью – на юг, на юг.«На привычно холодной площади…»
П. Б.
На привычно холодной площадипосреди (опять!) замятни,кроме змеи и лошади,нет у Анны родни.В остальных что говори, что не говори.Спросите ее, Андреевну:что она сохранит,переписав свое времяв бронзу или гранит,выдумав все – и слово, и друга, и декабри?Нет, не воздух, не совесть,не разум, не ремесло,а маленькую способностьне путать добро и злои все еще улыбаться – ядовито, легко, светло,находясь у смерти внутри.«Прописи ошибаются, хроника врет…»
And how can man die better,Than facing fearful odds,for the ashes of his fathers,And the temples of his gods.Прописи ошибаются, хроника врет, ветер прекрасно знает, когда закончится лед,рыба, даже ломясь на нерест, учитывает расклад,так и мы:когда пять (а потом семнадцать) кораблей врываются в гавань, где ждет вражеский флот,они твердо уверены – кто-то придет назад.Это сумма шансов на следующий раз. Это логика океана, тех, кто ходит в нем, и уходит в него,тех, кто временно над водой и сам вода,а еще безумие, и расчет, но под ними — слоистое медленное мастерство,потому что волна и война и строка не кончаются никогда.И кто-то должен встретить их там, тогда, где наступит это «сейчас». А потом, когда в небе все же погаснет старинная рыжая медь,можно зайти к Помпею и объяснить:обязательно – это плыть и не умереть,потому что через неделю опять плыть —даже если некуда, нечем, некем прийти назад – кто-то придет назад.«В тот момент, когда в тексте…»
В тот момент, когда в тексте (на сцене, на улице) рассыпаются стеныи из каждой точки больше нет пути по прямой,запоминай – правила неизменны —если ты действительно хочешь возвратиться домой:гуси, вóроны – все равно не дают ответа,все трамваи вписаны в какой-нибудь стих,не убий тех, кто вдруг попросит об этом,даже если нет на свете пользы от них,затоесть война – не запоминай, вероломна,есть вода – бесследна, не туда, никогда,есть волна – любая пронесет мимо дома,есть слова – в них тоже лучше не попадатьи еще —проплывая подледными морями Европы,где сирены обещают недальний рай,не называй свое имя незнакомым циклопами знакомым, если можешь, не открывай.«Что ни пробуешь – масло, сепию, карандаш…»
Что ни пробуешь – масло, сепию, карандаш,красные крыши, переулки, пески и льды…Что же такое сделать, чтобы счастье проникло в этот пейзаж?Просто добавь воды.Чтобы гремела, шуршала, собою считала дни,ломилась морским коньком, лежала стеклом,только вздохни, только голову поверни,вот она, за углом.Вот она идёт, как таймень на прикорм, на строфу, на ударный слог —тело из солнца и сна, пенный сугроб,видно, какой-то такой ее и выдумал Бог,начиная потоп.«Белоглазое змеечудовище наблюдается у мыса Чауда…»
Белоглазое змеечудовище наблюдается у мыса Чауда,рота красноармейцев пешим порядком направлена навстречу ему,какие зоологи, экспедиции, прочая музейная ерунда?Известно, что делать с белым гадом в 21 году, в Крыму.Он может рассчитывать только на то, что причерноморские городамного старше любых властей, немногим моложе костей земли,на то, что чудовищ вовек хранит негостепримная неживая вода,и красноармейцы нырнут туда, забыв, откуда пришли.Теперь они бродят по мелководью, собирают яшму и сердолик,чудятся случайным прохожим, пьют у Волошина чай с вареньем,их мир погас как солнце в стекле, больше некого брать на штык,и только змей утешает их, берега оглашая шипеньем. 2011–2012 «Период полураспада города Арзамаса…»
Н. Р.
Период полураспада города Арзамасане сказывается на качестве и количестве боезапаса,но существует абстрактно, отвлеченно который год…представьте себе, товарищи, там даже рыба клюет,вот такая рыба клюет.Там трава-багряница ползет посреди траншей,там по ночам синицы убивают летучих мышей,там растения зимостойкие являются наявуи из соседнего Горького шлют письма в Москву,уже знают – нужно в Москву.Поутру на ребрах ковчега лёд растит имена.Не забудь записать, коллега, когда наступит весна,дымной клинописью по снегу.«На любой возвышенности разверни знамя…»
На любой возвышенности разверни знамя,места хватит на всех – небеса пусты.эти бабочки летают заодно с нами,за одно с нами стоят мосты.На нашей стороне – телефонисты и грозы,радужная толща льда,металлические и хитиновые стрекозы,ядовитая подкаменная руда.На одном дыханье посреди лета,посреди лёта, на солнечном дне —а на обороте ничего нету,никого нету на той стороне.«Мыслящий тростник окликает, послушай, друг…»
Мыслящий тростник окликает, послушай, друг,Этот разгильдяй, который нас сотворил вчера,он опять ваяет что-то на звукс самого утра.У него вода отделяется от всегои над ней вскипает первичное вещество,у меня снижается сахар, стебель гудит,из моей основы сырое слово глядит,говорит «пора».Яналиваю ему воды, выключаю свет,объясняю: нас с тобою пока что нет,а цветное слово есть модель, а не знак,превращающий пустоту в промышленный злак,сладкий сок, комбайны, салатовая броня,вот, попей, засни, не смотри пока на меня,мы узнаем друг друга только после седьмого дня.«Если город, непременно Иерусалим…»
Не сдает Гилеад
Если город, непременно Иерусалим,если время, то не все ли равно,за каким окном он там висит, неделим,и есть ли окно.Белизной по холмам совершенно не как во сне,весь поделочный, осадочный, наносной,весь в зубцах и наростах на бывшем морском дне,крепостной риф, временный, временной,неудачный, незаконченный разговор,все цезуры оврагов, углы безударных рам,но любая власть, бюджету наперекор,этот цвет и камень предписывает домам,так что он удержит напор тоски и песказа границей любого скончанья дней,если женщина… но подождите, покане надо о ней.«Жакаранда горит…»
Жакаранда горит,царский синий дым встает над заливом,отделяя «зиму» от «здесь»,под заливом гуляет будущий кит,он еще не поет, но вполне может быть счастливым,а я уже есть,потому что засуха отошла,потому что в орбитах водохранилищ —желтые зеркала,потому что – белый – обвал – жасмин, потому что синяя взвесь,и конечно ставки не изменились,отсюда и до тепла.«В тридцать четвертом он еще не знал, что он парижанин…»
В тридцать четвертом он еще не знал, что он парижанин,оппозиция плюс Закавказье — достаточно гремучая смесь,но гостья из Самарры встретила его в Андижане(после изолятора – где же еще, ну естественно в Андижане)и спросила, товарищ, а что ты делаешь здесь?А и правда – что? Время вышло боком, хлынуло горлом,почему не выдохнуть, не уплыть, развернув биографию вспять,в передышку или просто в окно…в сороковом большая история по четыре вошла в его новый город —он взглянул на нее, опознал ее прикус — и на этот раз не стал отступать.Когда время ломит по осевой, что может сделать ненужный атом —выиграть глоток сантиметров, пару жизней, россыпь минут,написать инструкцию, прикинуть маршрут, вести машину, бросить гранату,и потом не сказать, не сказать, как его на самом деле зовут.Лес на фотографии очерчен лиловым, присыпан белым,призрачен, прозрачен, прекрасен в любой из дней,не на Серпантинной, не в трюме, не от цинги,а в редкостно хорошей компании, в хорошее время и за правое дело —эта, из Самарры, чем-то он понравился ей.«Извините, он говорит, у меня темно…»
Извините, он говорит, у меня темно,там, снаружи, гудит большое веретено,оно тянет свет, дрожа, теребя, дробя,и наматывает, наматывает на себя.И теперь среди родных и дальних планети порядка нет, и даже хаоса нет,потому что, представьте, и для хаоса нужен свет…И для хаоса нужен смысл, начало, число,то, что падает вниз, вырабатывая тепло.А у нас – такое несчастье – плывет, гудит,за окном на меня глядит, без окна – глядит.Свет слоится, льется, мерцает словно слюда —звезды, улицы, лица, встречные поезда,все мои слова, гудя, уходят к нему, туда…Я его понимаю – что я ему скажу?Постою под окном, фотонами пожужжу,может, варежки или шарфик ему свяжу.«Лети, куда хочешь, лепесток…»
Лети, куда хочешь, лепесток,все равно по-нашему не бывать —и ветер слаб, и расклад жесток,и немного осталось воеватьдо южного моря, где край всему,и время вываливается впередв гостеприимную тьму.Лети, в уравнении простомпока есть пробел – в воздухе проплясать,портсигар – что-нибудь закурить,все равно ни выжить, ни описать.Моисей говорил с горящим кустом,пока горит, можно поговорить.Лети, по кромке, по ободкуи если когда-нибудь с запада на востокзаберешься в почти знакомые наощупь края,в окно к случайному старику,это буду не я.«Развалился мост, рассыпался черепками…»
Артему
Развалился мост, рассыпался черепками,нет дороги по обе стороны полночной реки,что ж, до страны Гаваики между синим морем и недлинными облакамикак-нибудь доведут полинезийские языки,как-нибудь, по слогам, лови глагол, наводи гарпун,целься,не гляди, куда подступает вода,по грамматике дальше сна протянутся тросы, потом рельсы,через Млечный путь дойдут поезда.«Не входи никуда, никогда, не зажигай свет…»
R. K.
Не входи никуда, никогда, не зажигай свет,не смотри в зеркала – да не увидишь зла.этот город берут с позиции Эгильетт,забудь, где она была.Не ищи, не свищи, напиши роман о любви,сентиментальный, с моралью, с прописью на полях,осуществи, вернее, овеществивсе перемены блюд и движенья тел, формы одежды,желанья, предел, пробел, этот залив выдумал стеклодел,в белом дыму, в огне, в больших кораблях…Нет, не открывай, там простой замок и простой секрет,времени нет, все врастает во все везде, если не опознатьповорот планет, случай уйдет кольцами по воде,если назвать, составить, сложить, сопрячь,просто понять – и этим подать сигнал, ляжет узор, пока никем не воспет,Город Тулон берут с позиции Эгильетт,тот, кто увидел это – уже пропал.«Окликают звезды проблеском острым…»
Окликают звезды проблеском острым,в прошлом веке остались покой и воля,это маре-покуда-еще-не-нострумнелюдимо как сволочь и просит поляпо шкале Бофорта, где рыба-жерехтянет волны харибдой, плюется пеной,навести новый спутник на новый берег —и катиться дальше по переменным,выделяя из гула осколки смысла,расставляя буйки и ориентиры,сколько держат воду слова и числа,по всему фронтиру.«Время бронзы и сланца, рыжей слоистой глины…»
Время бронзы и сланца, рыжей слоистой глины,время делить себя и хоронить частями.Паника по всей акватории торгует адреналином.Свежим адреналином и новостями.Ход ладони по глине груб, неумел, небрежен —ради чего стараться, учиться, растить уменье?Города и поселки отступают от побережийпо всей ойкумене.Боги ищут укрытий потише, позаповедней,люди пишут стихи о чужой родне и знакомых.Как возвращались домой, с войны, ставшей последней.Как просыпались дома.От бронзы одни крошки, век хрустнул и весь вышел,кривые горшки, плошки, неуклюжие птицы,горные деревушки, плоские крыши,плач о пропавшем муже, о схлопнувшейся границе.Ставь слова на слова и стены на стены,вращай шапито небес, раскрашивай по сезону,держи над водой и сушей, над сизой морской пенойвремя огня, стали и железобетона.«а у них война гвельфов и гибеллинов…»
Илье Оказову
а у них война гвельфов и гибеллиновсплошь отражена на таких больших гобеленахчто смотри хоть всю жизнь подряд — нить окажется слишком длинной,слишком соленой, слишком непостоянной,даже в сравненьи с морской непроглядной пенойна обрамленьи, ветреном и туманном —лучше не разглядывать и не меритьи не бродить по лесам посредине жизни,а золотой маргиналией зубы щеритьв легкой воде, словесной своей отчизне.«Какие дыры в облаках над пристанью полусонной…»
И. К.
Какие дыры в облаках над пристанью полусонной,какие камешки с собой не приволок ледник,Эрлик-нойон каждый день палит по солнцу из «эрликона» —понравилось и привык.Гороховый суп, лапша с яйцом, жаркое, компот на третье,пароходик плывет по дневной реке, ночная плывет над ним,какое подземное управление в этом тысячелетьепрокладывает русла, развешивает дым?Какое эхо какой войны – войны кончились сразу —трещины заполняет земля, в прорехах встает трава,и лишь иногда на границе сна вспоминаются глазуцарапины на пленке, обугленные слова.«Эта речка льдом застревает в глотке…»
Эта речка льдом застревает в глотке,это небо ставит приманкой дым,этот ветер гуляет в таких околоткахчто и днем не стоит встречаться с ним,не ходи ни к Врубелю, ни к авгуру,не лови заооконный пристальный свет —это фон подыскивает фигуру,чтобы ею замкнуть сюжет.«Пространство замерзло насмерть, часы пропустили ход…»
Ю. М.
Пространство замерзло насмерть, часы пропустили ход,едет профессор Фасмер через двадцатый годпо пересохшим рекам, крошащимся облакам,поезд с библиотекой – в качестве рюкзака.Насмешливо, двухголово, от степей до Уральских горпроисхожденье слова глядит на него в упор.Время ходит опасно, не шевеля травой,словно профессор Фасмер через сороковой,в небе и в море тесно, огонь затворил пути,беззащитные тексты некуда увезти.Память, непрочный панцирь, сохраняет весь обороттам, где не сыщут рейхсканцлер, обыватель и артналет.Ударенья считая, слоями глин и руинпривычно слова глотает полабский город Берлин.Пригороды, полустанки ворочаются впотьмах,что там в сухом остатке и в четырех томах?Родственник бабочки – перепел, недвижно-стремительная река,многослойный пепел носителей языка,ветер над польским лесом, белые островаи конечно, профессор, слова.«Человек, который завез на Питкэрн змею…»
Человек, который завез на Питкэрн змею,вряд ли думал с нею тогда завести семью,да и времени жалко – такая провинциалка,постоянно вставляет шипящие в «I love you.»А потом навалились матросы с «Баунти» истало ясно, что кроме лошади и змеи,никаких человекообразных в округе нету,хоть меняй планету, хоть эту перекрои,в общем, вышло так, что для джентльмена змея —есть особа деревенская, но своя,а морская змея – так и вовсе в русле традиций,детям есть, чем гордиться – и зубы, и чешуя.Так что если вам в путешествии на закатпопадется остров, что твой рекламный плакат,то, что плавает вокруг, говорит по-английски,тот, кто лезет на борт – это не канат —не скупитесь, прошу, на табак, газеты и виски —а иначе проглотит… хоть благовоспитан, стар – и женат.«На старой набережной, где глиняная вода…»
На старой набережной, где глиняная водастановится мифом, еще не успев сгуститься,Эдгар Алан угостил «осадным кофе» черную птицуи ответил ей «Никогда».Большая птица привычно цикорий пьет,нет, не эрзац, а почтенное традиционное блюдо,наследье Гражданской,и думает: чтобы этот поверил, потребуется настоящее чудо.Но чудо не настает.Зато есть пончики, речные раки, бурбон,планшет – стилом, от руки, как ему привычно,любой Орлеан, по сути, есть пограничье,а Новый особенно – в нем беспокоен сондаже у тех, кто спит, не помнит, не слышит,а уж те, кто горит – и об этом пишет,могут здесь свободно кормить ворон —и воронов из непрочного злого льда,неверной речки и оружейной стали,из хриплого риффа на стыке Проточной и всех светил,бензина, метана – город – куда деваться,любому кошмару легко легализоваться,любой пришелец знает – ему сюда,вот и Эдгар Алан собою неудивлен —дыра как дыра, переехал, когда позвали,прекрасный пейзаж и много новых могил.Он не помнит, что умер, много работает, но не согласен публиковаться.Ни в «Парадайз Хералд», ни в «Вечерней Валгалле»,ни… она не придет, вам же было сказано – никогда.«Вот это – синайский терновый куст…»
Вот это – синайский терновый куст,цветущий три раза в год.В это время сектор закрыт и пуст…А что? Вам нужен другой народ?Они же пытаются спорить с кустом,с его пылающим ртом,понемногу подходят поближе и…вы помните, что потом.Вот это граничный сумрачный лес,на него смотрят с небес.Травмирован. Увидел вас – и исчез,пока еще один не залез…Пришлецы спят, горят, говорят,фиксируют, что смогли,А из него потом удаляют аддо самого центра земли.А это, простое, там, где окно,да, конечно, это оно,растет, ничем не защищенои давно не запрещено,к рассвету встает, к полудню цветет,к закату приносит плод,но если вы съедите его(а вы, конечно, съедите его),то – существо вы иль вещество,или – в вашем случае – волшебство —вы войдете в человеческий род.«Английская погода вызывает сплин…»
IАнглийская погода вызывает сплин, австралийская – жареный сплин,и сегодня у сиднейских холмов и долин температура — сорок один,рыбы забираются под брюхо киту, улитка закрывает ставни в дому,дождь еще не испаряется на лету, но дело идет к тому.А в далекой Японии профессор N экспериментирует с мышами,отыскал в них переключатель, отправляющий в зимнюю спячку,пусть перебирается к нам — обрастет и подопытными, и барышами,мы проспим весь ноябрь (и декабрь, и особенно февраль)всем городом, вместе с аэропортом и водкачкой.Ура!IIАнглийская погода – это мокрый сплин, австралийская – затопленный сплин,Очень трудно предаваться созерцанью осин, если воды – выше осин.Все проснутся глубокой осенью в состоянии придонной обиды —был же курортный сезон, а куда пропал, вынь его и положь…А покуда спали, пришла погода из Антарктиды,и все хором – в зуме – жалуются на дождь(постоянный, сплошной, непрерывный ноевский дождь).Эвкалипты работают водорослями, коалы плывут (с тоскою),вместо улиц – реки, вместо дворов – пруды,на четвертый день водяная змея выбирается на твой подоконники с омерзением смотрит на растущий объем воды.Через несколько месяцев, повинуясь своим процессам,прилетит Некто и отделит сушу от вод,но пока он где-то шляется, господин японский профессор,нельзя ли спячку на год?IIIПросыпаешься, а на обсерваторном холме из термометра, ожив, убежала ртуть,полейте нас, кто-нибудь, и дайте уснуть.«Гигантский ленивец упал в сенот…»
Гигантский ленивец упал в сенот, и хранится там до сих пор.Его никакая хворь не возьмет по обе стороны гор.Он для науки вовеки цел, его зафиксировалсвоевременный безударный пробел, то есть, карстовый провал.Переводя: «танцуют в кругу на Авиньонском мосту»,еще не знаешь, что этот мост обрывается в пустоту,механическое нарушение ритма — пролет переходит в нигде.Pont и rond – двойная точная рифма – это удар по воде.Как угадать, средь подстрочных сфер ловя неродную речь,какой контекст и какой размер пожелают тебя сберечь?Ускользнуть туда, где еще горим, где плывем — города, поезда, прозрачные острова,навязав поэме собственный ритм, запечатав ее в слова.«Время повернуло на холода…»
Время повернуло на холода —от сентября до мартарыхлый, неприбранный календарьлежит как большая картаи недоумевает, когда на нем,непротаявшем и усталом,привычно ставят за домом дом,разбивают кварталыдля постоянной жизни, стекла,соли, полета,всего, что снится частям числадо самого поворота.И когда ударит девятый шквал,беспощадный, весенний —вместо почвы – прочерк, в небе – провал,но сорвавшийся с прикола кварталвсеми окнами воздуха нахватали встает на теченье.«глаголы прошедшего времени не замечают смерти…»
глаголы прошедшего времени не замечают смерти,не сбиваются с курса,не понимают условностей, возмутительно разнополы,в тихом омуте, по доверенности, проживают не чертиа поэты озерной школы,у них там свои собрания, соечьи и сорочьи,лягушачьи, рыбьи, змеиные, чаепитие всех со всеми,но к омуту подходить не стоит ни днем, ни ночью,не пить воды из копытца, не есть луны из колодца,случайно ожгут глаголом – и вокруг изменится время,перестанет метаться по древу безличной мысью,гнать, держать и зависеть —и кто же тогда проснется?Кто же тогда проснулся? охранная грамота
перевод на латынь, иврит и вестготский придает словам совершенный вид,податель сего арестован Троцким и больше аресту не подлежит,он избегает жадного зева, документ действителен на века,податель сего убит подо Ржевом — и пишет, покуда тянет строка,как хочет – так дышит, издалека,из-под корней, слоев, поколений,из прошлого, из грамматической сени, куда не достанет ничей конвой,где цело все, что везде на исходе…пока не вспомнишь, что ты – свободен,пока не вспомнишь, что ты – живой.
