Сибирь и первые американцы

В горном Эквадоре крупные черешковые наконечники разных пропорций найдены в гроте Чобчи (высота 2400 м) и на открытой стоянке Кубилан (3100 м). Ископаемая фауна нигде не обнаружена. Радиоуглеродные даты ― в пределах 11,5-8,3 тыс. лет назад для Чобчи и 12,5-10,3 тыс. лет назад для Кубилан.

Подобные наконечники встречаются и в Колумбии в долинах рек, разделяющих хребты Кордильер. Иногда эти орудия имеют продольные сколы в основании черешка, что можно считать далеким отголоском кловисской традиции. Некоторые специалисты по американскому палеолиту доказывали, что южноамериканские желобчатые наконечники к кловису отношения не имеют, а развились самостоятельно. Однако полное отсутствие желобчатых форм в Старом Свете делает такое предположение невероятным. К тому же крупные черешковые наконечники из Южной Америки объединяет с североамериканскими и другая особенность ― двусторонняя обработка. Однако, когда и в каком районе сложился данный конкретный характерный для Южной Америки тип (если это действительно один тип), совершенно неясно.

Единственный район Колумбии, где подобные наконечники обнаружены на стратифицированных стоянках ― долина Средней Магдалены. В голоцене здесь рос влажный тропический лес, сейчас вырубленный. Время появления бифасиальной техники не известно, но она явно была представлена около 6 тыс. лет назад.

Длинные черешковые наконечники обильно встречаются и далее на восток. Они найдены среди подъемного материала в Венесуэле, в бассейне реки Парагуа (южный приток нижнего Ориноко), а также на территории Гайяны. Точными методами в этих районах они не датированы.

Есть сообщение о находке крупного черешкового наконечника на северо-западе Центральной Америки, в Белизе, но эта же традиция представлена и на нижней Амазонке. А. К. Рузвельт исследовала там грот Педра-Пинтада, следы обживания которого относятся ко времени 13 050-12 800 лет назад. Правда, не все археологи доверяют датировкам Рузвельт и некоторые склонны омолаживать их на пару тысячелетий. В Педра-Пинтада найдены кости как крупных млекопитающих, так и рыб, грызунов, птиц, рептилий, раковины моллюсков, остатки разнообразных семян и плодов. Ископаемых видов нет. Перекрывание части росписей на стенах грота культурным слоем доказывает, что остатки изображений также относятся к плейстоцену или, по крайней мере, к раннему голоцену. Каменная индустрия включает в себя небольшие обломки обработанных с двух сторон оббивкой и отжимной ретушью наконечников. Возможно (хотя не вполне очевидно), что это орудия тех же типов, которые собраны на поверхности как к югу от Амазонки (на участке от устья Тапажоса до Белена), так и к северу от нее, в бразильской Гвиане. Речь идет о крупных треугольных, иногда сильно вытянутых наконечниках, чаще всего с черешком, которые обработаны с двух сторон превосходной отжимной ретушью. Есть также формы с треугольной выемкой в основании.

В горах Боливии и Перу, несмотря на интенсивные поиски, следов пребывания человека древнее рубежа плейстоцена и голоцена выявить не удалось. Это вполне объяснимо, так как климат высокогорья тяжело переносится человеком. Около 14 тыс. лет назад часть области еще занимали ледники и никакого смысла подниматься к их подножию у людей, прошедших ранее через центральноамериканские тропики, не было. Правда, 40 лет назад Р. Макниш попытался датировать некоторые находки в пещерах района Аякучо временем более 20 тыс. лет назад. Однако подавляющее большинство археологов считает, что камни, принятые Р. Макнишем за орудия, ― это естественно расколовшиеся куски породы, упавшие с потолка пещер.

Как уже говорилось, в горных районах Перу и Боливии наконечников в форме рыбьего хвоста нет. С севера в Перу заходит область распространения черешковых наконечников, а дальше на юг древнейшие памятники представляют особую традицию, характерную только для Андского региона.

Среди ранних памятников, обнаруженных в горных районах Центральных Анд, господствуют расположенные под скальными навесами охотничьи стоянки. Их обитатели изготовляли небольшие двусторонне обработанные наконечники ― листовидные и треугольные с выемкой в основании. Открытых стоянок очень мало. Фауна во всех достоверных случаях современная. В пещере Уарго (департамент Уануко, 4050 м над уровнем моря) найдено ребро наземного ленивца якобы со следами обработки, по которому получена дата 15 750 лет назад, но если эта кость и побывала в руках людей, то скорее всего через много столетий после гибели животного. В пещере Учкумачай (4050 м над уровнем моря, департамент Хунин) скребок и несколько отщепов найдены вместе с костями лошади, но здесь нет уверенности, что артефакты не проникли из верхних отложений. Радиоуглеродные датировки для данной пещеры отсутствуют. Все перуанские наскальные росписи, относимые к рубежу плейстоцена и голоцена или к раннему голоцену, в том числе самые известные из них в Токепала на юге горного Перу, изображают гуанако (менее вероятно ― викунью) и людей (см. цв. вкл. 18). Ископаемые виды животных на них не представлены.

Большинство раннеголоценовых памятников с листовидными и треугольными наконечниками сосредоточено в северо-центральной части Перу, в департаментах Анкаш, Уануко и Хунин, и на крайнем юге страны, в департаменте Такна. Основные материалы получены в пределах небольшого высокогорного района в центральном Перу ― Пуна-де-Хунин (см. цв. вкл. 19). Именно здесь расположены скальные навесы Телармачай, Учкумачай, Пачамачай и другие, в которых проводились раскопки.

Интересно, что именно в данном районе в среднем голоцене были одомашнены альпака и лама (см. цв. вкл. 20). Если первоначально главным объектом охоты здесь был олень, то затем, как показывает все больший процент костей в культурном слое, акцент смещается на верблюдовых. Отличить по костям домашнюю ламу от дикого гуанако и домашнюю альпаку от викуньи, как правило, невозможно, поэтому проблематично и точное определение времени появления перуанского скотоводства ― уникального явления для доколумбовой Америки. Все же предполагается, что к III тыс. до н. э. этот процесс завершился, хотя прошло еще две тысячи лет, прежде чем лама и альпака широко распространились по Боливии и Перу.

Немного далее на северо-запад от Пуна-де-Хунин, в верховьях реки Мараньон, находится пещера Лаурикоча, где, помимо артефактов, обнаружены раннеголоценовые захоронения. На юге же зона распространения листовидных и треугольных наконечников тянется в северо-западную и западную Аргентину (пещеры Уачочакана, Аямпитин, Интиауси) и охватывает также центральное и часть северного побережья Чили.

Самые ранние находки в северо-западной Аргентине сделаны в нижнем слое пещеры Инка-Куэва, где вместе с треугольными наконечниками и сделанными из кварцита боковыми и концевыми скребками обнаружены остатки корзин и изделий из шерсти верблюдовых, а также подвески и бусы. Фауна современная, представлена мелкими и средними по размеру видами; четыре даты приходятся на период от 12 610 до 10 420 лет назад. На западе Аргентины, в провинции Неукен, треугольные наконечники и современная фауна найдены в пещере Трафуль, дата — 10 736 ± 319 лет назад. Ниже располагается еще один недатированный слой, где найдены отщепы, близкие по технологии изготовления индустрии нижнего слоя пещеры Фелл в Патагонии, но не сами наконечники фелл.

Если исключить сомнительные случаи, связанные с возможным проникновением небольшого числа артефактов в нижележащие прослойки (как в самом глубоком слое перуанской пещеры Пачамачай) или резким выпадением одной радиокарбонной даты из общей серии (около 14,7 тыс. лет назад для пещеры Гитарреро), то появление традиции листовидных наконечников должно быть отнесено ко времени 12,7-12,5 тыс. лет назад. Именно тогда человек заселял горные районы Центральных Анд вплоть до высоты 4000 м над уровнем моря. Это то же самое время, на которое указывают начальные датировки для комплексов с черешковыми наконечниками и для традиции эль-абра.

Использование небольших листовидных (позже также подтреугольных, ромбовидных и прочих) двусторонне обработанных наконечников продолжалось в горных районах Центральных Анд до начала II тыс. до н. э. В среднем голоцене такие наконечники появились также на центральном и южном побережье Перу и на крайнем севере чилийского побережья, что и естественно, учитывая неизбежное взаимодействие жителей узкой приморской полосы с обитателями горных районов. На северном побережье Перу и в прилегающих горных районах в раннем и среднем голоцене господствовала индустрия отщепов. Различия в культуре между северными, с одной стороны, и центральными и южными районами горного Перу, с другой, вероятно, имеют природно-хозяйственные причины. На севере исчезает высокогорная тундростепь пуна, появляются альпийские луга-парамо, объектом охоты служит исключительно олень, а не гуанако.

Помимо описанных традиций, в разных районах Южной Америки представлены и другие, распространенные на небольших территориях. Среди них есть как такие, для которых характерны тонкие бифасы и какая-то связь которых с традициями североамериканских палеоиндейцев практически несомненна, так и такие, для которых свойственны индустрии без наконечников (об их происхождении можно только гадать).

Крупные (8-11 см длиной) ланцетовидные двусторонне оббитые наконечники эль-хобо найдены в Тайма-Тайма и других местонахождениях северо-западной Венесуэлы. Они приурочены к небольшому району, климат которого в самом конце плейстоцена отличался относительной влажностью, а растительность должна была напоминать африканскую саванну. В двух или трех соседних пунктах, где обнаружены кости приходивших на водопой мастодонтов, лошадей и гигантских ленивцев, вместе с ними найдены и наконечники. Радиоуглеродные даты укладываются в промежуток времени между 15,4 и 19,2 тыс. лет назад, но стратиграфия нарушена, так что время бытования наконечников эль-хобо остается дискуссионным. Типологически эти орудия напоминают характерные для «древнекордильерской» традиции Орегона, которую сейчас, безусловно, относят к голоцену.

В штате Риу-Гранди-ду-Сул на юге Бразилии древнейшей может являться индустрия убикуи. Под слоем аллювия толщиной 3-4,5 м вместе с костями гигантского ленивца глоссотерия найдены чопперы и отщепы с грубой ретушью. Наконечников нет. Даты по кости ― 14 934 ± 1204 и 15 000 ± 385 лет назад. В том же районе, вдоль реки Уругвай, выявлено полтора десятка местонахождений с обработанными отжимной и ударной ретушью черешковыми наконечниками, концевыми и боковыми скребками. Фауна современная, даты от 11,5 до 9,5 тыс. лет назад.

Наконец, самый знаменитый и самый дискуссионный ранний памятник Южной Америки ― Монте-Верде (см. цв. вкл. 21). Он расположен на юге Чили на берегу ручья в достаточно экзотической для нас местности ― во влажном вечнозеленом субантарктическом лесу, труднопроходимом из-за густого подлеска. Шесть полученных в начале 1980-х гг. радиоуглеродных дат указывают на предшествующее кловису время, от 13 066 ± 104 до 15 426 ± 220 лет назад. Прекрасная сохранность органики в болотистой почве позволила определить, что люди, жившие на этом месте круглогодично, не только охотились на мастодонтов (найдены кости не менее семи особей), но и собирали разнообразные растительные продукты. Каменных орудий с явными признаками обработки почти нет ― три бифаса из базальта и кварца, два чоппера, несколько оббитых и пришлифованных сферических камней (бола?). Большинство орудий делали из дерева и необработанных галек. Если бы не уникальная сохранность органики, стоянка вряд ли была бы вообще обнаружена.

Первые сообщения о Монте-Верде, раскопки которого производились в 19781985 гг., произвели сенсацию. Позже видные специалисты по американскому палеолиту также признали достоверность находок и датировок. Однако нашлись и скептики. В XIII тыс. до н. э. местность, где находится Монте-Верде, располагалась в нескольких десятках километров от ледника. Кому и зачем надо было жить в холодном болоте? Люди использовали в качестве орудий необработанные речные гальки ― возможно, но все же странно: параллелей подобной практике на других памятниках мы не имеем. Конечный вердикт: бифасы ― подлинные, кости хоботных ― тоже, радиоуглеродные образцы чистые, но связи между всем этим нет.

Обнаруженные в слое орудия, кости животных, остатки растений разновременны и, возможно, оказались вместе в результате схода селевого потока.

В 2008 г. из хранящихся в музее образцов культурного слоя стоянки были выделены фрагменты морских водорослей, по которым получены даты 14 218 ± 158 и 14 225 ± 134 лет назад. Вероятность того, что кусочки водорослей были принесены в Монте-Верде ветром, ничтожна. Гораздо правдоподобнее, что водоросли использовались людьми ― в качестве пищи или как лекарственное средство. Эти данные повышают надежность стоянки как древнейшего свидетельства пребывания человека в Южной Америке, но опорным памятником для реконструкции заселения континента Монте-Верде все равно не становится. Дело не в ранней датировке ― ничего фантастического в ней нет, речь все равно идет о времени после ледникового максимума и всего лишь о тысяче лет раньше кловиса. Однако каменная индустрия памятника настолько скудна и невыразительна, что сравнивать ее не с чем, и о происхождении обитателей Монте-Верде остается только гадать.

Мы не станем перечислять остальные сделанные в Центральной и Южной Америке ранние находки: осмысленной исторической картины все равно не получится. Обнаруженные здесь материалы финального плейстоцена ― раннего голоцена не дают ясного ответа на вопрос о том, как происходило заселение этих территорий предками индейцев. Если для области, примыкающей к Тихому океану, связь хотя бы части местных ранних каменных индустрий с североамериканскими вероятна, то никаких прототипов для бразильской традиции итапарика предложить нельзя. Не имеет предшественников и традиция отщепов с подправленным краем, представленная как на северо-западе, на побережье Тихого океана, так и далеко на востоке, в Бразилии. Совершенно неясно и взаимоотношение отдельных традиций в эпоху раннего и среднего голоцена. Что за ними стоит ― всё новые волны мигрантов или же результат адаптации людей к местным условиям после заселения новых территорий?

Глава 4

МИФЫ ЗАСЕЛЯЮТ АМЕРИКУ

Мифы и другие фольклорные тексты ― новый и чрезвычайно богатый источник данных о происхождении американских аборигенов.

Впрочем, новым его можно назвать лишь условно. В конце XIX ― начале XX в. ученые не раз пытались черпать из него знания о прошлом. Например, В. Г. Богораз и В. И. Йохельсон, ставшие участниками организованной Ф. Боасом Северотихоокеанской Джесуповской экспедиции, собирали на северо-востоке Азии материалы с целью проверки гипотезы «эскимосского клина», якобы разделившего ранее живших рядом друг с другом индейцев и палеоазиатов. Немецкий этнолог П. Эренрайх по крохам собирал данные о мифах индейцев Южной Америки, дабы определить происхождение аборигенов Нового Света. Однако результаты во всех подобных случаях оказались настолько противоречивыми и неопределенными, что после 1920-х гг. такие попытки были оставлены, а в изучении мифологии на первый план вышли другие направления ― функционализм, психологизм, структурализм.

Есть много причин, почему так случилось. Вплоть до последних десятилетий истекшего века материалы по мифологии оставались достаточно фрагментарны (по одним регионам ― много, по другим ― почти ничего), а технических средств для эффективной обработки данных не было ― без персонального компьютера она чудовищно трудоемка. Но главное в том, что по мере прогресса археологии именно эта наука взяла на себя задачу изучения прошлого, тогда как этнология и фольклористика (а мифы проходят по их ведомству) от ее решения намеренно отстранились.

К концу XX в. положение изменилось. Был опубликован гигантский материал по фольклору и мифологии не только американских индейцев и эскимосов, но и большинства других народов мира, который теперь удалось включить в нашу электронную базу данных. Статистическая обработка 40 тыс. резюме текстов ― элементарная задача для современных компьютерных программ. Стало, кроме того, ясно, что отказ этнологов и фольклористов от исторической проблематики методически не оправдан. Как и любая система, фольклор, конечно же, содержит информацию о породивших его условиях. Наша задача ― найти корректные способы ее извлечения.

Любые устные повествования несут на себе печать языковой и культурной среды, в которой они записаны. «В клети добро, пух и перо, шерсть овечья, шуба человечья» ― такое найдешь только в русской сказке. Однако лишь самый наивный читатель думает, что и сюжеты этих сказок ― продукт русской культуры. Те же или почти те же сюжеты мы встретим у немцев, арабов, монголов и других народов Евразии и Северной (а иногда и не только Северной) Африки, однако не в Южной Америке и не в Полинезии. Подобное распределение не случайно, для него есть исторические причины.

Фольклорно-мифологические тексты никто не придумывает ― их пересказывают. Всякий текст восходит к другому, более раннему тексту, а тот ― к еще более раннему, и цепочка эта тянется в прошлое. Однако немногие обращавшиеся к мифам ученые пытались проследить эту цепочку. Большинство антропологов изучали живые культуры, и анализ фольклорных текстов был призван им в этом помочь. «Культура квакиутль, отраженная в мифологии», «Культура ягуа, отраженная в их фольклорных повествованиях» ― вот характерные названия работ, опубликованных одна в 1935 г., другая ― в 1959 г. Мифы североамериканских квакиутль и южноамериканских ягуа отражают культуру этих индейцев ― разве не так? Так. Однако изучать мифологические повествования лишь для того, чтобы познакомиться с культурой рассказчиков ― не самый разумный способ обращения с материалом. Проще и надежнее изучать культуру, общаясь с ее носителями, а мифы для этого ― слишком сложный источник. В фольклорно-мифологических текстах заключена информация не только о недавнем, но и об отдаленном прошлом, как раз этим они и интересны.

* * *

Определимся с понятиями. Слово «миф» мы будем употреблять в качестве синонима таких слов, как «повествование», «рассказ» и т. п. О «мифах» в узком значении, т. е. о повествованиях эмоционально и идеологически значимых, священных, речь не пойдет. Что думали и чувствовали далекие предки американских индейцев, мы скорее всего никогда не узнаем. Соответственно наш материал ― не целостные повествования, а выделенные из них аналитические единицы ― мотивы. Под мотивами мы будем понимать любые одинаковые элементы в двух или более текстах. Это либо отдельные повествовательные эпизоды, их цепочки и сочетания, либо различные образы.

Вот примеры мотивов: «Затмения светил вызывает жаба или лягушка»; «В силуэте лунных пятен различимы дерево или куст»; «Ныне безрогое животное теряет рога или лишается возможности их получить»; «Первые лодки сделаны из непригодного материала ― глины, воска и т. п.»; «Мужской персонаж прячет одежду женщины, явившейся из иного мира (дева-лебедь, -рыба, -звезда и т. п.), заставляя женщину выйти за него замуж или помочь ему»; «Мужской персонаж женится на спустившейся на землю и пойманной им женщине, связанной с верхним миром (она — птица, небесная дева, звезда и т. п.)»; «Поймав человека, людоед несет свою добычу домой, однако пойманный убегает по дороге»; «Персонаж приглашает животных или птиц расположиться вокруг него и сосредоточить внимание на какой-либо деятельности (обычно, закрыв глаза), затем убивает собравшихся по одному».

Таких мотивов в нашем электронном каталоге ― полторы тысячи, и распространение каждого прослежено по всем континентам. Предполагается, что тексты, содержащие какой-либо мотив, включают все его особенности, заявленные в определении мотива, а не просто «что-то похожее». Мотивы не имеют вариантов, но определения многих мотивов частично перекрывают друг друга. В приведенных выше примерах мотивы спрятанной одежды и женитьбы на небесной деве сочетаются часто, но не всегда. Бывают повествования, в которых герой прячет одежду девы-рыбы, а вовсе не лебеди, или ловит небесную деву иным способом, не пряча ее одежды. Существенны или нет такого рода подробности и стоит ли их отмечать ― это зависит от материала. Если определенный вариант повествования встречается в пределах особого ареала, его следует выделять. Если же какая-либо подробность распределена бессистемно, здесь и там, то сосредоточиваться на ней нет нужды.

Мы не рассматриваем поэтому мотивы, распространенные повсеместно или беспорядочно, но лишь такие, которые присутствуют на одних территориях и явно отсутствуют на других. Не представляют для нас интереса и мотивы сугубо локальные. Наш каталог сформирован не ради учета элементов повествований (для этого есть специальные фольклорные указатели), а в качестве базы данных для решения конкретных задач ― прослеживания древних миграций и дальних контактов между культурами.

Носители традиций сами никаких мотивов не выделяют: они рассказывают «истории» на определенный сюжет. Сюжеты вариативны, изменчивы, не всегда ясно разграничены, но в основном все же опознаваемы: как мы, так и рассказчики текстов отличают одну «историю» от другой. Если сюжеты варьируют, представлены множеством вариантов, то чем тогда определяется их самотождественность? Она обусловлена тем, что сюжеты включают сюжетообразующие мотивы, которые легко опознать и на которых сосредоточивается наше внимание. В любом тексте содержится и множество других мотивов. Некоторые мотивы, являясь случайными и побочными для данного сюжета, могут оказаться центральными, сюжетообразующими для другого.

Поскольку мотивы не существуют сами по себе, изолированно, рассказчики их не замечают и используют бессознательно. Именно поэтому элементы повествований и способны сохраняться неопределенно долго, переходя из одного рассказа в другой. Меняется язык, истории заимствуются и рассказываются на других языках, но содержащиеся в этих историях мотивы не меняются или меняются очень медленно. Время первичного возникновения мотива определить невозможно. Однако, выявляя ареалы мотивов и сравнивая их с ареалами культур, языков, генетических линий, которые по данным археологии, лингвистики и генетики реконструированы для определенных эпох, мы можем оценить время распространения мотивов.

Подобно генам, мотивы подвержены самокопированию или репликации. Делают они это с помощью людей, рассказчиков, а тексты являются той средой, в которой мотивы «живут». Если текст плохо запоминается, неинтересен, не считается важным, то его перестают пересказывать и он «умирает». Вместе с ним «умирают» и все встроенные в него мотивы, процесс их репликации прекращается. Выживают те, которые использованы в интересных и важных рассказах. На протяжении тысячелетий должен был происходить естественный отбор мотивов. Сохранялись и распространялись такие мотивы, с помощью которых создавались легко запоминавшиеся повествования. Также сохранялись повествования (и, значит, встроенные в них мотивы), которые признавались сакральными и запоминались целенаправленно. Определить заранее, какой рассказ станет частью священной традиции определенного племени и будет специально выучиваться, невозможно ― это дело случая. Однако мотивы, описывающие появление мира и его элементов, скорее всего имели наиболее высокую вероятность попасть в сакральные тексты. Подобные мотивы принято называть космогоническими (рассказывающими о становлении мироздания), космологическими (описывающими его устройство) и этиологическими (объясняющими, откуда взялись те или иные особенности людей, животных, растений, небесных светил, минералов и т. п.). При этом из двух мифов большие шансы сохраниться имел все же тот, чей сюжет был построен логичнее и потому лучше запоминался.

Отбор образов и сюжетных ходов по яркости, логичности и запоминаемости осуществлялся тем интенсивнее и быстрее, чем чаще тексты пересказывали, чем больше людей общались друг с другом. В Евразии, от Атлантики до Индии и Китая, на протяжении последних двух тыс. лет жили десятки, а затем и сотни миллионов рассказчиков и слушателей волшебных сказок. В Австралии же до появления там европейцев число знатоков похождений тотемных предков измерялось немногими тысячами. При этом в Евразии торговцы, паломники, пираты, пленники, воины практически моментально разносили запомнившиеся повествования на сотни и тысячи километров. Напротив, каждая группа австралийских аборигенов общалась лишь со своими непосредственными соседями. Отсюда легко понять, почему фольклор основной территории Евразии включает множество относительно сложных, но структурно логичных сюжетообразующих мотивов: ведь каждый из них многократно прошел здесь отбор на запоминание. В австралийском же фольклоре такие мотивы редки, повествования относительно бесструктурны, сюжетные ходы слабо мотивированы и непредсказуемы.

Америка, Сибирь, Индия (точнее, те ее районы, где сохранились небольшие племенные народы), Юго-Восточная Азия и Океания, которые нас сейчас интересуют в наибольшей мере, занимают промежуточное положение между евразийскими цивилизациями и Австралией. Ко времени появления европейцев плотность населения здесь сильно различалась по регионам, но почти нигде не была столь низкой, как в Австралии, и столь высокой, как в Европе или Китае. Также и интенсивность дальних контактов в этих районах была средней ― выше австралийской, но ниже, чем в зоне цивилизаций Старого Света. Именно такому положению и соответствует состояние записанного миссионерами, этнологами и лингвистами фольклора обитателей Нового Света, Океании и окраинных областей Азии. В отличие от австралийского, этот фольклор довольно стандартен, в Америке и на окраинах Азии распространены десятки, если не сотни, широко известных сюжетов ― как космогонических, так и приключенческих и анекдотических (похождения безответственных обманщиков и плутов, которых фольклористы называют трикстерами). Вместе с тем есть немало повествований, представленных в пределах лишь небольших территорий.

Подобная ситуация как нельзя более благоприятна для изучения древних культурных связей. С одной стороны, фольклор Америки и евразийских окраин эти связи, конечно же, отражает. С другой — миграция мотивов не была в этих районах мира столь же интенсивной, как в средневековой Европе, она не вела к фольклорно-мифологической «энтропии», к повсеместному распространению одинаковых сюжетов и образов.

Сказанное относится к двум-четырем последним тысячелетиям до начала европейских контактов. Однако ранее плотность населения в Америке или Сибири была значительно ниже. В эпоху первичного освоения этих территорий человеком она могла быть даже ниже, чем у аборигенов Австралии в XVIII в. Но здесь следует помнить о другом важном факторе ― дальних миграциях, перемещении людей на значительные расстояния. В Америке 11,5-16 тыс. лет назад пути миграции тянулись на тысячи километров. То же касается американской Арктики на протяжении последних пяти тыс. лет и, вероятно, северной Евразии после резкого потепления климата в конце плейстоцена. Вместе с людьми, в их головах, переносились на дальние расстояния фольклорно-мифологические сюжеты и образы. Через многие десятки веков этнографы обнаружили похожие мифы и сказки там, куда лежащие в их основе сюжетообразующие мотивы попали в подобные эпохи рассеивания.

Приведем аналогию из физики. Микроволновое излучение, приходящее к нам из разных областей космоса, имеет одинаковую температуру (около 3 градусов по Кельвину), хотя за время существования нашей вселенной (13,7 млрд лет) обмен информацией между ее удаленными областями осуществиться не мог. Из этого делается вывод, что к моменту установления теплового равновесия вселенная была намного меньше, чем сейчас, и что реликтовое излучение несет информацию о времени около 300 тыс. лет после Большого взрыва. «Вселенная» индейской мифологии некогда также была маленькой, располагаясь скорее всего в Берингии. После заселения индейцами Нового Света в племенных мифологиях Южной и Северной Америки сохранилась информация, отражающая взаимные контакты в пределах относительно небольшой и компактной предковой общности.

Как и большинство аналогий, подобная параллель не вполне, однако, точна. Наша физическая вселенная имела точечный источник возникновения и первоначально была действительно однородной. С индейскими мифологиями по-другому: у них было минимум два разных источника. Это еще не значит, что Америку заселяли две генетически совершенно разные популяции: культура не зависит от генов, а мы сейчас говорим именно о культуре. Тем не менее если бы все аборигены Нового Света являлись потомками расселившихся и размножившихся представителей одной-единственной культурно однородной группы людей, то мифологии Нового Света должны были быть более похожи одна на другую, чем в действительности. За тысячелетия последующего развития региональные особенности возникли бы, но от наборов мотивов, известных в Евразии и Океании, все американские региональные наборы отличались бы примерно в равной степени. На самом же деле отдельные региональные мифологии Нового Света обнаруживают параллели в разных, далеких друг от друга областях Старого Света. Именно в этом состоит главная интрига, связанная с изучением фольклора американских аборигенов, и в этом же ― один из ключей к проблеме их происхождения.

* * *

Если взять наудачу две точки в пределах обитаемой суши и сравнить мифологию и фольклор соответствующих территорий, то какие-то общие мотивы наверняка найдутся. Даже у индейцев Амазонии и берберов Марокко, чьи повествования максимально далеки друг от друга географически и сюжетно, похожие образы и эпизоды встречаются. Доказать, что такие единичные параллели не случайны, что они отражают исторические связи, невозможно. Другое дело, если речь идет о распространении целой серии общих мотивов на данных и только на данных территориях. Тогда предположение об их едином источнике выглядит оправданным. В некоторых случаях достаточно одного, но очень специфического, сложного сюжета, содержащего ряд ярких характерных подробностей и эпизодов. Вероятность независимого параллельного возникновения даже сложных конструкций никогда не будет нулевой, но практически она все же крайне мала. В подобных случаях легче предположить, что сходство обусловлено древними миграциями и контактами.

Уже первые попытки обработать статистические данные по мифологии и фольклору всего Нового Света, предпринятые нами в конце 1990-х гг., показали, что в Америке представлены два главных комплекса мотивов. Расширение базы данных и включение материалов Старого Света лишь подтвердили подобный вывод. Более того, две максимально различные американские группы мотивов оказались не чем иным, как местными вариантами двух таких же групп в пределах Евразии.

Первая группа была названа индо-тихоокеанской, поскольку она представлена в пределах индо-тихоокеанской окраины Азии (дравиды, мунда и тибето-бирманцы Индии, народы Индонезии, Индокитая и пр.), в Австралии, Океании и Америке. В наиболее чистом виде (максимум характерных для нее мотивов и минимум мотивов, характерных для противоположного комплекса) этот набор мотивов зафиксирован в Меланезии, особенно на Новой Гвинее. Набор мотивов в Южной Америке, к востоку от Анд, с новогвинейским практически совпадает. Вторая группа была названа континентально-евразийской или североевразийской. Она лучше всего представлена от Восточной Европы до верховьев Амура с максимумом концентрации свойственных ей мотивов в Восточной и Южной Сибири и Монголии. В Северной Америке, особенно на Великих равнинах и в пределах Среднего Запада, мотивы, характерные для данного комплекса, также обильно присутствуют, хотя здесь они сочетаются с мотивами южноамериканско-меланезийского круга.

Сказанное не надо понимать таким образом, что индейцы Амазонии и папуасы Новой Гвинеи рассказывали одни и те же мифы. Во-первых, речь идет о мотивах, а не о сложных повествованиях. Во-вторых, помимо двух главных комплексов мотивов, существуют и другие. Их распределение по континентам отражает другие тенденции, позволяет реконструировать иные процессы, в том числе и относительно недавние. Но первое, ведущее, основополагающее разделение именно таково: с одной стороны ― Северная Евразия, с другой ― индотихоокеанский мир.

Какие же причины могли подобную тенденцию породить? Первое приходящее в голову объяснение ― природно-хозяйственные основания. Северный комплекс сформировался у охотников-собирателей холодной и умеренной зоны, южный ― у древних земледельцев тропиков и субтропиков. Объяснение это можно смело отвергнуть, поскольку некоторые факты ему явно противоречат. Достаточно сказать, что в Северной Америке наибольшая «примесь» южноамериканских мотивов содержится в мифологиях восточных эскимосов-инуитов. При чем тогда земледелие? Также и охотники-собиратели Австралии: у них намного больше мотивов, общих с земледельцами-папуасами, нежели с сибирскими или североамериканскими охотниками и рыболовами. Кроме того, мотивов, непосредственно отражающих формы хозяйства, в нашей базе данных немного, а при статистической обработке мы их вообще исключали из рассмотрения.

Второе объяснение состоит в том, что различия в наборе мотивов между отдельными континентами ― результат исторически случайных и относительно недавних процессов. Можно предположить, что первоначально наборы мотивов в Южной и Северной Америке различались лишь незначительно. Однако постепенно, в силу обмена информацией между соседними группами людей и при отсутствии такого обмена между обитателями Северной и Южной Америки, различия увеличивались. Чтобы объяснить появление различий между мифологиями в пределах Нового Света, подобного предположения, может быть, и достаточно. Оно, однако, не дает ответа на вопрос, почему Меланезия сходна с Амазонией, а юг Сибири ― с Великими равнинами США и Канады.

Два основных комплекса фольклорно-мифологических мотивов должны быть древнее, чем время заселения Америки, иначе американские наборы мотивов не находили бы соответствий в Евразии. Но насколько древнее?

Гипотеза, позволяющая объяснить ситуацию, такова. Мифология зародилась еще до того, как люди современного вида около 60 тыс. лет назад вышли из Африки и стали расселяться по миру. Это очень ответственное допущение, ибо подразумевает другое: 60 тыс. лет назад язык был достаточно развит и позволял описывать события из жизни вымышленных существ ― первопредков. Специалисты, изучающие происхождение языка, не могут пока надежно подтвердить или опровергнуть подобную гипотезу. Тем не менее ареальное распределение некоторых мотивов по миру свидетельствует в ее пользу.

Набор мотивов, известных накануне выхода современных людей из Африки, был невелик. Древнейшие мифы рассказывали о том, откуда люди появились на земле и почему они смертны. Кроме того, существовали рассказы о небесных светилах и животных. Реконструировать именно такой набор древнейших сюжетообразующих мотивов позволяет современная картина их распространения. Цепочка мотивов, представленных в Африке, за ее пределами продолжается в Индии и тянется дальше, в Австралию, в тихоокеанские районы Азии и в конечном счете в Америку. Подобных следов, правда, нет в Аравии и на юге Ирана, но эти лакуны объяснимы. Археологические исследования показывают, что население засушливого Аравийского полуострова за прошедшие со времени выхода из Африки десятки тысяч лет полностью сменилось и, скорее всего, не единожды. То же, возможно, касается юга Ирана. Кроме того, южный Иран очень плохо исследован, о местном фольклоре нет никаких данных.

Сделаем одно важное замечание. Сама по себе картина распространения фольклорно-мифологических мотивов о выходе человека из Африки не свидетельствует. Чтобы объяснить, почему сходные мифы известны одним народам и не известны другим, можно придумать несколько исторических сценариев. Все они будут равновероятны и равно недоказуемы. Придумыванием подобных сценариев как раз и занимались немецкие миграционисты в начале ХХ в. О выходе современного человека из Африки около 60 тыс. лет назад известно по данным не мифологии, а генетики, которые все больше подтверждаются и материалами археологии. Лишь вооружившись гипотезой «африканской прародины», мы вправе делать вывод о времени и направлении распространения фольклорно-мифологических мотивов. Почему именно этой гипотезой? Да потому, что никакими другими миграционными процессами, известными по материалам генетики и археологии, глобальные закономерности в распределении мотивов объяснить не удается.

Вместе с тем данные мифологии и фольклора не просто иллюстрируют выводы, к которым пришли представители других исторических дисциплин. Взятые изолированно, эти данные недостаточны для полноценной реконструкции прошлого, но они представляют собой особый источник информации, независимый от лингвистики, археологии и генетики.

Вскоре после начала расселения поток африканских мигрантов разделился. От района Персидского залива некоторые продолжили следовать на восток вдоль морских побережий, достигнув Юго-Восточной и Восточной Азии, Новой Гвинеи и Австралии. В эпохи оледенений западная Индонезия являлась продолжением Азии (субконтинент Сунда), а Австралия, Новая Гвинея и прилегающие острова образовывали крупный континент Сахул. Другие группы людей из района Персидского залива стали расселяться в северном направлении. В приледниковой зоне Евразии они заняли примерно ту же территорию, на которой раньше жили неандертальцы. Контакты между потомками этих двух групп переселенцев, индотихоокеанской и северной, надолго оборвались: их разделяли высокогорный Тибет и окружающие его засушливые области в центре Азии. Эти территории длительный период оставались незаселенными, либо заселенными крайне редко. Раз обитатели индо-тихоокеанской зоны и континентальной Евразии между собой не общались, вполне естественно, что их мифологии развивались по-разному и со временем все более различались.

В мифологиях индо-тихоокеанской зоны до наших дней сохранилось древнее африканское ядро, например мифы о выходе первопредков из-под земли, о Луне, обманом заставившей Солнце съесть своих детей и тем спасшей мир от невыносимого зноя, о смене кожи как условии бессмертия (см. цв. вкл. 22), равно как и ряд других мифов, объясняющих, почему люди смертны. Полтора десятка лежащих в основе подобных мифов мотивов уходят корнями в Африку, где они встречаются широкой полосой от Гвинеи и Сенегала до юга Судана, а также в Центральной и Южной Африке у народов банту. У койсанских народов (бушменов и готтентотов) этих мотивов значительно меньше.

Известная нам мифология Юго-Восточной Азии и сопредельных с ней областей богаче африканской. Можно полагать, что на новых территориях мифология стала развиваться быстрее, чем на африканской прародине. Среди мотивов, возникших именно здесь, особенно много таких, которые описывают отношения между полами, а также «странные браки» и «странную анатомию» мифологических первопредков. Эти мотивы были затем перенесены в Новый Свет и, следовательно, должны были возникнуть до начала его заселения, т. е. в период от 50 до 18 тыс. лет назад. В изолированной от других континентов и монотонной по своим природным условиям Австралии развитие мифологии, как и культуры вообще, шло медленнее. Африканские связи в австралийской мифологии налицо, но богатейшего набора мотивов, характерного для азиатских окраин, здесь нет.

Что представляла собой мифология приледниковой зоны Евразии после распространения homo sapiens, сказать сложно. Она могла быстро утратить африканские корни, поскольку природно-климатические условия в этой зоне были совершенно иными, чем в тропиках, а это способствовало перестройке культуры. Но вполне возможно и другое. Вплоть до периода последнего ледникового максимума в континентальной Евразии сохранялось то же самое африканское наследие, что и в Юго-Восточной Азии. Об этом свидетельствуют мифы о смене кожи, о конфликте Солнца с Луной, о выходе людей из-под земли. Некоторые фольклорные сюжеты и образы в Европе, в частности на Балканах, могут быть остатками такого наследия. Например, в болгарском, румынском, сербском, частично литовском фольклоре есть рассказ о несостоявшейся свадьбе Солнца: если бы у Солнца родились дети, они бы сожгли землю.

Радикальные перемены наступили в эпоху ледникового максимума. В Европе пригодная для обитания территория резко сократилась. В Северо-Восточной Азии крупных ледников не было, однако нет никаких сомнений, что численность обитателей Сибири и Центральной Азии серьезно уменьшилась. Когда же 19 тыс. лет назад климат изменился и стало теплее, в культурах Северной Евразии сработал эффект «бутылочного горлышка». Переживших похолодание осталось так мало, что случайные отклонения от ранее принятой нормы, свойственные небольшим коллективам людей, легли в основу новой нормы у их размножившихся потомков. Именно тогда и сформировался континентально-евразийский набор фольклорных мотивов. Есть подозрение, что процесс этот шел параллельно с формированием континентальных монголоидов.

* * *

Уже сказано, что умножение числа сюжетов в мифологии Юго-Восточной Азии и сопредельных областей началось до того, как люди проникли в Америку. В основе этого предположения ― общность мотивов, зафиксированных на юго-востоке Азии и в Новом Свете. Мотивы эти специфичны, в Северной Евразии они не встречаются и их независимое появление по разные стороны Тихого океана практически невероятно. Предполагать же, что они возникли в Америке, а в Азию проникли позже, нельзя по другой причине ― нет никаких фактов в пользу древних миграций из Нового Света в Старый.

Правда, продвижение некоторых из подобных мотивов в Америку могло происходить относительно поздно. Таковы, например, мотивы «Пес-прародитель» и «Невидимый крючок». Зона их распространения тянется сплошной полосой от Индонезии до северо-запада Северной Америки, но в более южные и восточные области этого континента, а также в Центральную и Южную Америку они практически не заходят. Первый мотив лежит в основе повествований о женщине, сошедшейся с собакой. Рожденные ею дети или некоторые из них имеют человеческую природу и становятся предками племени. Тюрки и монголы принесли миф о псе-прародителе в Центральную Азию, но произошло это лишь недавно, так что исконная связь данного мифа с областями близ Тихого океана сомнений не вызывает. Второй мотив лежит в основе историй об охотнике или рыбаке, чей гарпун или крючок остался в теле животного или рыбы. Человек попадает в мир животных, в котором те выглядят людьми. Пришельца просят спасти заболевшего, которого местные шаманы вылечить не в состоянии. В отличие от них, герой рассказа видит свой крючок или наконечник метательного орудия и незаметно извлекает его. Больной выздоравливает, человек награжден и возвращается в мир людей. В Северной Европе распространены отчасти сходные рассказы, но в них существа из другого мира хорошо видят нанесшее рану оружие и просят человека извлечь его из раны.

Восточно-азиатских мотивов, которые в Новом Свете известны лишь на северо-западе Северной Америки, немного. Значительно больше таких, которые обнаруживают параллели не только поблизости от Берингова пролива, но и за многие тысячи километров от него, в Южной Америке. Некоторые лежат в основе космогонических мифов. Такие мифы, как было сказано, часто оказываются «долгожителями». Они сохраняются не только из-за занимательности сюжета, но и в силу своей сакральности: подростки и молодые мужчины обязаны выучивать их со слов стариков.

Мифов о создании земли в индо-тихоокеанском регионе мало. Один из них повествует о падении с неба на воды небольшого количества твердой субстанции, которая растет и превращается в сушу. Этот сюжет более всего характерен для австронезийских народов Индонезии, Филиппин и Океании. Американские параллели ему единичны и между собой явным образом не связаны. Основным космогоническим мифом индо-тихоокеанского мира следует считать не историю о падении земли на воды, а повествование о выходе первопредков из некоего вместилища, расположенного под землей или на поверхности земли ― из ямы, пещеры, камня, ствола дерева, стебля бамбука. Речь идет не просто о появлении первой пары людей или божеств, а о более специфическом мотиве ― единовременном выходе на землю множества людей разного пола и возраста. Очень часто это событие связано с формированием облика самой земли.

Данный мотив широко известен в Африке южнее Сахары и скорее всего появился ранее 60 тыс. лет назад. Он представлен в древних переднеазиатских мифологиях (у шумеров и, видимо, финикийцев), на северо-востоке Индии, в Юго-Восточной Азии, Австралии, Меланезии, Полинезии и, наконец, в Центральной и Южной Америке. Этот мотив характерен также для южных и отчасти восточных областей Северной Америки (юго-запад, юго-восток, часть территории северо-востока и Великих равнин), встречается у некоторых групп эскимосов. Однако он практически отсутствует на основной части Евразии и в пределах северо-западной половины североамериканского континента. Редчайшие сибирские исключения (селькупы, нганасаны) невыразительны, в этих случаях речь идет о том, что люди «выросли из земли, как трава».

Хотя мотив выхода первопредков из земли может показаться слишком простым, чтобы предполагать историческую связь между его отдельными версиями, его отсутствие в континентальной Евразии и популярность в индо-тихоокеанском мире говорят в пользу именно исторической связи. К тому же есть дополнительный и очень весомый довод в пользу того, что в Америке мифы, основанные на этом мотиве, не возникли независимо, а восходят к азиатским прототипам.

Многие повествования о проникновении людей в обитаемый ныне мир, которые записаны в Америке и в Юго-Восточной Азии, содержат три характерные подробности. Первая: людям, выходящим из первоначального вместилища, угрожает чудовище, либо чудовище выходит вместе с людьми и блокирует выход. Вторая: это чудовище имеет две головы. Третья: путь из одной части мира в другую проходит сквозь узкое отверстие. Некий персонаж застревает в нем, чем навсегда прерывает связь миров. Довольно часто все три мотива или хотя бы два из них сочетаются. В единичных случаях речь идет не о выходе первопредков из земли, а об их спуске с неба или, напротив, подъеме на небо, которое, однако, выглядит подобно земле.

Приведем некоторые варианты.

Конды (дравиды Центральной Индии). Когда половина людей вышла из отверстия в земле, оттуда же появился вол-людоед. Богиня разбивает ему голову палкой, он валится назад, заклинив дверь. Оставшиеся люди не могут выйти.

Банар (горные кхмеры, юг Вьетнама). Люди вышли из подземного мира через отверстие в земле. Буйвол с двумя головами застревает в нем и превращается в скалу.

Мой (горные кхмеры, граница Вьетнама, Камбоджи и Лаоса). Люди нашли отверстие и стали выходить на поверхность земли вместе со своими домашними животными. Буйвол с двумя головами застревает в отверстии, навсегда заблокировав выход. Так как самые красивые женщины, прихорашиваясь, задержались, они не успевали выйти, поэтому нынешние люди не отличаются красотой.

Тетум (австронезийцы Тимора). С неба упал мужчина, попросил бога дать ему товарища. Из отверстия в земле вылезает двухголовый человек. Первый человек пугается и бросает на того камень. После этого выходит нормальная женщина.

Меджпрат (папуасы северо-запада Новой Гвинеи). Первопредок слышит шум из ствола манго, вскрывает ствол топором, из отверстия вылазят люди. За ними показывается двуглавый монстр, но первопредок сталкивает его назад и закрывает отверстие.

Висайя (Филиппины). Люди живут на небе, стрела охотника пробивает небесный свод. Люди плетут веревку, спускаются. Толстая женщина не может пролезть и остается на небе.

Сенека (ирокезы штата Нью-Йорк). Люди выходят из вершины холма, но змея, окаймлявшая его подножье, проглатывает их. Остаются мальчик и девочка, которые убивают змею стрелами. От этих детей происходят сенека.

Арикара (Великие равнины). Ударяя по дуплистому тополю, люди-бизоны вызывают из-под земли настоящих людей. Те выходят, люди-бизоны их убивают. Юноше удается спастись, он раздает людям луки. Люди-бизоны бегут и превращаются в бизонов.

Кайова (Великие равнины). Первопредок выводит людей в мир, выпуская из упавшего дуплистого тополя. Беременная женщина застревает, следующие за ней люди не могут подняться.

Липан (южные атапаски, Техас). Люди и животные теснятся в пещере. Первыми из нее выходят антилопа, пекари и дятел, которые пожирают всех, кто пытается выйти следом. Спасаются муж, жена и их дочь. Дочь выходит замуж за крокодила. Он превращает чудовищ в антилопу, пекари, дятла, настоящие люди выходят на землю.

Варрау (устье Ориноко). Люди живут на небе, человек пускает стрелу, которая пробивает небосвод. Люди спускаются по веревке на землю. Беременная женщина застревает и превращается в Утреннюю Звезду.

Мурато (восток Эквадора). Люди живут в подземной пещере, выход которой охраняет ягуар. Когда один человек убивает ягуара, люди выходят на землю.

Суруи (Центральная Амазония). Первопредок превращает дом в скалу, запертые внутри люди зовут на помощь. Птицы продалбливают отверстие, люди выходят, но беременная женщина застревает. Дятел не в силах прорубить новое отверстие, оставшиеся внутри люди умирают.

Уанка (горы Перу, департамент Хунин). Два дракона долго сражаются друг с другом, поэтому находящиеся под землей мужчина и женщина боятся подняться наверх. Они выходят после того, как бог Тиксе уничтожает драконов молниями.

Кадувео (граница между Бразилией и Парагваем). Бог находит отверстие в земле, вытаскивает оттуда людей и животных. Страшный зверь пожирает выходящих. Бог убивает зверя и распределяет его жир между животными.

Ангайте (Парагвай). Люди по веревке спускаются с неба на землю. Попугай случайно обрезает веревку. Оставшиеся пытаются возобновить спуск, но человек со второй головой на боку застревает в дыре, навсегда заклинив ее.

Как видим, подобные варианты равномерно распределены по Новому Свету, отсутствуя лишь в северо-западной половине Северной Америки. В Старом же Свете они концентрируются на территории от Индии (причем не арийской) до Новой Гвинеи. Поскольку данные мотивы отсутствуют в Африке и Австралии, логично предположить, что они оказались интегрированы в миф о выходе первопредков из земли после заселения Австралии (40-45 тыс. лет назад), но до начала заселения Америки (около 15 тыс. лет назад).

В Юго-Восточной Азии и на сопредельных с ней территориях зафиксированы и многие другие параллели мифам индейцев. Для примера можно вспомнить сюжет мирового потопа и появления новых людей. Мифы о потопе известны почти повсюду и потому интересны прежде всего подробностями, вариантами. Согласно одному из них, во время потопа или в начале времен в воду падают один за другим плоды. По мере этого вода начинает сходить, обнажается суша. Данный вариант характерен только для Америки (преимущественно Южной), а в Старом Свете ― для юго-восточной окраины Азии.

Качин (тибето-бирманцы верхней Бирмы). Девять братьев завидуют десятому и во всем мешают ему. Он решает наслать на землю потоп, поместив двоих сирот в большой барабан. Каждый день мальчик и девочка выпускают наружу петуха, бросают вниз сосуд и иглу. Восемь раз по звуку падения иглы и сосуда они понимают, что внизу вода. На девятый день сосуд и игла падают на землю, петух кукарекает. Брат и сестра порождают новых людей.

Солор (индонезийский остров к востоку от Флореса). Во время потопа на кокосовой пальме спасаются брат и сестра. Каждый день они бросают вниз орех. На восьмой день орех падает на сухую землю и раскалывается. Брат и сестра вступают в брак, порождая людей.

Сусуре (папуасы востока Новой Гвинеи). Люди пытаются убить угря. Тот учиняет потоп. Все гибнут, лишь старуха с двумя внуками залезает на кокосовую пальму. Она до тех пор бросает в воду орехи, пока вместо плеска не слышит глухой шум и понимает, что вода сошла. Старуха и внуки спускаются, находят кости утонувших.

Джошуа (атапаски Орегона). Сперва земля крохотная, на ней два дерева. Создатель бросает в воду камень, слышит отдаленный удар, значит — вода глубока. Когда падает следующий камень, дно становится ближе; после шестого вода отступает, возникает суша.

Макиритаре (карибы южной Венесуэлы). Двое братьев насылают на землю потоп. Двое других юношей спасаются на двух сросшихся пальмах. Юноши едят плоды, бросают косточки в воду, по мере чего вода уходит. Пальмы превращаются в гору.

Напо (кечуа восточного Эквадора). Во время потопа двое мужчин залезали на дерево, ели плоды, раз в месяц бросали плод в воду. Третий плод упал в грязь, четвертый ― на подсохшую землю. Спустившись, мужчины встретили дятла, женились на его дочерях. Люди происходят от этого брака.

Сетебо (семья пано, восток Перу). Во время потопа человек с женой и детьми забираются на большое фруктовое дерево. Когда дождь прекращается, человек бросает вниз плоды, чтобы узнать, сошла ли вода. По мере этого уровень воды понижается, последний плод падает в грязь, тьма рассеивается. Сын человека превращается в птицу, жена ― в гнездо термитов, сам он спускается, берет в жены женщину, приплывшую в лодке.

Рикбакца (семья макро-же, южная Амазония). Во время потопа двое мужчин и две женщины забираются на деревья. Они сбрасывают орехи, чтобы узнать, сошла ли вода. После потопа спасшиеся женятся (хотя являются родственниками) и порождают новых людей.

Аче (семья тупи-гуарани, Парагвай). Во время потопа мужчина и женщина залезают на пальму, бросают в воду плоды и слезают, когда слышат глухой звук: плод ударяется о камень. Остальные люди превращаются в крупных водных грызунов ― капибар.

Выше говорилось, что Юго-Восточная Азия могла быть центром формирования сюжетов, описывающих разного рода странные браки, конфликты между полами, отклонения в анатомии. На большей части Евразии и в Африке такие сюжеты либо вообще не встречаются, либо редки. Сказанное не значит, что в одной половине мира соответствующая тематика интересовала людей, а в другой ― нет. Речь идет не о психологии, а о распространении стандартных, хорошо запоминающихся образов и фабул. В фольклоре континентальной Евразии тоже немало эпизодов «сексуально-анатомического» содержания, но подобные мотивы не легли здесь в основу устойчивых, широко распространенных и признанных древней традицией сюжетов.

Примером может служить мотив «зубастого лона». Для фрейдистов он ― находка, многие воспринимают его как наследие глубочайшей первобытности, всплывающее из глубин нашего подсознания. Однако картографирование показывает очевидную связь этого мотива с индо-тихоокеанскими мифологиями (см. цв. вкл. 23). Поскольку его нет в Австралии и даже, за редчайшими исключениями, в Меланезии, он скорее всего относительно поздно распространился на индо-тихоокеанской окраине Азии и оттуда был принесен в Новый Свет. Редкость этого мотива в фольклоре континентальной Евразии можно было бы объяснить давлением сменившихся этических и эстетических норм. Но «зубастого лона» нет также и в Африке (лишь в западноафриканском эпосе «Сундьята» удалось найти упоминание о женщине, имеющей на лобке колючие волоски).

Приведем еще два примера индо-тихоокеанских сюжетов, основанных на типичных для этого региона мотивах. Первый повествует о том, как женщины научились рожать, второй описывает один из вариантов «странных браков».

Миф о кесаревом сечении, с помощью которого первые люди или обитатели какой-то далекой страны извлекали ребенка из чрева матери, четко приурочен к циркум-тихоокеанскому региону (см. цв. вкл. 24). Его ареал тянется огромной дугой от Меланезии до Южной Америки.