Помоги проекту - поделись книгой:
И тут я все понял! Эта Матронушка и была матушкой из моего сна, которую святой Государь как бы дал мне в помощь по молитве моей! Ведь она ответила на те вопросы, которые я задавал Государю! Через год моя супруга родила сына, хотя по медицинским показаниям (резус-фактор, несколько перенесенных операций и т. п.) у нее никак не могло быть детей!
Сейчас эти две книжечки — житие и акафист Матроне Анемиясевской — наша семейная святыня. Велика Матронушка перед Богом!»
БЛАЖЕННЫЕ СТАРИЦЫ ПЮХТИЦКИЕ
БЛАЖЕННАЯ СТАРИЦА ЕЛЕНА ПЮХТИЦКАЯ
Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием, и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может.
Блаженная старица Елена (в миру Кушаньем Елена Богдановна) родилась 21 мая 1866 года в селении Верхний Остров Псковской губернии. Воспитанная благочестивыми родителями, Богданом и Анной, достигнув 25-летнего возраста, она посвятила себя жизни иноческой, имея расположение к тому с самых юных лет. В монастырской Домовой книге есть запись о том, что девица Елена Кушаньева поступила в число послушниц 13 июля 1891 года из России, из Александровского Посада Псковской губернии и уезда.
Через месяц, 15 августа 1891 года, на Пюхтицкой Богородицкой горе при участии святого праведного Иоанна Кронштадтского было совершено торжественное открытие женской монашеской общины. Возглавила новосозданную общину монахиня Костромского Богоявленско-Анастасиина монастыря Варвара (Блохина), ставшая вскоре первой пюхтицкой игуменией.
На плечи первой настоятельницы и сестер легло основное бремя трудов по устройству обители. Быстро продвигалось строительство в Пюхтицах — за один год на Святой горе появились временная трапезная, жилые дома-келлии, здание приюта для детей, хозяйственные постройки; были заложены святые врата с колокольней над ними, посажены деревья. Помимо больших строительных работ успешно налаживалась и молитвенная жизнь обители. В первый же год в ней был введен полный монастырский богослужебный круг, создано два монашеских хора: на церковнославянском и эстонском языках. Опытная в монастырской жизни, игумения Варвара с первых же дней существования обители сумела установить строгий монастырский порядок, какой можно было встретить только в старинных монастырях.
Проходившая общие послушания рясофорная послушница Елена вскоре была назначена игуменией Варварой уставщицей, как хорошо знавшая богослужебный устав. При второй пюхтицкой настоятельнице игумении Алексии (Пляшкевич), управлявшей монастырем с 1897 по 1921 год, она несла послушание на монастырском Ревельском подворье.
С тех давних времен сохранилось предание. Как-то мать Елена возвращалась с подворья в Таллинне. За ней была послана из монастыря лошадь на станцию Йыхви (тогда Йевве), где тоже было небольшое монастырское подворье для приезжающих в Пюхтицы по железной дороге. Однако мать Елена, тогда уже в возрасте 50-ти лет, не пожелала ехать, а возвратилась в монастырь пешком, пройдя 25 километров от станции. Случай тот запомнился. Видно, с тех пор она и стала привлекать внимание своим странным поведением.
Последовали тяжелые годы войн и разрухи.
Сразу по возвращении в монастырь из Таллинна мать Елена была послана на послушание в Гефсиманию — так назывался монастырский скит в 25-ти верстах от обители и в 2-х верстах от села Яамы, где в бывшей Вихтизбийской лесной даче была устроена монастырская богадельня и уединенно жили 10–15 насельниц (преимущественно престарелые монахини и две слепые, с детства принятые в монастырь), имевших для своего пропитания небольшое хозяйство, в основном огороды и 5–6 коров.
Помимо трудов насельницы скита ежедневно исполняли молитвенное правило преподобного Пахомия Великого, введенное при первой настоятельнице игумении Варваре в 1896 году. В него входит 12 псалмов днем и 12 псалмов ночью с умилительными тропарями и многочисленными поклонами. В скитскую домовую церковь в честь Успения Божией Матери ежемесячно приезжал священник совершать Божественную Литургию и причащать больных стариц. По праздникам все вместе ездили в церковь в Яамы.
Незадолго перед второй мировой войной, в 1938 году, мать Елена, почитавшаяся тогда уже блаженной, возвратилась в обитель из Гефсиманского скита. По рассказам сестер, она пришла в монастырь в тот год на праздник Троицы вместе с матерью Алексией, которая несла в Гефсиманском скиту послушание келарши. В скит блаженная старица больше уже не возвратилась. Она поселилась в домике у калитки при святых вратах, в крайней угловой келлии. Там жила тогда монахиня Асенефа (Екимова), у которой в начале апреля умерла келейница монахиня Арсения (Репина), бывшая привратницей у монастырских врат.
Многое, по сохранившимся в обители преданиям, ясно свидетельствует о богоугодной жизни матери Елены. И поныне среди пюхтицких сестер с благоговением сохраняется память о блаженной старице, под видом юродства скрывавшей свои подвиги. Вся жизнь матери Елены была сокровенна в Боге, и лишь из кратких сведений, имеющихся о ней, как из драгоценных крупиц, можно составить образ благодатной старицы.
Схимонахиня Варсонофия, поступившая в обитель в 1934 году, рассказывала: «В то время уже 68-летняя мать Елена была выше среднего роста, видная, крепкого телосложения, и все поступки ее были, как блаженной.
Как-то раз пришла она на кухню, где я, тогда еще молодая послушница Анна, несла послушание, села на большую скамейку и пропела церковный хвалебный гимн «Тебе Бога хвалим» — от начала до конца. В другой раз в соборе поднялась на клирос, посидела с певчими, потом спустилась и ушла (сама она на клиросе не пела, но была хорошей уставщицей и много стихир и тропарей знала наизусть).
Бывало, встретишь ее и скажешь: «Мать Елена, благословите!» Она скажет: «Бог благословит!» А то ответит: «Не моя неделя». Или и вовсе молча пройдет. Ночью ее часто можно было видеть с кухни. Около 3-х часов ночи выходит и начинает вокруг собора ходить: то камешки собирает, потом их переносит, то опять на место кладет. И все это имело особенное значение. В обители издавна существует предание о том, что в 3 часа ночи здесь Матерь Божия является. Валаамский старец иеромонах Памва, по сохранившимся рассказам, неоднократно пюхтицким сестрам о том же говорил: «В 3 часа ночи у вас в обители Матерь Божия всегда ходит».
Странным своим поведением мать Елена привлекала внимание: то вдруг закричит, то замашет рукой, то даже ногой топнет — и все действия ее при этом были резкие, стремительные.
Сон мать Елена имела самый непродолжительный: ночью пела и читала псалмы. Псалтирь знала наизусть. Любила мыть, чистить, особенно туалеты. Крест юродства ради Господа она добровольно несла всю свою долгую жизнь.
Еще помню, я на кухне жила, а меня послали за картошкой в погреб. Я бегу скорее туда, а она — откуда только взялась — ко мне бежит в погреб и за дверь. «Мать Елена, только не закрой, ради Бога, мать Елена!» — прошу ее, а она смеется, а сама все за дверь держится.
Или вдруг стала ходить в домик рядом с монастырем, зачастила туда, все нет-нет да и зайдет. Видно, от чего-то жильцов избавляла. Все уже знали: где должно что-то случиться, она начинает ходить туда; где плохо — там всегда она.
Была она до самой смерти рясофорной послушницей — матушка игумения Варвара ее в рясофор покрывала. Сестры рассказывали, что, когда она жила в Гефсиманском скиту, взяла раз клобук, разрезала наметку на полосы, заплела косой и так ходила.
Опытная в вопросах духовной жизни, в разумении путей Промысла Божия в жизни людей, она служила ближним словом и делом, молитвами в нуждах духовных. Многих блаженная старица утешала, многим предсказывала будущее, многих вразумляла и обличала, давала советы. Так, схимонахине Сергии она предсказала регентство — дала ей как-то ржавую вилку, держа ее вверх оставшимися двумя зубцами, как камертон, сказав при этом: «Бери, бери, тебе пригодится!» Очень скоро ту сестру перевели со скотного двора и назначили регентом.
Той же сестре как-то сказала: «Умрешь, тебе и «Святый Боже» не пропоют…» Расстроилась сестра и все думала: почему же ей не будут «Святый Боже» петь? Умерла она на Пасху, и по уставу при отпевании пели пасхальные песнопения».
О блаженной старице схимонахиня Сергия рассказывала так: «Один раз иду я со скотного, а мать Елена увидела меня, подбежала, смеется, дала мне камешек и побежала дальше. Была она настоящая постница. Бывало, идет из Гефсимании, говорю: «Мать Елена, покушать хотите?» А она: «Молчи, матчи, ничего мне не надо!» Палец подставит к губам и говорит: «Ничего не надо».
Мокрая, грязная всегда. Скажешь ей: «Мать Елена, благословите постирать вам!» — «Не надо, не надо, я так буду ходить». Она не имела ничего лишнего из одежды, было у нее только самое необходимое.
Придет к нам, начнет читать Евангелие невнятно. Я тогда была послушницей, говорю ей: «Мать Елена, я не понимаю!» А она скажет: «Поймешь, потом поймешь!»
Мать Елена любила меня. Когда я еще на скотном жила, иду, бывало, в ограду, она подбежит ко мне, засмеется и что-нибудь даст».
Вот один из случаев явной прозорливости блаженной старицы, рассказанный монахиней Иоасафой.
«В 1936 году я пришла в монастырь, а в 1937 приехала ко мне из Пскова мама и остановилась в нашей гостинице за воротами. Я тогда была на послушании в гостинице с матерью Людмилой. Прошу мать Елену, чтобы она пришла: «Мать Елена, вас просят, хотят видеть». Пришла мать Елена, низенько положила три поклона, всем поклонилась на все стороны и говорит: «Я псковская, у меня мать больная, в источнике выкупается и поправится». И, действительно, все так и сбылось — мама моя страдала язвой желудка и не могла ничего есть, думали, что умрет. А выкупавшись в источнике, она исцелилась, по слову блаженной Елены, и дожила до 1966 года.
Встречаясь со мною, мать Елена часто говорила: «Иакова, Вассы, Кирилла» — и всех моих родных имена перечисляла. Много предсказывала она в личной жизни и другим сестрам.
Мать Елена [духовно] поддерживала сестер во время войны — уверяла, что монастырь будет существовать».
Другая сестра, монахиня Димитрия, вспоминала: «Мать Елена была великая прозорливая старица. Имея дар прозорливости, она видела человеческую душу — обличала и тайные помыслы. Мы были счастливые. Однажды иду я со скотного, а она жила тогда в домике у калиточки, увидела меня, открыла окно и говорит: «Мария, не осуждай!» И правда, так и было. Скажешь: «Мать Елена, простите, помолитесь» — и сразу же станет легче».
Достигнув высоких благодатных даров, по своему смирению она прикрывала их своим странным поведением, завесой юродства, делая их непонятными для окружающих. Многие ее поступки смущали людей, иногда даже вызывали осуждение. «В церковь придет, встанет и громко ругается, — вспоминает схимонахиня Фотона. — Один раз пришла — так ругалась, а потом, уходя, еще и дверью хлопнула. Сестры сделали ей замечание: «Мать Елена, почему ты так ругалась в церкви?» — «Так разве вы не видели? Ведь полная церковь бесов была, я их все и выгоняла!» Вот как блаженная видела!»
Она предсказала пожар на скотном дворе. Было это незадолго до войны. Она тогда часто ходила на скотный, придет и матери Авраамии, старшей, говорит: «Послушание и в огне не горит!» Мать Авраамия почти 60 лет прожила на скотном и ни дня не оставалась без послушания. «За неделю до пожара, — вспоминает схимонахиня Варсонофия, — я шла на скотный в 3 часа утра, вижу — навстречу мать Елена идет без обуви, в одних шерстяных промокших чулках. Спрашиваю: «Где, мать Елена, была?» Отвечает: «На войне была». Прошло несколько дней… Будит ночью звон колоколов: пожар на скотном».
В ту ночь была сильная гроза, и, как рассказывали потом эстонцы, приезжавшие на соседний хутор, они видели, как огненный шар упал на двор: молния ударила в крышу, огонь так и побежал. Двор был очень ветхий, его на тот год оставили, скрепив бревна крюками, но на будущий год собирались строить новый. В сарае доверху стояли скирды сена, потому крыша и не обвалилась. Весь скот сгрудился вокруг матери Авраамии и не хотел идти, как она ни уговаривала, а вокруг пылал огонь. Тогда она говорит: «Пойдем, война!» И скот побежал — всех коров мать Авраамия вывела. Потом вспомнила, что в отсеке остался маленький теленочек. Закрывшись одеялом, бросилась в пылавший двор и вывела теленка — только кончик хвоста у него обгорел, как рассказывали потом сестры. И весь остов здания сразу рухнул. В ту ночь вспомнили слова блаженной Елены, которые она говорила матери Авраамии: «Послушание и в огне не горит!», — и поняли, почему мать Елена ходила ночами вокруг скотного, — молилась, чтобы скот не погиб.
В том же году игуменией Иоанной был отстроен новый каменный скотный двор. Случился пожар в ночь на праздник Смоленской иконы Божией Матери, и старые сестры до сих пор говорят, что Божия Матерь Сама построила новый двор, ведь если бы старый двор тогда не сгорел, не взялись бы сами его строить — вскоре началась война. По обету, в благодарную память о том, что все сестры остались живы и скот не погиб, ежегодно 10 августа совершается крестный ход вокруг Успенского собора с чтением молитвы иконе Божией Матери «Неопалимая Купина». Из алтаря выносится Смоленская икона Божией Матери, которую подарил и надписал 12 февраля 1908 года дорогой наш батюшка святой праведный Иоанн Кронштадтский: «В благословение на построение нового собора в Пюхтицком Успенском монастыре».
По рассказам сестер, перед войной, когда мать Елена жила в Гефсиманском скиту, она часто ходила в соседнее село Яамы и все крылечки в домах выметала. В войну всю ту деревню выселили, а потом она сгорела — так блаженная предсказывала приближавшуюся беду. Впоследствии Гефсиманский скит закрыли и все сестры пришли в монастырь.
Схимонахиня Фотина рассказывает: «В войну опасались, что молодых будут увозить[18]. За мной приехала из дерейни крестная. Перед отъездом пошла я к матери Елене и сказала: «Вот, еду домой!» Она вздохнула только и говорит: «Ох, только вещи взад-вперед возить!» И действительно, очень скоро я возвратилась: нигде себе места не находила.
Когда нас эвакуировали летом 1944 года в поселок Альба под Таллинном, мать Елена выехала вместе со всеми сестрами. Мы жили там в школе и на целый день уходили работать к владельцам хуторов — эстонцы нуждались в работниках, а тогда как раз убирали хлеб. Каждый день перед чудотворным образом служили молебны с акафистом Успению Божией Матери, а по воскресеньям и праздникам службы совершались нашим священником отцом Александром. Вставали в 4 часа утра на полунощницу, в 8 часов шли работать — убирали хлеб, молотили. С пашни приходили в 11 часов вечера.
В сентябре помогали эстонцам убирать картофель. За это нас кормили, давали каждой по мешку картофеля в день, и мы привозили на общую трапезу для старых сестер. Уже глубокой осенью вернулись в монастырь.
Мать Елена тогда все молчала — ни слова никто от нее не слышал.
Вскоре после войны блаженная Елена одному нашему священнику предсказала, что он епископом будет[19]. Как назначили его благочинным в 1949 году, она говорит: «А что? Еще и епископом будет!» И на следующий год он стал епископом. Она его всегда потом очень отмечала: где встретит, бывало, проводит его. Пока он идет — и она за ним идет и все ему что-то приговаривает».
«Поступки блаженной Елены трудно было понять, — рассказывает поступившая в монастырь перед войной монахиня Надежда. — Утром все сестры в храм на полунощницу чинно идут, а она вся взлохмаченная, мокрая бежит откуда-то со скотного и при этом приговаривает что-то, ругает кого-то. Обличала она некоторых сестер за неисправности в монашеской жизни, от нее ничто не было сокрыто — некоторым всю жизнь предсказала».
Одна из старейших насельниц обители, монахиня Наталия, рассказывает так: «Когда я только в монастырь поступила в 1947 году, я на кухне жила, а мать Елена с матерью Асенефой в домике у калиточки, и она часто приходила на кухню. Придет, раскроет все двери, ходит и поет, тропари, стихиры поет — на память все знала. Однажды пришла к нам на кухню и говорит: «Девочки, живите в монастыре, не заводите подруг. Кто подругу заведет в монастыре, всех святых забудет, только будет угождать своей подруге». Это ее слова: «Пускай в монастыре все будут для тебя равны — все равные».
Еще помню, когда я там жила, выйду на улицу брюкву мыть или еще что делать, и она ко мне придет; пойду в погреб — и она туда же, снимаю камни с бочек — и она за камень берется и мне помогает.
Потом вскоре меня, как деревенскую, перевели на скотный двор помощницей полевщицы. Мать Елена тогда все по ограде ходила, бушевала: «Не надо эту девочку полевщицей, не полевщица она, не полевщица!..» Но, конечно, никто ее не послушал. Когда я уже полевщицей была, зашла как-то раз к матери Елене, а она лежит на кроватке, а мать Асенефа, тоже старенькая, — на другой. Я говорю ей: «Мать Асенефа, благословите мне бидончик, я вам молока принесу». Сестры тогда сами ходили за молоком на скотный. Смотрю — встала не мать Асенефа, а сама мать Елена и несет мне бидончик под молоко. Я уже у порога стою. Она взяла мою руку и говорит: «Ох, как тяжело!» И еще раз повторила: «Ох, как тяжело!» А я стою и молчу, потому что мне было очень тяжело на скотном, я ничего не понимала по хозяйству, и физически мне было очень тяжело: мы день и ночь работали. Полевщица была очень строгая — она сильная была, сама с плугом ходила, а я уже с бороной или с конями. «Только не уходи из монастыря, — продолжила мать Елена. — Ты когда пришла в монастырь, думала: «Никогда не уйду никуда!» Вот и не уходи никуда из монастыря».
Схимонахиня Елена вспоминала, что в начале 1947 года, поступив в число послушниц Пюхтицкого монастыря, она сразу была направлена на послушание на скотный. Время было послевоенное, с продуктами и с одеждой было нелегко. Одевались тогда сестры сами — кто что имел, не было и для работы одежды. Решила пойти послушница Ольга, как звали ее от святого Крещения, вместе с такой же новоначальной сестрой Домной к блаженной старице Елене за благословением ехать домой и привезти кое-что из одежды. Мать Елена тогда была уже очень больна и лежала, с ней находилась ее келейная старица монахиня Серафима (Димитриева), тоже старенькая, прибывшая из Костромы вместе с первой игуменией Варварой. Когда послушница Ольга осмелилась спросить мать Елену, можно ли ей поехать домой, старица показалась ей рассерженной, так как громко сказала: «Есть матушка, есть батюшка — они и благословляют! Зачем ко мне пришла?» Тогда вступилась мать Серафима, сказав, что они еще совсем молоденькие, только что пришли, и ничего у них нет, никаких вещей и одежды для работы, и ничего еще в монастыре они не знают. Тогда мать Елена немного смягчилась, но вновь отказала: «Есть матушка, есть батюшка, а я кто такая?» Серафима стала вновь упрашивать ее и в третий раз спросила, можно ли им ехать. Она совсем смягчилась и кротко, ласково сказала: «Пусть едут с Богом, пусть едут». Как только она эти слова произнесла, у послушницы Ольги как камень с души упал — так стало ей легко и хорошо. До этого же много было сомнений и смущение большое, как поступить. Но в душе своей послушница Ольга еще раньше решила: как блаженная скажет, так и сделает, и если не благословит ехать, она и не поедет, хотя вещи для работы очень были нужны.
Когда послушницы, благополучно съездив домой, возвратились в обитель, блаженной старицы Елены уже не было в живых: вскоре после их отъезда она отошла ко Господу. Отпевали мать Елену просто, как послушницу, и похоронили с северной стороны монастырского кладбища у Никольской церкви.
Так, 81-го года от роду, прожив в святой обители около 60-ти лет и окончив свой тяжелый подвиг, миру незримый, блаженная старица Елена перешла к вечной жизни, оставив по себе светлую память. Это было 10 ноября 1947 года. Ее могилка благоговейно посещается многими и доныне. «Что вам надо, идите к матери Елене на могилку и просите — она все вам даст, — нередко говорил обращавшимся к нему протоиерей отец Василий Борин[20] из Васк-Нарвы, известный далеко за пределами Эстонии. — Мне когда что надо или еду куда — всегда иду к матери Елене, и она во всем помогает». Сестры не раз слышали такие слова. Видимо, в этом знак особого покровительства блаженной Елены над живущими в селениях Сыренец (ныне Васк-Нарва) и Яамы, где много лет она жила поблизости, в скиту Гефсимания.
Перед смертью мать Елена говорила сестрам: «После меня мать Екатерина остается», — хотя матери Екатерины тогда в монастыре не было, она в войну, по благословению настоятельницы, жила в Таллинне-Нымме, где ухаживала за престарелыми родителями, и вернулась после войны, похоронив их. Еще говорила: «А после матери Екатерины никого не будет вам».
БЛАЖЕННАЯ ЕКАТЕРИНА, ПОДВИЖНИЦА ПЮХТИЦКОГО МОНАСТЫРЯ
Родилась Екатерина Васильевна Малков-Панина в 1889 году, 15-го мая, в Финляндии, в крепости Свеаборг, где ее отец, Василий Васильевич Малков-Панин, служил военным инженером.
Отец был мягкого характера. В семье он не имел голоса, и воспитание детей полностью находилось в руках матери. Мать, Екатерина Константиновна, урожденная Печаткина, происходила из дворянской семьи. Она была женщиной с сильным, волевым характером. Всех детей в семье было шестеро, четыре мальчика и две девочки: старший брат Георгий, двое близнецов — Константин и Михаил, Катя и двое младших — сестра Наташа и брат Василий. Все дети были очень дружны.
Катя очень любила отца и он ее. Между ними была особая дружба. Из всех детей одна Катя сопровождала отца во время его командировок во Владивосток, за границу, и не расставалась с ним во время Отечественной войны. Можно предположить, что отец был глубоко религиозным человеком, иначе между ним и дочерью не могло бы быть такого взаимопонимания.
С матерью у Кати внутренней близости не было. Мать не сочувствовала религиозным устремлениям дочери, и последняя много терпела за свое увлечение монастырем. Вблизи их усадьбы был монастырь, куда семья ездила в церковь. Видимо, здесь впервые и возникла любовь Кати к монастырю, но родные, особенно мать, удерживали ее от чрезмерного стремления к Богу.
В раннем детстве у Кати проявились добрые качества сердца: доброта, жалость и сострадательность к людям. Дочь старалась смягчать суровое отношение матери к окружающим, особенно к служащим в доме. Так, например, домашняя портниха не смела обращаться прямо к хозяйке, чтобы попросить ниток. Она обращалась за посредничеством к Кате, которая впоследствии терпеливо выдерживала упреки матери.
Вообще, мать готовила обеих дочерей к светской жизни, тем более, что обе дочери были очень красивы. В этом сказывалась внутренняя разобщенность матери с дочерью, непонимание ее желаний и устремлений. Так, Катя не могла приглашать к себе и бывать с теми, кто ей нравился. А нравились ей, большей частью, девушки скромные. Мать же приглашала светских девушек, по содержанию своему совсем не подходящих Кате.
Детство Кати было не совсем веселое. Мать долгие годы хворала, поэтому дети вынужденно росли на чужих руках. А когда мать поправилась, жили они очень замкнуто. Девочек держали «под стеклянным колпаком», что впоследствии, при столкновении с жизнью, заставляло Катю особенно болезненно реагировать на многие события. Только две молоденькие двоюродные сестры приезжали к ним из Петербурга, и то на короткое время.
В 1900 году семья переехала в Гатчину (до этого последние десять лет жили в Гельсингфорсе — ныне Хельсинки). В Гатчине Катя ходила в гимназию, а братья — в реальное училище. Перед самым окончанием Катей гимназии, а братьями реального училища, их постигло большое семейное горе: умер от менингита один из близнецов — Михаил. Готовились к тройному торжеству, но Бог судил иначе. Катя с оставшимся близнецом очень тосковала по умершему брату.
После получения старшими детьми среднего образования семья переехала в Петербург, где Катя поступила на естественный факультет Бестужевских курсов. По окончании курсов в 1912–1913 году работала в Энтомологическом обществе. Предметом ее специального изучения были жуки. Катя серьезно этим увлеклась и даже, когда ездила с отцом во Владивосток, нашла там два вида новых жуков, которые в настоящее время находятся в Зоологическом музее, но не под ее фамилией.
Подошел 1914 год. Катя поступила на курсы сестер милосердия и одновременно стала работать в бесплатных городских больницах, причем часто давала свой адрес ворам и женщинам сомнительного поведения, уговаривая их: «Если вам трудно, придите лучше к нам».
По окончании курсов Катя поступила в Кауфманскую общину Красного Креста в Петербурге. Это был тыловой госпиталь. Работа в таком госпитале Катю не удовлетворяла. Часто работы вообще не было, а когда и была и Катя от чистого сердца, желая помочь раненым, оставалась при них, ее упрекали в стремлении выдвинуться, и она терпела много мелких укоров самолюбию. Ей же хотелось подвига, хотелось служить человечеству, отдавая все свои силы и знания, что проходит красной нитью через всю ее юность. Поэтому из тылового госпиталя она перевелась в летучий отряд Георгиевской общины сестер милосердия, где раненых подбирали с поля сражения со страшными ранами. При первой перевязке, на которой она присутствовала, с ней четыре раза был обморок, но она пересилила себя и осталась работать в этом отряде. Здесь Кате приходилось бывать свидетельницей тяжелых людских страданий.
Однажды их отряд подобрал на открытую площадку вагона до 50-ти человек с развороченными ранами, но пока раненых везли, члены отряда никакой помощи оказать не могли, так как ни морфия, ни бинтов им не хватало. В другой раз Катя видела, как в сожженной деревне солдат буквально выл, найдя своих на родном пепелище… Как-то решили навестить соседний отряд. Пришли, а там служат панихиду: с самолета в отряд были сброшены бомбы, и сестру и врача убило…
Таким переживаниям не было конца.
К этому же времени относится и личное горе Кати: вынужденный отказ жениху, начальнику летучего полевого госпиталя, Борису Николаевичу (фамилия неизвестна). До тех пор увлечений, обычных для молодых девушек ее возраста, у Кати совсем не было. В этом отношении обе сестры были дикарками. Лишь в 1915–1917 годах ей встретился подходящий по уму и сердцу человек, но близкая подруга Кати, Ольга Палеолог, как оказалось, любила того же человека. Она пригрозила Кате, что если Катя выйдет за него замуж, то та сойдет q ума или покончит с собой. Тогда Катя отказала жениху.
23-го июня 1917 года был убит ее брат — второй близнец Константин, который пошел на фронт добровольцем и за личную храбрость заслужил золотое оружие и солдатский Георгиевский крест.
В 1918 году она потеряла любимую сестру Наташу, с которой у нее была духовная близость. В 1918 году, 19-ти лет, Наташа ушла из дома в христианскую общину, которых тогда было много. Она оказалась в общине Александра Введенского, под названием «живая церковь». Вряд ли этому могла сочувствовать Катя. В сентябре 1918 года Наташа заболела крупозным воспалением легких и умерла 20-ти лет от роду. Ее смерть была ударом для Кати. Распад фронта, личные и семейные переживания сломили ее, и она тяжело заболела, а когда поправилась — не осталась с родителями, а пошла работать простой работницей в бывшее имение великого князя Николая Николаевича — село Беззаботное под Петербургом. Там она столкнулась с темными сторонами жизни и всеми ее ужасами. Но они не сломили ее духа. Помогли нравственная чистота и вера.
В 1919 году Катя с родителями попала в Эстонию. В то время отец ее служил в Красной армии, и они свободно уехали в Таллинн. Там Катя много болела: ухаживая за сыпнотифозными, она заболела сама. В 1920 году, поправившись, пошла работать на огороды в Нарве. Ей хотелось иметь собственные деньги, чтобы тратить на помощь бедным. Тут у нее созрело давнишнее желание уйти в монастырь. Семьи у Кати никогда не было, но она не переставала всегда сильно тосковать по ушедшим. Особенно любила вспоминать о брате Константине и сестре Наташе.
Катя любила музыку. У нее был прекрасный голос и слух. Она могла голосом передавать оркестровые мелодии и даже подражать шуму леса. Она играла на пианино и пела самоучкой очень хорошо. Нарядов она не любила и часто говорила матери: «Раздай все — тогда я буду счастлива».
Катя была очень строга к себе. У нее была маленькая слабость: видя что-нибудь вкусное, она не могла удержаться, чтобы не полакомиться. За это она посадила себя на хлеб и воду на несколько лет. Она была очень умна и наблюдательна. Эти ее качества, все пережитое, а главное, ее горячая любовь к Богу и к человеку сделали ее прозорливой. Вот несколько примеров прозорливости Екатерины при ее жизни в миру.
Когда старшего брата Георгия арестовали и он попал в тюрьму, Катя написала письмо жене брата, Татьяне Константиновне, утешая ее уверенностью в его возвращении, и это исполнилось.
Однажды ее близкие родственники собирались поехать на машине; она отговаривала, предчувствуя беду, и на самом деле машина потерпела катастрофу.
Пришла к ним как-то в дом веселая жизнерадостная женщина. Катя вышла из своей комнаты и поклонилась ей в ноги. Все удивились, а женщина спросила: «Почему вы мне кланяетесь?» — «Я кланяюсь не вам, а вашим страданиям!» — ответила Катя. Впоследствии оказалось, действительно, эта женщина много страдала.
Пятого июля 1922 года Екатерина была принята в число послушниц Пюхтицкого монастыря и стала трудиться вместе с сестрами на монастырских полях и огородах. Вскоре ее перевели в Гсфсиманский скит, находившийся в 30 км от монастыря, в большом сосновом лесу. Там стояло три дома. В одном из них была церковь Погребения Божией Матери, а служба Погребения совершалась 17-го августа, когда приносили чудотворную икону из Пюхтиц. В течение года служба в скиту бывала редко, только раз в месяц приезжал монастырский священник, служил Литургию и причащал сестер. Но зато в престольный праздник в скит стекалась масса богомольцев, приезжало духовенство, матушка игумения, сестры, певчие; иногда чин Погребения возглавлял правящий архиерей.
В скиту жили 8–9, иногда и до 18-ти сестер — монахинь и послушниц. Старшей была мать Параскева, добрая, кроткая, мудрая старица. Жизнь скитянок была отшельнической, огличалась большой суровостью и тяжелым трудом. Они имели свое подсобное хозяйство, в основном огороды. Было и несколько коров, для которых заготавливали на зиму сено. Одним словом, питались сестры-скитянки от трудов своих рук.
Катю мать Параскева полюбила, несмотря на то, что доставляла много беспокойства и причиняла огорчения, оградив себя свободой поведения. Катя работала на огородах — этот труд был знаком ей хорошо. А вот косить траву отказывалась, говоря старшей: «Мать Параскева, косить я не умею, а буду выносить траву из болота и сушить».
С первых дней своей жизни в монастыре Катя стала вести себя необычно, странно, по временам юродствовала, но не совсем еще явно.
Живя в Гефсимании, Екатерина часто приходила в монастырь, иногда по делу скита, иногда только по своему желанию. Появлялась она обычно босая; в монастыре ей давали сапоги, но она их где-либо по дороге оставляла и в скит возвращалась разутой.
Как-то по заказу матери Параскевы сапожник пошил всем скитянкам добротные кожаные сапоги. Вскоре в скит пришла по какому-то делу женщина деревни Яама. Когда она стала уходить, мать Параскева заметила у нее под мышкой сапоги и закричала вдогонку: «Мария Петровна, зачем ты взяла у нас сапоги?!» «Так это ж Катя мне подарила», — ответила та. Екатерина нашла, что эта женщина нуждается в сапогах больше, чем она.
С тех пор и всю жизнь мать Екатерина не носила кожаной обуви и вообще ничего кожаного. Ходила она или босая, или в чулках, чаще всего в тапках, сшитых из сукна. Зимой иногда надевала валенки, но без галош и не обшитые кожей. Однажды в суровую погоду она шла в тапках по двору монастыря. Одна сестра, увидев ее в таком виде и сжалившись над ней, предложила: «Мать Екатерина, можно, я вам валенки дам?» Та остановилась, посмотрела на нее пристально. «Ну что ж, можно, — сказала, подумав, и отойдя немного, обернулась и спросила. — А они не обшитые кожей?» — «Задники обшитые». — «Не возьму!» — «Почему, мать Екатерина?» — «Потому что надо подставлять свою кожу, а не чужую», — сказала она.
Часто Катя исчезала из дому и иногда подолгу не возвращалась. Ограничить ее действий никто не мог. Когда однажды она направилась в обитель из скита, одна послушница стала проситься пойти с ней, но Екатерина велела ей спросить благословения у старшей.
— А ведь ты не спрашиваешь, когда уходишь?
— Мне можно, а тебе нельзя, — спокойно ответила Катя.
Придя однажды в монастырь, сестра Екатерина зашла к одной монахине в келью и спросила: «Одна живешь? Ну, так и я буду с тобой жить». И осталась у нее жить семь дней, за это время ничего не ела и не пила, а когда уходила, то сказала: «А все же Господь меня не посрамил…»
Как-то Катя пошла за грибами и несколько дней не возвращалась, чем доставила беспокойство всем сестрам. В другой раз она ушла, взяв с собой одеяло, топор, нож, котелок, кружку, и сказала, что пойдет на Красную горку слушать, как поют соловьи. Нет Екатерины день, другой; сестры, особенно старшая, волнуются. Прошла неделя — ее все нет. Мать Параскева послала двух сестер на поиски. Куда идти? Лес большой… Но вот они вспомнили: Катя говорила, что пойдет на Красную горку (так называлось одно возвышенное место в лесу, в трех километрах от деревни Яама). Туда они и направились. По пути им встретились пастухи со стадом яамских коров.
«Не видали ли вы Катю?» — «Как не видать! Она несколько раз приходила к нам и просила хлеба». И указали им в направлении Красной горки. Обрадованные сестры пошли смелее и увереннее. Приходят на Красную горку — Катя там. Увидев их, обрадовалась… «Как хорошо, что вы пришли, поможете донести до дому мои вещи, а то мне не под силу». И увидели они между деревьями шалаш, устроенный из веток, в который можно было только вползти; внутри него постель из травы, много набранных грибов и несколько сплетенных корзин.
К сожалению, не только Катины вещи надо было нести, но и ее саму вести под руки, потому что она очень ослабела за эти дни поста и уединенного подвига.
Были с ней случаи и посерьезнее. Исчезла она опять, сказала только: «Пойду искать старый стиль». В то время Церковь в Эстонии перешла на новый стиль. А было это еще до присоединения Эстонии к Советскому Союзу, и между ними лежала государственная граница. Вот так она ушла и в поисках пропавшего старого стиля пропадала шесть недель. Вдруг ее неожиданно доставили в монастырский скит военные из пограничной зоны, как преступницу, так как она умудрилась перейти границу и была задержана уже на советской территории. Они потребовали уплатить штраф в сумме две тысячи рублей. В противном случае Екатерине грозила тюрьма. Мать Параскева не имела таких денег и написала Катиным родным, прося выслать нужную сумму. Деньги выслал ее старший брат Георгий.
Впоследствии мать Екатерина, смеясь, рассказывала, что на границе у нее был сделан обыск и в кармане обнаружены оздравные и заупокойные записки; их у нее забрали и подвергли тщательной проверке, опасаясь, что это были шифрованные записи. Пока шло следствие, мать Екатерину держали в заключении. За этот поступок путешественница просила прощения у магери Параскевы и у всех сестер. На вопрос, почему Катя ушла без благословения, она ответила: «Я не хотела согрешить дважды. Вы меня не благословили бы, а я бы все равно ушла».
Родители Кати часто приезжали в Пюхтицы. В начале Отечественной войны Гефсиманский скит был ликвидирован. Все скитянки вернулись в монастырь, а мать Екатерина в 1942 году была отпущена домой ухаживать за больными престарелыми родителями, которые жили в Таллинне-Нымме. В том же году она похоронила мать и осталась жить со своим отцом, которого горячо любила. В Таллинне мать Екатерина посещала подворье Пюхтицкого монастыря и предсказала (почти за 20 лет) его закрытие.
В 1948 году мать Екатерина похоронила своего отца и снова вернулась в монастырь. В том же году скончалась Пюхтицкая блаженная старица Елена. Мать Екатерина стала ее преемницей, взяв на себя самый тяжелый подвиг, начала открыто юродствовать.
Любила она трудиться, ходила на послушания, но все у нее получалось необычно. Кончается у сестер трудовой день на огороде или в поле, они идут к пруду, чтобы помыть ноги, а Катя, одетая, войдет в воду, выполощется и, не отжимая одежды, отправится в монастырь, поливая за собой дорогу.
Уже на первых порах своего открытого подвига мать Екатерина тяжело поплатилась за взятое на себя юродство. В январе 1951 году она даже попала в психиатрическую больницу города Таллинна. Там ей много пришлось пострадать от буйных больных; кроме того, мать Екатерина постоянно навлекала на себя беду попытками убежать из больницы. Проведя обследование и не найдя у нее никакого психического расстройства, врачи признали, что она здорова, и отпустили домой.
Вернувшись в родной монастырь, мать Екатерина стала жить в богадельне, по-прежнему юродствуя. Постоянно собранная, серьезная, часто строгая — она имела вид бодрствующего воина. Ее сухонькая, маленькая, легкая фигурка куда-то все стремилась. Походка была быстрая, ровная, она точно летала. Ее замечательные большие серые глаза — иногда по-детски чистые, спокойные, ласковые, улыбающиеся, иногда серьезные, строгие, в другое время — грустные, озабоченные, а иногда и гневные — эти глаза проникали в самую глубь человеческих душ и читали там, как бы летопись прошлого, настоящего и будущего. Между прочим, смотреть ей прямо в глаза мать Екатерина строго запрещала.
Поделиться книгой: