Помоги проекту - поделись книгой:
Одевалась она своеобразно: летом ходила в черном хитоне, в белом апостольнике, поверх которого надевала черную шапочку или платок черный. Зимой на хитон надевала какую-либо кацавеечку легкую, иногда подпоясывалась белым платком. Теплой одежды (пальто и платков) не носила.
Питанием довольствовалась с трапезы. Сахару не употребляла никогда, обычно пила кипяток без заварки или воду из источника. Иногда налагала на себя особый пост, объясняя это тем, что собирается умирать, и обычно это было к смерти какой-либо из сестер. Если же говорила, что постится, потому что готовится к постригу в мантию, — это значило, что должен состояться чей-то постриг.
К причастию Святых Таин приступала часто, иногда подходила без исповеди, в таких случаях священник ее не приобщал; она, точно бы причастившись, благоговейно, низенько кланялась перед Чашей и со сложенными на груди руками шла принимать запивку.
Нередко можно было наблюдать, как во время богослужения в храме маленькая худенькая человеческая фигурка неслышными шагами, точно по воздуху, передвигалась между рядами молящихся: постоит около одной сестры, направится к другой. Ее такие действия не вызывали неудовольствия, наоборот, хотелось, чтобы она подошла и постояла около тебя. Души предстоящих в храме ей были открыты, и она подходила к тому, кто в этом нуждался.
«Однажды я пришла в храм с большим горем на сердце, — вспоминает сестра Л. — Во время богослужения душа разрывалась от скорби, и слезы лились рекой. «Иже Херувимы…» — полились нежные, умилительные звуки Херувимской песни. Слышу позади себя легкие шаги, потом близко — учащенное дыхание. Поворачиваю голову — мать Екатерина… Она молилась вместе со мной, сопереживала мне… Под сводами храма замирают звуки: «Ныне житейское отложим попечение…» И нет на сердце чувства безысходности, оно сменяется радостотворным плачем в надежде на милость Божию и умиротворяет скорбящую душу».
Эта же сестра Л. рассказывала, что при встрече с матерью Екатериной у нее почти всегда появлялись слезы покаяния. Тогда старица строго говорила ей: «Перед иконами надо плакать!»
Мать Екатерина пребывала в постоянном бодрствовании, на малое время она погружалась в легкий сон, часто и среди ночи можно было встретить ее на территории монастыря, озабоченно ходящую по двору или иногда зимой счищающую снег с паперти собора. Насельницы спали, а старица, как воин, бодрствовала.
Монахиня Ф., поступившая в монастырь в 1934 году, рассказывает, что блаженная старица много юродствовала: «В большой мороз, бывало, бежит по снегу в одних чулках, смотреть больно! Однажды не выдержала, говорю: «Мать Екатерина, ну что ты босиком!» — а она как набросится на меня: «Ты что меня жалеешь?!»
«Один раз весь пост она лишь святую воду да частицы просфор вкушала, — рассказывает монахиня Г., — а в Страстную Пятницу при всем народе яичко выпила. Кто ж после этого поверит, что она постилась! Так она и делала, чтобы не замечали ее подвигов и просто глупой считали. Мать Екатерина вообще мало кушала — придет к нам на подворье в Таллинне, возьмет тарелочку от кошечки, у нас там кошечка была, и все съест. Так себя уничижала и мучила. Не было такого, чтобы она пришла и с сестрами пообедала — в мусорном ведре пособирает или от кошечки съест. И в богадельне, где в последнее время жила, никогда с сестрами тоже не кушала».
«Когда я замещала старшую в богадельне мать Капитолину, часто видела, как мать Екатерина уходила ночью молиться в поле, — вспоминает одна из старейших насельниц обители монахиня Н., — придет под утро вся мокрая. Почти никогда по ночам не спала, молилась. Или встанет ночью в 12 часов, помолится в углу, а потом к каждой кроватке подходит и поет: «Се Жених грядет в полунощи» — тихонечко так поет, вполголоса».
Один раз монастырский сторож, послушница А. рассказала, что видела, как пришла ночью мать Екатерина к крайнему серому домику, постелила одеяло на снег — было это в январе — и встала на молитву. Всю ночь так молилась. Собака Дружок, что охраняла ночью, подбежит к ней, залает, но близко не подходит.
Народ шел к ней нескончаемым потоком. Многие приезжали в обитель специально, чтобы повидаться с матерью Екатериной. С каждым годом число притекающих к ней возрастало. На имя настоятельницы монастыря поступало много писем с вопросами к матери Екатерине, с просьбой помолиться.
С приходящими к ней она вела себя по-разному: с одним говорила иносказательно, а кое с кем и просто; с некоторыми подолгу беседовала, а других сразу же с гневом выпроваживала. Души людей были видны ей, как в зеркале.
Некоторым посетителям мать Екатерина читала из отеческих книг, другим из Библии, а кому по памяти пересказывала отдельные события из жизни Господа нашего Иисуса Христа, исцеления Им больных, слепых и другие. Приносимое ей почитателями тут же раздавала. Денег у себя не держала ни копейки. Правда, раздавала с большим рассуждением. Из продуктов кое-что съедала, говоря: «Это я должна сама съесть». Что раздавала, а что заставляла выбрасывать или даже закапывать в землю. Все ее действия и слова, казавшиеся странными, непонятными, впоследствии раскрывались в глубоком смысле.
Как ручейки с гор устремляются в реку, так горе и скорби людские непрерывным потоком текли к матери Екатерине. Она любила людей, жалела их. И любовь эта была бескорыстная, жертвенная. Как тяжело, при такой большой любви и жалости к людям, видеть и знать все их пороки и душевные страдания!
Одинаково любила мать Екатерина как своих почитателей, так и недоброжелателей, тех, кто к ней плохо относился и плохо о ней думал. Одна еще не старая монахиня умирала в больнице от гнойного аппендицита. Надежды на жизнь врачи не давали. Больная просила матушку игумению приехать к ней, чтобы попрощаться и получить последнее благословение.
Мать Екатерина, возбужденная, бегала по двору монастыря и то и дело прибегала в гостиницу (место послушания больной), буквально приказывая: «Молитесь! Молитесь! М.Н. умирает! Она не готова! Молитесь!..» — Молились усердно. Надо полагать, мать Екатерина особенно молилась за свою недоброжелательницу. И та осталась жить.
Далеко не все питали к матери Екатерине расположение. Свет резал глаза. Прятались от обличения. Многие ее не навещали. Поистине, нет пророку чести в своем отечестве.
Время за полночь. Сестра Н. проснулась и заметила, что из келии старицы проникает свет. Она направилась туда и увидела молящуюся мать Екатерину при большой зажженной свече. «Что вы так поздно не спите?» — «М. Ф. тяжело болеет, надо молиться о ней». — И М. Ф. поправилась.
***
«Я только что поступила в монастырь, — вспоминает сестра С., — мне благословили жить в богадельне, ходить на общие послушания и помогать по дому сестре, обслуживающей стариц. Мать Екатерину я тогда совсем еще не знала и ничего о ней не слыхала. У меня на душе было большое переживание, хотелось быть одной и плакать. Но куда бы я ни старалась уединиться — она тут как тут около меня. Сначала я не обращала внимания на ее постоянно льющуюся речь как бы про себя, только всячески старалась спрятаться от нее, но не могла. Потом я невольно обратила внимание на то, что она говорила, ибо услыхала в ее словах напоминание моей прошлой жизни. Я поняла, что она знает все: и прошлое, и настоящее мое переживание, принимает во мне участие и сопереживает мне. С тех пор я прониклась к ней благодарностью и уважением».
***
«Совсем молодой послушницей, — вспоминает монахиня Г., — я была на послушании в богадельне, где жила тогда мать Екатерина. Как-то мы вели беседу с матушкой — она лежала, а я сидела возле нее и задала ей вопрос: «Как спастись и как мне спасаться?» Мать Екатерина ответила: «Живи просто. Старайся меньше осуждать». Тогда же она мне сказала: «Причина осуждения — от невнимательной жизни». Это было в 1958 году.
Мать Екатерина часто говорила не быть гордой, а «смиряться и смиряться». Говорила, что гордость — поглотитель всех добродетелей.
Расстроюсь я чем-нибудь на послушании, расскажу ей, а она мне скажет: «У послушников должна быть воля не своя, а Божия. А ты — послушница!» Помню также она говорила мне: «Удерживай себя от гнева и раздражения. Приучайся прощать обиды сестрам».
Часто я приходила к ней и исповедовала помыслы. Один раз прихожу вся насупленная, а она мне сразу говорит: «Ты опять недовольна! Так быстро меняется настроение, а надо поставить себя твердо и работать над собой, чтобы подвиг твой был ко спасению». Это тоже было в 1958 году.
Много мне тогда доводилось быть с блаженной старицей. Она была делателем Иисусовой молитвы. Приду к ней — принесу обед или зайду спросить что-либо, а она лежит и потихоньку, почти про себя: «Господи Иисусе Христе…» Сколько раз так ее заставала. Или, слышу, говорит: «Господи, прости меня — прости все!» С большим чувством она это говорила и так учила. Апостол, Евангелие и Псалтирь всегда рядом у нее были, и она часто их читала. Придет кто-либо — вслух почитает, а одна — про себя читала.
Один раз прихожу к ней, и такое у меня уныние, я говорю: «Матушка, такое уныние у меня на сердце». — «А ты повторяй, — говорит, — Господи, спаси мя, погибаю! Господи, спаси мя, погибаю!» Шесть лет в богадельне на послушании я была. А когда только пришла в монастырь, матушка игумения Ангелина поставила меня в гостиницу. Вскоре пришла я к матери Екатерине и говорю: «Матушка, я раздражаюсь иной раз на богомольцев!» А она мне на это так сказала: «Обходитесь с ближними ласково, весело и с любовью! Служите им: они как странники — приехали к Матери Божией! Служите им с любовью, кротостию и терпением». И потом добавила: «Вы тогда будете спокойны, когда будете иметь терпение, смирение и любовь». Так она называла приезжих богомольцев: «Странники Божии — к Матери Божией приехали!» Часто слышала я от матушки в назидание: «Таково было мое сердце — всех утешать, а себя не жалеть!»
Один раз пришла я к ней и говорю: «Мать Екатерина, такое сердце у меня — вся как пустая, совершенно пустая и душа пустая. Не знаю: что мне делать?» Она мне на это ответила: «Сердце твое нечуткое, но Господь коснется и тебя Благодари Бога, что ты живешь в обители — под Покровом Матери Божией. Долго проживешь в обители, но в тюрьму попадешь». Вот уже 35 лет. как я в монастырю. «Ты пришла, — говорит, — в монастырь и вступила во святую обитель и окончи венцом нетленным!»
В другой раз я хитончик в клеточку надела, она подходит и говорит: «Решеточка, тюрьма, решеточка, тюрьма!» и водит пальчиком по клеточкам. Три года мне предсказала. Я говорю: «Мать Екатерина, я боюсь тюрьмы, очень боюсь!» А она так ответила: «Можно и в тюрьме не сидеть, а Господь пишет, что в тюрьме!»
***
«Я жила в монастыре второй год, — вспоминает сестра Л., — много было скорбей на первых порах; я совсем упала духом, трудно все, непонятно; иногда мне казалось: жизнь в монастыре мне не под силу. «Так хочется видеть мать Екатерину, — подумала я, отправляясь однажды на послушание, — в богадельню бежать некогда, да и час ранний». Выхожу за ворота — мне навстречу со стороны кладбища идет мать Екатерина. Увидев ее, я очень удивилась и в то же время обрадовалась исполнению моего желания. Поравнялись мы с ней, она начала мне говорить: «Три года исполнится — будешь ходить в шапке, а через семь лет поставят на клирос». Тогда я не придала большого значения словам матери Екатерины, так как не имела надежды, что когда-либо меня оденут в рясофор или я стану певчей. Но это исполнилось именно в те сроки, которые указала мать Екатерина».
Блаженная старица пришла однажды к сестре Н., дала ей конфету «Белочка» и сказала: «Передай матери М.И скажи ей, что эта «Белочка» с горьким орешком». Вскоре сестре М. пришлось испить горькую чашу скорбей.
В другой раз пришла мать Екатерина к сестре Н., дала ей три яблока и велела отнести к сестре М., которая в то время жила на скотном дворе, послушанием ее было пасти коров. Сестра М. никогда в жизни не встречала таких кислых яблок, какие прислала ей мать Екатерина, но все же она их съела — знала, что блаженная указывает ей на предстоящие новые скорби. Через несколько дней к сестре М. пришла мать В., подала ей металлический рубль и сказала: «Этот рубль прислала тебе блаженная старица и велела передать, что он тебе пригодится».
Наступил праздник Покрова Пресвятой Богородицы, который в Пюхтицком монастыре отмечается торжественно, с особыми традиционными обычаями. Все сестры молились за Божественной Литургией, кроме пастушек — они бессменно несли свое послушание.
Был десятый час дня, коровы наелись и, выбрав поудобней для себя место на пригорке у ручейка, полегли отдыхать. Сестра М., не теряя времени, вынула из сумочки, которая была надета у нее через плечо, маленькую псалтирь и углубилась в псалмы царя Давида. Камень, на который она присела, подвел ее… Назавтра утром, встав с постели, М. не могла наступить на правую ногу, у нее приключился радикулит. Пересиливая боль, с большим трудом пастушечка два дня ходила в поле, а на третий уже не в силах двинуться с места, разрыдавшись, призналась старшей, что не может идти на послушание.
С большим трудом, кое-как она доковыляла до монастыря, пришла в свою келию и улеглась в постель. Ни на пути, ни по дороге, ни во дворе монастыря никто с ней не повстречался, поэтому еще никто не знал о случившемся с ней. Вдруг стук в окно. «Мать М. здесь живет?» — послышался с улицы голос блаженной старицы. (Между прочим, сестру М. мать Екатерина называла всегда «мать», хотя та была только рясофорная послушница). Тихо вошла она в келью, подошла к кровати и подала сестре М. теплые чулки; затем села на стул и долго иносказательно что-то говорила, голос был ласковый, сердечный. Столько мира она с собой принесла…
Через неделю сестра М. вынуждена была поехать на лечение в больницу. Конфетка «Белочка», три кислых яблока и металлический рубль остались в памяти на всю жизнь.
Сестра Т. приехала в Нарву. В Йыхви у вокзала надо было сделать пересадку на другой автобус, который отправляется через час. В зале ожидания Т. встретила близкую знакомую; П. Д. сидела в ожидании поезда на Петербург. Разговоров «по душам» нашлось так много — не заметили, как приблизилось время прихода поезда. Они вышли на перрон и сели на скамейку. Их задушевная беседа была прервана свистком паровоза и стуком колес приближающегося поезда. «Эго на Петербург?» — спросила П. Д. — «Нет, на Таллинн», — спокойно ответила сестра Т. (Надо сказать, что эти поезда идут почти одновременно в противоположных направлениях).
Поезд ушел. П. Д. стала беспокоиться и спросила у проходившего мимо дежурного по вокзалу: «Куда этот поезд направился?»
— «На Петербург», — был ответ. Обе подруги растерялись, не зная, что делать. П. Д., расстроенная, стала говорить, что в Петербурге ее должны встречать, она подала телеграмму сестре. «Будет, бедная, там меня искать…» Сестра Т. предложила взять такси. Так и сделали. Сестра Т. на этом же такси доехала до Нарвы.
На следующий год П. Д. приехала в Пюхтицы помолиться и, встретив сестру Т., вот что ей рассказала: «Ты подумай, тогда-то в прошлом году, мать Екатерина мне предсказывала, что я не попаду на поезд. Я утром зашла к ней попрощаться, а она меня встречает со смехом: «А поезд-то ушел!..» А сама заливается от смеха. И опять: «А поезд-то ушел!..» Тогда я с удивлением слушала и не понимала, к чему она это говорит, и только дома вспомнила об этом».
А. А. при своем отъезде в Петербург зашла в богадельню попрощаться с блаженной старицей. Мать Екатерина, озабоченная, строго наказала А.А., чтобы она, когда приедет домой, сразу же навестила А.В. (А.В. старица особо любила). А.А. исполнила наказ матери Екатерины. — Оказалось, А.В. была тяжело больна и за ней некому было ухаживать. «Я мало знала мать Екатерину, никогда не ходила к ней в богадельню, не просила советов, но чувствовала, что она очень добрая, — вспоминает З. Л. — Помню, как в какой-то большой праздник в монастыре пекли пироги. Я жила за оградой у знакомой, и хотя пироги очень любила, но печь не умела, да и с деньгами было туго, едва сводила концы с концами. В этот праздничный день вечером, когда заблаговестили к службе, я пошла в монастырь и увидела, что по двору идет мать Екатерина и ест пирог. Кусок большой, румяный, и она с таким аппетитом ела, что у меня слюнки потекли. Поравнялись мы с матерью Екатериной, и я ей поклонилась, а она посмотрела на меня и спрашивает: «Пирога хочется?» Я уж скрывать не стала и ответила: «Очень». Она отломила большую часть пирога и протянула мне. «Кушай, вкусный, с рыбой», — и улыбнулась. Улыбка была ласковая, нежная, как у ребенка. Я взяла пирог, и стоя рядом, мы съели каждый свою половину.
Вместе со своей старинной подругой я приехала в Пюхтицы летом 1956 года. Автобусы тогда ходили очень редко, и мы приехали с вокзала на такси. Шофер остановился у гостиницы, которая находилась за монастырской оградой. Мы вышли и увидели у калитки маленькую старенькую монахиню с большими светло-серыми глазами. Она посмотрела на нас и сказала: «Отец Гурий приехал». Мы оглянулись — никого не было. «Матушка, мы одни приехали», — возразила я. Но она недовольно затрясла головой: «Бестолковые какие! Говорю: отец Гурий приехал!» Чтобы не продолжать бесполезного спора, мы молча вошли в гостиницу. Послушница проводила нас в свободный номер, принесла воды в рукомойник, а потом внесла поднос с чаем. И только я собралась всласть попить чайку, как подруга хлопнула ладонью по столу и сказала: «А ведь правду матушка заметила, что отец Гурий приехал». Я удивленно посмотрела на нее. «Ну-ка, вспомни, как тебя в молодости наш покойный батюшка отец Алексий называл, а за ним
В начале 50-х годов служил у нас в обители один иеромонах. Мать Екатерина носила цветной расшитый пояс, как у иеромонаха этого, и все не давала ему проходу: встанет во время службы напротив, ругается и чудит, «бу-бу-бу» тараторит. Не понимали сестры: что это с матерью Екатериной происходит? А иеромонах этот вскоре уехал в мир, женился.
Два эстонских мальчика неподалеку от обители с раннего утра всегда пасли корову, хотя были еще маленькие. Мать Екатерина намажет хлеб монастырский маслицем, завернет еще какой-либо гостинчик и им несет — и с ними останется потом попасти корову, поговорит, очень их любила. Один раз идет из монастыря — гостинцы завернуты в бумажке — я спрашиваю: «Мать Екатерина, куда вы идете и кому гостинцев несете?» Она остановилась. «А это, — говорит, — пасущему, который стадо пасет!» Я подумала: «Какое же стадо? — Одна корова да собака!» Так она заранее предвидела, что оба брата православными священниками станут, а из семьи они были лютеранской.
***
Монахиня Е. так вспоминает о блаженной старице. Поступив в монастырь в 1947 году, молодая послушница Ольга (таково было ее имя от святого Крещения) была направлена на скотный двор, где несла послушание и жила в небольшом монастырском домике.
Как-то весной на рассвете она проснулась и услышала, что в окошко стучат. Под окном стояла незнакомка в длинной черной одежде и платочке, которая просила пустить ее в дом. Послушница Ольга еще мало кого знала тогда в монастыре. Испугавшись, поскольку был очень ранний час и все сестры еще спали, она сказала: «Подождите, я новенькая, сейчас старшую спрошу!» Старшей была на скотном мать Авраамия. Разбудив мать Авраамию, она рассказала ей о незнакомой ранней гостье. Когда мать Авраамия вышла из дома и увидела ее, то сразу узнала: «Да это Катя из Гефсимании!» Незнакомка все это время ходила молча под окном, взад и вперед.
Когда все разошлись по делам послушания, мать Екатерина, как все ее называли, спросила послушницу Ольгу, как ее имя. «Ольга», — ответила та. — «Ну, а в монашестве — в мантии как мы тебя будем звать?» И сама же ответила: «Елена. Потому что княгиня Ольга тоже стала в крещении Еленой. Вот и ты будешь Еленой».
Много лет минуло с тех пор. Разговор постепенно забылся, и вспомнила о нем послушница Ольга только в минуту своего пострига в мантию. Когда владыка Алексий[21] стал постригать ее, он назвал имя «Елена» и тут же добавил: «Княгиня Ольга тоже стала в Крещении Еленой». Тогда мать Елена вспомнила пророческие слова блаженной старицы, которые сбылись в точности в свое время.
Много людей принимала мать Екатерина в богадельне. Приехал при мне один священник, поприветствовали они друг друга. Вдруг мать Екатерина говорит: «Батюшка, ты не езди на мотоцикле!» Он улыбнулся и отвечает: «Матушка, я даже и на велосипеде не умею ездить!» — «Не езди на мотоцикле!» — опять повторила старица. Я лампадочки возжигала — слышу мать Екатерина говорит: «Здесь кровь, там кровь, здесь побито, там сломано!» — и сама показывает на плечи, руки. Вскоре священник попрощался и ушел, посоветовавшись с матерью Екатериной о своих делах. Как оказалось потом, приехав домой, вскоре он был приглашен на требы и очень спешил. Выйдя из дома, увидел, что из деревни едет кто-то на мотоцикле и приглашает подвезти его. Сначала священник отказался, но потом сел — очень торопился. В тот день был сильный ветер — столб электрический упал вдоль дороги и проволокой мотоцикл замотало. Священник сильно пострадал и попал в больницу, вспомнив тогда, что ему блаженная старица говорила. Написал письмо, потом и сам приехал, но мать Екатерина умерла к тому времени — он все это нам сам рассказывал.
Многое мать Екатерина провидела. За много лет вперед знала, например, кто Святейшим Патриархом станет. Владыка Пимен, будучи еще наместником Псково-Печерского монастыря, часто приезжал к нам в обитель. Один раз рано утром мать Екатерина будит меня: «Вставай! Святейшего встречать будем! Ты как, по правую сторону встанешь или по левую?» — спросила она и одела меня как иподиакона и сама полотенцем крест-накрест опоясалась. Пришел владыка Пимен к нам в богадельню, гостинцы принес — мандарины, конфеты, розовое масло. Мыс матерью Екатериной встречали ею в дверях как два иподиакона. Она ему «Ваше Святейшество» говорила.
О Святейшем Патриархе Алексии II мать Екатерина тоже предсказывала, говорила: «Мы одного встретили — и второго нашего встретим!» Однажды пошли мы с матерью Екатериной из богадельни в игуменскую, при матушке Ангелине. К нам тогда приехал владыка Сергий (Голубцов), архиепископ, и наш владыка — теперешний Святейший Патриарх Алексий, тогда еще епископ Таллиннский и Эстонский, недавно назначенный на эту кафедру. Пока мы шли в игуменскую, мать Екатерина меня спрашивает: «Галочка, к кому пойдем первому под благословение?» И опять повторяет: «К кому пойдем?.. По званию и годам, мы должны к владыке Сергию сначала подойти, а по старшинству — надо к нашему!» Потом шепотом добавила: «Да, мы пойдем к Святейшему, к Святейшему пойдем!»
Приехал как-то к нам один человек в простой мирской одежде — я тогда встречала приезжавших в обитель и размещала их — и сразу говорит: «Отведи меня к матери Екатерине!» Привела его в богадельню в келию матери Екатерины, а она, как лежала, сразу поднялась и земной поклон ему сделала. Потом мы узнали, что это игумен Исаия с Афона. Был он в Пюхтицах первый раз, и мать Екатерина никогда раньше его не видела. Впоследствии его духовные чада сообщили, что он умер в самый праздник Благовещения.
Сестры Пюхтицкие помнят скорбное время конца 1961 и начала 1962 года, когда над обителью нависла черная туча и колокола перестали звонить…
Мать Екатерина взяла на себя подвиг, чтоб переменить гнев Божий на милость. Перед началом Великого поста 1962 года она ушла в затвор, избрав себе местом жительства настоятельский дом, и пребывала там в посте и молитве до Пасхи того года. За это время не только приезжие, но даже никто из сестер не видел ее лица, кроме проживающих в игуменском доме.
Прошел Великий пост. Наступила Преблагословенная Суббота. И гроза миновала. Мать Екатерина вышла из своего затвора. В Пасху впервые после долгого молчания колокола гудели радостно, победно: «Слава Богу!»
«Помнится, перед вечерним богослужением я зашла к блаженной старице, — рассказывает сестра Е. — Она лежала на своей кровати, я встала рядом и о чем-то с ней беседовала. Вдруг она спрашивает: «Ты видишь, как святые идут в храм?» — «Нет, мать Екатерина, не вижу». — «А я вижу. Они приходят раньше людей. Идут… Идут друг за другом…» И стала меня торопить: «Иди, иди скорее в храм, пока еще служба не началась».
***
«В начале декабря 1964 года мне пришлось встретиться с великим подвижником благочестия и большим церковным деятелем блаженной памяти митрополитом Мануилом, который в то время управлял Куйбышевской (Самара) епархией, — вспоминает сестра Е. — В момент нашей беседы владыка много и подробно расспрашивал о блаженной старице Екатерине, называя ее схимонахиней, хотя тогда она еще не имела пострига в мантию. Что могла, я рассказала владыке о матери Екатерине, в заключение добавив: «Владыка, мне кажется, вы похожи друг на друга». Я имела в виду их беспредельную самоотверженную любовь и жалость к людям, полное жертвенное посвящение своей жизни на служение Богу и ближним. Да и во внешности их что-то было общее: маленький рост, худощавая фигурка. Даже черты лица напоминали друг друга: овал лица, продолговатый нос и эти большие серые глаза, в которых отражалась большая душа…
— Да, мы с ней встречались, — сказал владыка.
— Как встречались, лично?! — воскликнула я, зная, что этого не могло быть.
— Нет, — улыбнувшись, опустив голову, ответил старец.
В день Ангела матери Екатерины владыка послал ей поздравительную телеграмму, адресовав: «Схимонахине Екатерине». Когда я уезжала, он просил земно поклониться блаженной старице.
По приезде домой я пошла к матери Екатерине и передала ей поклон от митрополита Мануила, и она также удивила меня, сказав:
— Я знаю его, мы с ним встречались.
— Как вы встречались, лично? — спросила я у нее.
Посерьезнев и потупив взор, старица ничего не ответила.
После кончины владыки в его заупокойном синодике нашли имя матери Екатерины (она раньше его преставилась) под заголовком: «О тех, кто не желал быть прославленным».
Жизнь ее трудно поддается описанию, так как это необычная, непостижимая умом человеческим жизнь — юродство ради Господа — самый великий и самый трудный подвиг при полной самоотреченности и преданности в волю Божию.
Вот что удалось извлечь из дневниковых записей ее духовника:
Этот вопрос хорошо разъяснила мать Екатерина. «Глупость есть грех, — сказала она, — потому что человек не пользуется даром Божиим, закопав свой талант в землю, как ленивый раб».
А о себе она сказала:
«Я отказалась от своего разума, — разумеется, для славы Божией, покорив Ему всю свою волю. Принесла жизнь свою в дар Богу.
А Бог дарует человеку благодатный дар высшего рассуждения и прозрения. Откровение же Божие получается через молитву» (Выписано дословно).
Одной своей духовной дочери мать Екатерина писала:
«Когда я отдала свой ум Господу — у меня сердце стало широким-широким…»
Пятого апреля 1966 года архиепископом Таллиннским и Эстонским Алексием в Пюхтицком монастыре, келейно, в игуменских покоях был совершен постриг в мантию послушницы монастыря Екатерины с оставлением ей прежнего имени.
Мать Екатерина просила владыку сделать ей исключение: кожаный пояс, который обычно дается при постриге, заменить матерчатым. Просьба была удовлетворена.
После пострига в мантию мать Екатерина особенно стала тяготиться приемом посетителей. Долго жила она в настоятельском доме, не желая возвращаться в богадельню; а когда была вынуждена туда переходить, то просила матушку игумению ограничить доступ к ней приходящих.
Последние годы своей жизни блаженная старица редко выходила из дому, больше лежала.
Если она вставала и где-либо неожиданно появлялась, то это было большим происшествием и значило, что в этом доме или келии должно произойти что-то особенное, значительное.
Состояние ее здоровья было то похуже, то получше, но никому ни на что она не жаловалась, никто не знал, что у нее болит. В последнем письме к А.В., которую старица особенно любила и только ей написала несколько писем, мать Екатерина писала:
«Как легко взять на себя подвиг и как трудно его докончить…»
И тут же спрашивала: не знает ли Анна Васильевна, как облегчить ее страдания? У матери Екатерины постоянно была воспалена кожа во рту, трескалась и как от ожога слезала. Она страдала хроническим насморком, поэтому вместо носовых платков пользовалась головными. В носу у нее были полипы, она дышала ртом. Некоторые признаки говорили о болезни ее желудка, а почти постоянный придушенный кашель — о болезни легких. Один Господь знал ее страдания, внешне она ничем их не выражала, кроме того, что стала больше лежать, но по-прежнему была в бодрственном состоянии духа.
Причащалась мать Екатерина (после принятия пострига) каждую среду, а потом среду переменила на субботу, причем только у своего духовника.
Случалось, неожиданно для всех мать Екатерина переселялась со своей кровати на кухонный диван настоятельского дома — это было дважды, когда матушка игумения опасно болела.
«Как-то зимой 1968 года я зашла к матери Екатерине, — вспоминает сестра Е., — она меня спрашивает: «Кто у нас игумения?» — «Матушка Варвара», — отвечаю. «А игумен?» — «Не знаю». — «Как же ты не знаешь, кто игумен? Кто помогает матушке?» — Я молчу. — «Бестолковая! — рассердилась она, — вот кто игумен!» — указывая на портрет дорогого батюшки отца Иоанна Кронштадтского, твердо сказала она.
Незадолго перед смертью матери Екатерины, — вспоминает м. Г., — один монастырский священник велел мне спросить, на кого она обитель оставляет. Я спросила: «Мать Екатерина, на кого вы нас оставляете, и особенно меня?» Мать Екатерина лежала, повернулась к стене и говорит: «Вот — батюшка дорогой!» — и показала на портрет отца Иоанна Кронштадтского, который рядом с иконочками висел (тогда почти у каждой Пюхтицкой старицы был его портрет возле икон). Мать Екатерина еще раньше несколько раз мне говорила: «А Батюшка дорогой сегодня у меня был! Батюшка дорогой приходил! Батюшка меня причащал!»
А один раз так было. Пришла я в храм — служба тогда осенью, зимой и ранней весной в Трапезной церкви проходила — собор не отапливался. — Стою в Трапезной церкви и вижу: отец Петр служит, и около него еще один священник стоит в светлой ризе. Опять смотрю и думаю: «У меня, оказывается, сегодня в глазах двоится!» Когда служба закончилась, я отцу Петру говорю: «Батюшка, у меня, наверное, в глазах двоится — мне кажется, два священника сегодня было!» (Тогда в монастыре всего один священник был и без диакона служил.)
После службы прихожу к матери Екатерине, а она мне сразу говорит: «Сегодня батюшка дорогой был у нас в трапезе!» Я еще не успела ей ничего рассказать, как она сама уже говорит мне об этом. Несколько минут я видела его: он в алтаре был — отец Петр частички вынимал, а другой священник рядом стоял. Я слева, у самого амвона, у Креста всегда стояла, там было мое место — новоначальным благословляли свое место в храме и на чужое мы уже не вставали. Когда дверь в алтаре открывалась, мне хорошо было все видно. Сколько я ни терла глаза в тот день, все двух священников видела — тру глаза, тру, и все равно двоится!
Мать Екатерина очень дорогого батюшку любила и чтила — часто его вспоминала, говорила мне: «В тяжелые минуты жизни я всегда просила помощи у батюшки!» Раньше часто совершались панихиды в монастыре за батюшку и блаженную Ксению, особенно в трудные для обители дни. Девятнадцатого октября и 20 декабря, в его памятные дни, мать Екатерина и все сестры обители старались всегда причаститься.
Четвертого мая 1968 года, как молния пролетела по монастырской ограде весть: «Матери Екатерине плохо…»
Сестры одна за другой потянулись в богадельню.
Блаженная старица лежала на левом боку, лицом к стене. Крепко сжатые руки, вытянутые от себя, глубоко затрудненное дыхание говорили о том, что ей тяжело. Спокойным, серьезным, немного грустным взглядом она встречала каждого. Сестры по очереди подходили к ее кровати, безмолвно прощались, земно кланяясь блаженной старице. В это утро ее причастили Святых Таин.
Поделиться книгой: