Помоги проекту - поделись книгой:
Который день стоит изнуряющая жара, и поневоле задумаешься, куда делось прохладное, дождливое голландское лето. Все жалюзи у нас в комнате опущены, и окна оставлены в режиме проветривания, чтобы был хоть какой-то сквозняк. Было приятно смотреть на слаженную работу всех участников экспедиции в эти последние месяцы и особенно недели, когда участники проекта сплотились, втянулись в работу и всё завертелось. Мы были так заняты решением множества мелких проблем, что время отъезда наступило почти что неожиданно. Каждое утро мы с Питером составляли списки того, что нам надо сделать за день. Приехал компьютер «Хаски», который я предполагал использовать для составления карты местности. Он разработан специально для арктических условий, но нам так и не удалось заставить его работать. После телефонных переговоров с производителем в Англии они обещали выслать нам инструкции по факсу. В 11 утра представители японской компании
Сегодня в 14:00 вся наша команда из 13 человек собралась на совещание в офисе Ержи в подвале на улице Плантаж-Маудерграхт. В результате четырехчасового обсуждения мы решили, что не будем работать с корабля, а разобьем лагерь на берегу, поскольку из-за капризов погоды сообщение между судном и берегом может быть затруднено. Хенк ван Вейн обещает снабдить нас коротковолновой радиостанцией, чтобы поддерживать контакт с судном, когда оно будет стоять недалеко от берега. Были выделены средства на спасательный вертолет из Диксона на случай, если нам потребуется экстренная помощь. Затем мы получили наши путевые инструкции и обсудили, что из снаряжения надо взять с собой в качестве ручной клади, чтобы сразу начать работать, даже если багаж потеряется по дороге. Груз было решено выслать заранее в следующий вторник. К сожалению, мы не смогли убедить национального перевозчика KLM поддержать нашу экспедицию. Поэтому мы полетим в Москву с пересадкой в Швейцарии – это лучшие билеты в пределах нашего бюджета. Немного неудобно, конечно. Некоторые из нас получили новые паспорта – им придется выправлять российские визы. Хронику экспедиции будет снимать известный режиссер Антон ван Мюнстер, на счету которого работа в Антарктиде и в Африке, а также четырехчасовой документальный фильм о раскопках на острове Амстердам («Шпицберген 79° N», режиссеры Ян Босдрис и Антон ван Мюнстер, 1981). Он уверен, что необходимости писать сценарий нет; он и так знает, что делать, – в конце концов, Антон почти 30 лет проработал оператором у знаменитого нидерландского режиссера Берта Ханстры (1916–1997). Речь Антона похожа на голос за кадром в фильмах Ханстры – он вдумчиво и обстоятельно формулирует предложения, изобилующие архаичными выражениями в стиле 1950-х годов. Его огорчает неряшливость, которую он видит в сегодняшнем кинематографе. «Наша сила была в том количестве времени, что мы отдавали нашим фильмам. Мы всегда доводили их до ума. Когда мы делали фильм «На границе с животным миром» (Bert Haanstra
В предыдущий раз Джордж Маат видел ван Мюнстера на Шпицбергене 15 лет назад, и они обнялись, как старые знакомые. Выступая перед заинтересованными слушателями, Джордж рассказал нам о своих планах относительно «Господина Баренца» и о том, как работает его «система принятия правовых и логистических решений». Он предложил нам задавать вопросы или высказывать свои замечания. Он признал, что вскрытие могилы оказывает сильное эмоциональное воздействие, но в интересах науки это должно быть сделано. Сравнение останков Баренца и Класа Андриса, с одной стороны, и китобоев Шпицбергена – с другой должно лечь в основу серьезного исследования. Помимо инструментов для измерения размеров и определения заболеваний костей, в арсенал Маата входит небольшая пила для вскрытия и внутреннего изучения костей, позволяющего определить возраст человека, а также различные щетки для обнажения костей и магнитный компас для определения точной ориентации места захоронения. Более того, он взял с собой набор бланков для пошаговой регистрации анализа каждого скелета. Даже если на теле Баренца в мерзлом грунте сохранились мягкие ткани, всё, что мы будем в состоянии сделать, – это составить детальное описание. С точки зрения русских коллег, предпочтительно, чтобы при вскрытии могилы останки были не потревожены. Джордж решил ограничиться поверхностной идентификацией и взятием небольшого образца тканей для исследования ДНК, поскольку после возобновления контакта с внешним миром ДНК Баренца может быть загрязнена. Взятый образец будет сохранен до тех пор, пока стремительно развивающиеся аналитические технологии не обеспечат его оптимального исследования. Вопрос эксгумации и перезахоронения останков на сегодняшний день вообще не рассматривается. Русская православная церковь непременно выступит с возражениями, не говоря уже о российских властях. Человеческие останки, эксгумированные на Шпицбергене, были привезены в Нидерланды в картонных коробках, но теперь такое немыслимо. Напоследок Джордж посоветовал всем пройти медицинский осмотр и сделать укол гамма-глобулина против гепатита А.
Могилы китобоев XVII века на берегу пролива Бельзунд, Шпицберген. Август 1996 года. Фото автора
И в самом конце Хенк ван Вейн обратился к нам с проникновенной речью. Двадцать лет назад Хенк прославился изобретением мотоцикла
Мои мысли занимала одна женщина, которой я всё порывался позвонить и пригласить в бар. Если она не захочет пить, мы могли бы просто посидеть и поболтать. Однако я долго не мог собраться с духом, поскольку такие вещи с наскока не делаются. Когда, терзаемый сомнениями, я наконец решился набрать ее номер, ее не оказалось дома. Лишь на третий раз мне удалось дозвониться, и она согласилась встретиться со мною в Утрехте.
– Куда нам, Бас?
– Сержант-майор ждет нас у ворот с четырьмя стволами. – Бас хмыкнул. Ержи подошел к охранникам с нашими паспортами, чтобы получить гостевые пропуска на авиабазу Гилзе-Райен. Стрелковая практика – это здорово. На сегодняшнем занятии мы будем получать инструктаж по обращению с оружием, а потом потренируемся в стрельбе по мишеням. Сначала чашечка кофе, потом краткая теоретическая часть и техника безопасности, а потом можно отправляться на стрельбище. Конструкция современной полуавтоматической винтовки – это нечто потрясающее! Пороховые газы, образующиеся при каждом выстреле, перенаправляются, чтобы уменьшить отдачу и автоматически выбросить стреляную гильзу. Один за другим мы брали бельгийскую винтовку FAL и делали по пять выстрелов с короткими интервалами по мишени, расположенной в 100 метрах от нас. После каждой серии меня бросало в дрожь от напряжения и выброса адреналина. Сложно представить себе более примитивное чувство: видеть и слышать сокрушительный результат твоего попадания в цель. Ты гордишься собой и своим выстрелом. Один раз я промазал – какая досада, не надо было так торопиться! И снова: встаешь на колено, заряжаешь, снимаешь с предохранителя, целишься, держишь локоть выше, медленно выдыхаешь – и даже не замечаешь, как из ствола вылетает пуля. И всё повторяется снова…
Наш охотничий Ремингтон с патронами «магнум», который мы, пользуясь случаем, принесли с собой, перетряхивает тебя целиком. Твой пульс ускоряется, ты дышишь глубже, потом задерживаешь вдох – всё сливается в одну убийственную линию, и ты чувствуешь, как высвобожденный тобой гром пронзает твой мозг, словно скользящий удар в голову.
Сборы подходили к концу. Во время медицинского осмотра мне пришлось прикоснуться к кончику носа и рассказать врачу, какие чувства я при этом испытываю, – небольшое волнение, но не более того. Врач сказал, что это лечится и что у него есть таблетки на этот случай. Сегодня авиаперевозчик должен был забрать наш груз, но ящики так и остались стоять в подвале. Как оказалось, все грузовые рейсы забиты под завязку, и мест нет. Может быть, их заберут в следующую пятницу. Вчера «Тошиба» согласилась предоставить нам лэптоп, и это просто подарок судьбы, потому что компьютер «Хаски» в специальном арктическом исполнении по-прежнему не подает никаких признаков жизни. Я договорился, что отвезу лэптоп в представительство
Фрагмент обшивки корабля Виллема Баренца, сфотографированный на мысе Спорый Наволок Новой Земли перед отправкой в Москву. Фонд имени Оливера ван Норта
Последние несколько дней были суматошными, списки дел постоянно крутились у меня в голове. Теперь все змеи в ведре, и главное – не дать им оттуда выбраться. Радиостанции постоянно звонят и спрашивают, выехала ли экспедиция на Новую Землю. «Геррит де Вейр – он что, тоже там был? А у вас нет его телефона?» Никогда не знал, что у нас столько новостных программ. Крупные радиостанции ждут, что всё случится еще через несколько дней. Но к тому моменту нас здесь не будет.
Во вторник вечером я поехал в Утрехт на назначенное свидание. Это было 8 августа, и, пока я ехал между Амстердамом и Утрехтом на поезде, мне пришло в голову, что в это время ровно год назад я был в России – пересекая пешим маршрутом Полярный Урал…
…8 августа я и двое моих товарищей вышли на перевал горного хребта, и нашим взглядам открылась Сибирь: до самого горизонта расстилалась ровная, как море, даль. Просто удивительно, какие иногда бывают совпадения в нашей жизни.
За несколько дней перед тем в Москве мы сели на поезд дальнего следования, специально надев старую одежду и потертые кожаные куртки, чтобы не выделяться из толпы в Воркуте. Этот город всегда внушал страх и уважение, поскольку считался воротами ГУЛАГа, – под этим собирательным именем были известны тысячи лагерей принудительного труда, которыми когда-то было покрыто советское Заполярье. В поезде было невыносимо жарко. Деревянные окна не открывались в принципе – они были намертво приклеены зеленой краской к рамам, чтобы туда не задувал обжигающе холодный ветер, который дует здесь большую часть года. Каждому пассажиру полагалась койка с матрасом, который, как казалось, был набит соломой, и одеялом, напоминавшим конскую попону. Последние банды грабителей сошли с поезда в 300 километрах от Москвы, в Ярославле. Затем появились пижамы и тапочки, и вагон наполнился домашним шумом. Наши попутчики стали разносить кипяток, согретый на буром угле и газетах, заваривать чай и резать овощи. Два дня пассажиры обменивались сушеной рыбой, луком и кубиками соленого сала. Железнодорожникам раз в год полагался бесплатный билет на поезд, и они использовали его, чтобы навестить свой родной дом где-то в далеких деревнях и сразу же вернуться назад. Большинство пассажиров вышли в Печоре. Прощаясь, один мужчина предупредил нас: «Это очень опасно». До Воркуты оставалось еще полсуток пути. Древние Уральские горы заполняли собой горизонт. Город расположен посреди тундры – бескрайнего торфяного болота на вечной мерзлоте. Повсюду разбросаны низкие узловатые таежные сосны. Рядом с железной дорогой горел торфяник – видимо, кто-то выкинул непогашенную сигарету. Дым пожара, словно хвост кометы, тянулся по ветру на несколько десятков километров, и поезд вышел из него только через пару часов.
Уголь стали добывать в Воркуте с 1930-х годов, и каждая его тонна была оплачена потом и кровью подневольных рабочих. Когда в конце 1950-х на шахтах перешли от рабского труда заключенных к использованию вольнонаемной рабочей силы, население города выросло до 60 тысяч человек или около того. Теперь бывшие узники и их тюремщики были обречены на соседство друг с другом – ни тем, ни другим ехать было решительно некуда. И они оставались жить в Воркуте, работая всё на тех же шахтах. Лагеря, ранее стоявшие сплошной чередой по обеим сторонам железной дороги на протяжении всего 450-километрового участка от Печоры до Воркуты, были снесены. Их сровняли с землей, стараясь стереть из памяти воспоминания о прошлом. После 1991 года шахты и оставшиеся лагеря были брошены на произвол судьбы – тогда весь регион лишился поддержки из Москвы и оказался ввергнут в хаос. С нами согласился поехать наш русский коллега Михаил. После нескольких дней пути в жарком вагоне мы сошли с поезда, не доезжая до Воркуты, посреди тундры, вместе с группой местных жителей-оленеводов. Невдалеке от станции расположилось их стойбище. Проходя, мы видели их палатки, которые они называют «чумы». Несколько часов спустя мы оказались на открытой равнине у предгорий Урала. До долин, где мы сможем укрыться от посторонних глаз, было еще далеко. Каждые 50 шагов Михаил тревожно оглядывался, чтобы посмотреть, не идет ли кто за нами следом. Когда ближе к вечеру мы решили разбить лагерь, откуда-то издалека до нас донеслось гудение вездехода, заглушаемое порывами ветра. Наша палатка протекала, и, чтобы не промокнуть, Михаил сидел, завернувшись в прозрачный пластиковый дождевик. На следующий день мы наконец углубились в горы, предварительно уничтожив все следы, которые могли выдать наш маршрут. Через несколько часов Полярный Урал уже полностью поглотил нас. Мы карабкались по бесконечным, усыпанным булыжниками склонам и красноватым выступам песчаника, пока не достигли перевала. В бинокль мне были видны нефтяные вышки в огромной дельте Оби. Воздух был наполнен мириадами насекомых, висевших над заболоченными низинами и выветренными склонами гор. В конце дня, когда мы сидели перед нашей импровизированной палаткой, ели ягоды и наслаждались низким вечерним солнцем, Михаил вдруг нарушил молчание и заговорил. Он рассказал нам, как два года назад, в 1992 году, он участвовал в поездке на Новую Землю, туда, где когда-то было голландское зимовье…Только сейчас до меня доходит, что Михаил, сидевший два года назад передо мной в лучах предзакатного солнца на склоне Полярного Урала, и был, возможно, тем самым человеком, который доставил в Москву фрагменты корабля, опознанные в мае 1994 годы экспертами из Амстердама. И еще одну вещь пытался он объяснить тогда: там был образ – так он сказал, – крест 6-метровой высоты. Я видел его на фотографии: поставленный Кравченко поморский крест возвышался всеми своими 6 метрами над плоской, как стол, поверхностью острова. Всего через несколько недель я увижу всё это своими глазами.
«Ну, как оно прошло?» – спросил меня Питер на следующий день. Я пожал плечами: «Мы разговаривали о том, что она любит и над чем сейчас работает. А потом она спросила, что я об этом думаю. А еще она всё время спрашивала, знаю ли я то, знаю ли я это… Думаю, что всё неплохо». Питер кивнул, и мы принялись осматривать плоский деревянный ящик, в котором лежало нечто, более всего напоминавшее могильную плиту и весившее не менее 100 килограммов. Ящик сегодня утром доставила почта. Этот «монумент» прислала нам группа предпринимателей с острова Терсхеллинг, расположенного в 20 километрах к северу от континентального побережья Нидерландов. Виллем Баренц, по словам Яна Хёйгена ван Линсхотена, был уроженцем этого острова, и жители Терсхеллинга активно используют его имя для привлечения туристов. Могильный камень должен символизировать связь между Терсхеллингом и Новой Землей, а художник-камнерез не преминул воспользоваться случаем, увековечив заодно и себя, – его имя приписано внизу в стиле, который язык не поворачивается назвать неброским. Глядя на памятник, трудно понять, чью память он призван увековечить. Но точно не Баренца и не тех, кто зимовал в Благохранимом доме. Здесь нет даже намека на пятерых погибших участников экспедиции. Можно было бы изобразить, например, пять маленьких крестиков. Но Питер считает, что памятник – это замечательно. Его воображение рисует этот камень через каких-нибудь 100 лет, лежащий на берегу, изъеденный солью и поросший лишайником, в точности как памятный знак на Оранских островах к северу от Новой Земли, оставленный в 1881 году исследовательской шхуной «Виллем Баренц». Тому кораблю не удалось достичь Ледяной Гавани, и они оставили камень там, куда смогли доплыть. Теперь наша очередь.
В 1993 году Питер видел этот мемориал на вершине одного из Оранских островов. «Носилки, на которых доблестные моряки тащили тяжелый камень от берега, – рассказывал Питер, – лежат, перевернутые, неподалеку – на том самом месте, где их бросили больше 100 лет назад. Похоже, с тех пор там никто не появлялся». Группа археологов, с которой Питер попал на Оранские острова, добиралась туда на вертолете. «Пилот, который привез нас, растолковал нам, что под камнем похоронен Виллем Баренц. Это мы тут десятилетиями ломаем голову над загадкой, а там всякий точно знает, где могила нашего национального героя», – усмехнувшись, добавил Питер.
В пятницу вечером, когда я ехал по раскаленному Амстердаму на велосипеде, город уже превратился в одно бесконечное гульбище. Молодые люди со всей Европы, мечтающие посмотреть мир, решили собраться в Амстердаме; у Центрального вокзала толпились туристы с рюкзаками, очевидно, не зная, куда податься.
Хенк ван Вейн посоветовал нам взять в дополнение к бензиновому генератору «Хонда» еще и небольшой ветрогенератор. Хенк использует такую же модель на своей роскошной яхте в Средиземном море. С 20-килограммовым аккумулятором от ветрогенератора в рюкзаке я вернулся в офис и первым делом взял в автомате банку холодного пива, чтобы поддержать баланс жидкости в организме. К концу дня мы подвели итог – всё готово к отъезду. Я устал как собака, а город бурлил ночной жизнью. В последние насколько ночей мне как никогда нужен крепкий сон, чтобы восстановить резервы организма, и вот тут-то я вспоминаю о таблетках, выданных мне чудо-доктором. Я очень надеялся, что если и не лекарство, то хотя бы так называемый эффект плацебо поможет мне уснуть, однако уже спустя час после того, как я выпил эти таблетки и пропустил для верности стаканчик, я с трудом стою на ногах и на ощупь ищу кровать. Я пишу эти строки около полуночи. Мои глаза слипаются, и карандаш постоянно валится из рук.
Господи, как же жарко! Пот течет у меня по лицу, по груди, по ногам. Город раскален и перенасыщен людьми, звуками и запахами. Мимо со скрежетом едут трамваи, издалека доносится экзотическое пение. На противоположной стене узкого каньона, по дну которого течет улица, люди смотрят телевизор или читают газеты, девушка в трусах пылесосит и курит сигарету. Солнце светит мне в лицо через маленькое окошко, весь подоконник покрыт голубиным пометом. Кто-то свистит собаке, кто-то окатывает машину водой из ведра. Невысокая дама ухаживает за своими бегониями, невидимый музыкант красиво играет блюз на трубе. Я разглядываю швы на ботинке, который я только что достал из духовки, и мне горячо держать его в руках. Пока расплавленный водоотталкивающий воск впитывается в кожу, и я натираю ботинок до тускло-черного блеска… Интересно, думает она обо мне, или наше свидание оставило ее равнодушной… Наступает вечер, золотистые фонари, подвешенные посередине этих высоких и узких улиц, чуть заметно качаются на ветру.
В 8 часов утра я пришел в муниципальную поликлинику на прививки. «Куда едете?» – спросила медсестра, размахивая иглой у меня перед носом. «В Россию», – запинаясь, ответил я. Нога у меня затекла, и весь день немного знобило. Ержи пошел домой, чтобы «прилечь на часок». Последние мелочи заняли больше времени, чем я думал. Я вернулся домой в 7 вечера, поел и позвонил родным и друзьям, чтобы попрощаться.
ДОПОЛНЕНИЕ
САМЫЙ ЗНАМЕНИТЫЙ КОРАБЛЬ
Фрагменты корабля Виллема Баренца были идентифицированы в Институте наследия в мае 1994 года Абом Ховингом, экспертом Рейксмузеума по голландским технологиям судостроения XVII века, совместно с Ержи Гавронским и Питером Флоре. «Трудно описать мои чувства, – писал Ховинг, – когда в просторном коридоре, где расположен институт Боярского, мы увидали часть одного из самых знаменитых кораблей в голландской истории. Из всех значимых кораблей, на которых совершались великие географические открытия, не уцелело ни единого кусочка: ни от «Санта-Марии» Колумба, ни от «Индевора» Кука, не говоря уже о бригах, на которых Васко да Гама или Магеллан исследовали Тихий океан. А тут, в Москве, мы увидали обломок судна, на котором плавал Баренц, размерами 1 × 4 метра, и меня потрясло, что никого это не волнует, ни власти Нидерландов, ни один из исследовательских институтов [Hoving & Emke 2004, p. 33]. Самый большой из обломков, размером 3,85 × 0,93 метра, – это, очевидно, фрагмент нижней части корпуса судна. Он представляет собой два слоя дубовых досок толщиной 4 сантиметра, скрепленных секциями шпангоутов толщиной 12 сантиметров и шириной 15 сантиметров. Тщательное исследование этого фрагмента позволило предположить, что корпус судна был 18 метров в длину и 6 метров в ширину.
«БОЛЕЗНЬ МОРЯКОВ»
Цинга – это болезнь, вызванная острым недостатком витамина С. Молекула аскорбиновой кислоты была открыта в 1913 году Казимежем Функом, а в чистом виде витамин С был выделен 1928 году Альбертом Сент-Дьёрди. Это органическое соединение участвует в образовании коллагена – белка, составляющего основу соединительной ткани. Отсутствие свежих овощей, фруктов и зелени – основного источника витамина С – во время длительных морских плаваний было главной причиной смертности на борту. Большинство животных могут синтезировать аскорбиновую кислоту в своем организме, поэтому их мясо может служить источником витамина С. В небольших порциях печени тюленя или северного оленя, китовой коже и птичьих яйцах содержится достаточно аскорбиновой кислоты, чтобы восполнить его нехватку в питании. Однако, чтобы получать суточную норму витамина С, нужно съедать почти 1,5 килограмма сырого или слабо прожаренного мяса. На Новой Земле благодаря мясу песца в рационе умерли только несколько человек.
Глава 6
По Карскому морю на борту «Ивана Киреева»
Экспедиционное судно «Иван Киреев» пришвартовано в Архангельске, в районе Соломбала, ниже по течению от современного центра города. На этом самом месте 80 лет назад стояли барк «Эклипс» Отто Свердрупа и первые ледоколы «Ермак» и «Вайгач», а в 1932 году – ледокол «Сибиряков» экспедиции Отто Шмидта. Именно сюда в 1914 году вернулись Альбанов, Конрад и экипаж «Святого Фоки» после двух лет тяжелых испытаний, которые выпали на их долю в Арктике. Отсюда в романе Мэри Шелли, написанном в 1818 году, отплыл Роберт Уолтон, прежде чем встретить среди льдов Виктора Франкенштейна, которого одержимость своей идеей поставила на грань выживания. Почти как в случае с нашим героем Дмитрием Кравченко. Мимо прошел буксир, тянувший гигантские плоты из бревен. В 3 часа дня подготовка к отплытию была в самом разгаре. Исследовательское судно было зафрахтовано на четыре недели за 2 тысячи долларов в день. Наше окно возможностей ограничено этими 28 днями. «Киреев» вернется в порт 15 сентября.
«Иван Киреев», водоизмещением 1640 тонн, был построен в конце 1970-х годов в Финляндии. Длина судна – 68 метров, ширина – 12 метров, и сейчас оно покрыто слоем свежей краски. На носовой палубе, укрытый непромокаемым брезентом, стоит наш плоскодонный мотобот – русские называют его «плашкоут», и в этом слове угадывается
Чтобы «растопить лед», в 7 часов вечера в кают-компании была устроена приветственная вечеринка. На столах, отделанных светлым пластиком под дерево и прикрученных под углом к стальному корпусу, расставили подносы с хлебом, рыбой, сыром, маринованными помидорами, водкой, вином и шампанским. Рядом с каждым столом был иллюминатор. Важные представители Архангельской области также посетили наше сборище. Начальник и научный руководитель нашей российско-голландской экспедиции Пётр Боярский из московского Института наследия произнес зажигательную вступительную речь и предложил тост. Мы болтали, пока кто-то еще не поднялся, чтобы сказать речь, за которой последовал еще один тост. Отовсюду звучали добрые пожелания, и настроение быстро улучшилось.
«Не знаю, как у вас, – сказал Боярский через своего коллегу Юрия Мазурова, который переводил его речь, – но в нашей стране не принято лично обращаться к министру или тем более к президенту за поддержкой. В Москве нас считают скандалистами. Мы писали им так часто, что они, должно быть, решили: “Дадим им, что они просят, только бы они от нас отстали”. – Боярский подождал, пока стихнет смех. – Когда пришли письма из Нидерландов, мы смогли сказать им: “Смотрите, нас стало больше. Может, мы и ненормальные, но мы не одни такие”». На встрече также присутствовал губернатор Архангельской области, одетый в элегантный костюм цвета антрацит. Он напомнил, что его предшественник был организатором экспедиции Владимира Русанова на Новую Землю в 1909 году (об этом см. в главе 1). Затем мы еще раз выпили стоя в знак братской дружбы, которая связывает народы России и Нидерландов начиная со времен Петра Первого. Тосты быстро следовали один за другим. В заключение Боярский заметил, что теперь, с развалом Советского Союза, русские люди стали народом Севера. «Арктика – это стратегическая опора нашей страны», – провозгласил Боярский. Затем последовал чай, и в 10 вечера встреча закончилась. Гости сошли на берег, а участники экспедиции остались на борту.
Как только все разошлись, из своих кают потянулись моряки, телевизор переключили на финский канал, а портрет Ленина убрали и повесили на его место Ивана Киреева. На корабле живут матросы, помощники капитана, боцман и механики. Большинство из них – наши с Херре Виньей ровесники, и им было проще общаться с нами, чем с нашими пожилыми, маститыми коллегами. Они приглашали нас, подчас с нажимом, в свои каюты выпить за знакомство. Оказавшись в очередной раз гостем, я вижу, как передо мной появляется стакан.
Оттиски штемпелей специального гашения с логотипами корабля и совместной экспедиции
Похоже, наше оборудование приедет только завтра вечером, а может, даже и позже. Груз задерживается в Санкт-Петербурге, пока не будут оформлены соответствующие документы, и сделать это можно только на месте. Наши люди в Питере поставлены на ноги, а нам теперь надо решать, ждать или отправляться. В 8:30, через час после завтрака (белый хлеб, чай, масло, сахар и ливерная колбаса), у нас были шлюпочные учения – мы отрабатывали надевание спасжилетов и сбор на палубе по сигналу шлюпочной тревоги – семи коротким и одному длинному гудкам интеркома. После обеда, в 12:30, мы забрались в кузов грузовика, который должен был отвезти нас в Музей естественной истории. Выезжая из Соломбалы, мы миновали узкий канал, построенный, по словам наших русских друзей, по приказу Петра Первого. Был отлив, и лодки лежали на илистом дне. Мы проехали через исторический центр Архангельска, где в XVI и XVII веках вдоль берегов Двины селились купцы из северо-западной Европы. На обочине русские женщины в платьях и резиновых сапогах и пожилые мужчины в поношенных пиджаках торговали ягодой, картошкой и сушеной рыбой. Я даже заметил одну тыкву. Наша первая остановка – Музей естественной истории, куда Дмитрий Кравченко передал свои находки, сделанные на мысе Спорый Наволок между 1978 и 1981 годами, в том числе и человеческую челюсть. Музей был закрыт, но по предварительной договоренности к нам вышла одна из сотрудниц, и мы проследовали за ней по темным коридорам в пыльный, забитый бумагами офис. Она включила свет, и в конце коридора, на полу, в дальнем углу, мы увидали странный предмет, в котором немедленно опознали деревянный фрагмент корабля Баренца. Мои любознательные коллеги поинтересовались у нее, а где же челюсть, предположительно найденная рядом с Благохранимым домом. Вопрос поставил женщину в тупик. Хранитель была в командировке, поэтому она попросила нас зайти в другой раз, к большому разочарованию доктора Маата. Кравченко описывал челюсть как «маленького размера, принадлежавшая женщине или мальчику-подростку». Возможно, она принадлежала юнге, который был похоронен 27 января 1597 года в снежной могиле «глубиной семь футов». «Мы утешали его как могли, говорили ему слова из Библии, – писал Геррит де Вейр, – и вскоре после полуночи он умер».[38]
Члены экипажа «Ивана Киреева». Август 1995 года. Фото автора
Те два дня, что мы провели в Архангельске, наша команда бродила по его безлюдным улицам в полевой одежде, как клоуны. Центр города – это просторная площадь перед белым высотным зданием в советском (постсталинском) стиле. Рядом у реки – тихий бульвар и широкий пляж с пустой детской площадкой и сломанной каруселью. Возможно, до крушения коммунизма жизнь здесь била ключом. Я смотрел, как Ержи плещется в ледяной воде. Потом я сел на трамвай, идущий в Соломбалу, и, пройдя по засыпанным опавшими листьями улицам мимо старых деревянных домов и редеющих деревьев, вернулся на набережную. Воздух был наполнен ностальгическим запахом прелой листвы. Наступала осень, и скоро за ней следом придет северная зима. Наши шансы добраться до Ледяной Гавани выше всего в конце лета, когда атлантические штормы очищают Баренцево море ото льда. В доках я заметил Джорджа Маата. Он записывал свои впечатления на диктофон, подаренный ему Антоном ван Мюнстером. В фильме Антона рассказ о нашей экспедиции будет как бы от лица Джорджа и Ержи. «Доктор Маат, вы уже выбрали, кого бы вам хотелось прооперировать?» – спросил я его. Он стоял, положив руки на перила. «Попадаются интересные особи, но, чтобы сказать наверняка, нужно вначале произвести вскрытие». [39]
К нашему облегчению, экспедиционное оборудование прибыло в аэропорт Архангельска, но дело застопорилось на его таможенной очистке. Уж не знаю, то ли это порядки, принятые в новой России, или наследие России советской, но только, как в дурном шпионском фильме, нам пришлось пустить в дело наши «переговорные ресурсы».
«У вас есть документы из Министерства культуры, Посольства Нидерландов и ФСБ, но вы еще не получили разрешения от меня…» Таможенный офицер откинулся на спинку кресла и перестал обращать на нас внимание. Он сделал знак подчиненному и, когда тот подошел, принялся обсуждать с ним какие-то не относящиеся к делу вопросы.
Погрузка припасов на палубу «Ивана Киреева». 16 августа 1995 года
– Нам очень нужно получить от вас разрешение. Именно поэтому мы пришли к вам на прием, – просительным тоном начал Ержи.
– Он хочет денег, – прошептал Юрий Мазуров, сцепив руки за спиной.
– Сколько? – нетерпеливо спросил Ержи.
– Шесть тысяч.
Ержи отошел в сторонку, переговорил с Басом Кистом и достал деньги из конверта. Таможенник пододвинул кресло к столу и, довольный полученной «подмазкой», осчастливил экспедицию своей подписью, добавив три печати одну за другой. Потом он поднялся, и мы пошли за ним на склад.
Пока нас не было, на «Иване Кирееве» всё пришло в движение. Гудели краны, и погрузка шла полным ходом. Мне пришлось проталкиваться сквозь толпу, чтобы подняться на борт. После вчерашней вечеринки моряки и механики приветствовали нас поднятыми вверх большими пальцами. Отплытие назначили на 11 вечера. Капитан в полной форме стоял на ярко освещенном мостике. До отплытия оставались минуты, когда друзья, родственники, подруги и чиновный люд повалили с корабля. Они спускались по сходням и толпились на набережной. Яркие огни «Ивана Киреева» прогнали темноту. Девушки, взволнованные важностью момента, громко смеялись. С обеих сторон слышались последние напутствия, посылались воздушные поцелуи, руки взлетали вверх в прощальном жесте. Матросы втащили сходни на палубу и с усилием тянули толстые канаты, которыми было пришвартовано судно. Когда «Иван Киреев» отошел от бетонной стенки причала, машина заработала на полную мощность, так что от ее гула задрожала стальная палуба. Машущая толпа на берегу быстро растворилась в ночи. Лицом я чувствовал, как набирает силу холодный ветер. Наш корабль, набирая скорость, шел между темными берегами расширяющейся Двины. Все спешили вниз, чтобы отпраздновать отплытие, но я задержался на палубе чуть дольше. От бескрайнего простора Двинского залива захватывало дух. Всё еще можно было разглядеть тонкую полоску, разделяющую сумрачное небо и море. Виктору, боцману, очевидно, выпало нести вахту первым. Его темный силуэт склонился над стальным пультом управления. Огонек сигареты освещал его беспокойные глаза на бледном, небритом лице. Иногда он окликал меня по-русски, неизменно начиная свою речь с вежливого обращения ко мне по имени, которое он произносил абсолютно безупречно. Мне хотелось еще постоять и посмотреть по сторонам, но пора было идти спать. Это самый волнующий момент в каждом путешествии.
Спустившись на нижнюю палубу, я постучал в дверь соседней каюты, чтобы от имени моего соседа Хенри попросить их вести себя потише. Однако, когда дверь открылась, парни втащили меня внутрь и вложили мне в руку стакан, до краев наполненный водкой. Они стали расспрашивать меня, сколько мне лет, женат ли я, и показывали мне фотографии своих жен. Мой русский коллега, 41-летний геолог Дмитрий Бадюков (Дима), отвел меня двумя палубами выше – туда, где разместились руководители экспедиции. Каюты там были более комфортабельными. Доктор Маат вносил очередную запись в свой дневник, подкручивая седеющие усы. В соседней каюте спал крепким сном Антон. В конце коридора располагалась просторная лаборатория, заставленная ящиками с нашим оборудованием. Груз был привязан веревками, чтобы он не скользил во время шторма. Самый дальний конец коридора заканчивался двумя угловыми каютами. Каюта по правому борту принадлежала капитану, а напротив располагался Пётр Боярский – глава нашей экспедиции. В этих каютах было несколько иллюминаторов, из которых можно было смотреть вперед. В каюте Боярского было полно народу. Они сидели в складных креслах и даже на столе. Боярский, невысокий 52-летний мужчина с небольшой аккуратной бородкой и улыбкой на лице, с довольным видом располагался за своим столом. Сотрудничество с русскими – это не просто дружеские рабочие контакты: в любой момент надо быть готовым к тому, что придется выпить за компанию. Совместное застолье сплачивает коллектив и открывает путь к сердцам, которые в обычной обстановке закрыты наглухо. Участникам предлагается по очереди обратиться к присутствующим, что нередко выливается в бесконечные и малопонятные речи. Именно в такие моменты возникает взаимное доверие или, наоборот, неприязнь. Мало кто может позволить себе отказаться от участия, поскольку от этого будет зависеть всё дальнейшее сотрудничество. Хотя выпито немало, Ержи держится молодцом, произнося достойные и доброжелательные речи, что закладывает основу для дружбы и сотрудничества. Это очень важно, поскольку русские не слишком доверяют нам как специалистам и смотрят на наше оборудование с подозрением.
«Русским не нужны компьютеры, они полагаются только на себя», – поднявшись, произнес Боярский, а Юрий Мазуров перевел нам его слова. Боярский не пил, потому что ему не позволяло здоровье. Наши российские коллеги оказались на удивление суеверными или, по крайней мере, глубоко верующими. Многие из них носят маленькие православные крестики. Неожиданно было слышать, как, опрокинув стопку-другую, люди с университетскими дипломами и учеными степенями углубились в разговоры о мерцающих огнях и таинственных явлениях вроде летающих тарелок. Когда я наконец осилил спуск по крутому узкому трапу на нижнюю палубу, я услышал у себя за спиной пение и звук гитары. К Евгению и Константину, которые жили напротив нас с Хенри, зашли матросы Александр (Саша) и Андрей. Увидев меня, парни радостно замахали руками, приглашая войти, и подвинулись, чтобы я мог усесться между ними. Обнимая видавшую виды расстроенную гитару с изношенными струнами, Саша играл русские народные песни, которые как нельзя лучше отвечали моему настроению в тот момент: страстные и порой меланхоличные звуки, неприкрашенные и искренние. При этом он, как Джими Хендрикс, играл на гитаре большим пальцем. Андрей пел о черном вороне, кружащем над долиной, которая станет полем брани и покроется белыми костями. Он протянул нам сигареты и закурил сам. Русские тексты для меня непонятны, даже когда Саша смотрит мне прямо в глаза, чтобы подчеркнуть смысл каждой строчки. Взявшись за руки, Евгений и Константин прыгали по маленькой каюте, размахивая руками. Евгений – он просит называть его Юджином или Юргеном, но все зовут его Женей – стройный молодой человек лет тридцати с бородкой клинышком, как у Ленина. Константин, его молодой помощник, напротив, полноват и всегда держится рядом с начальником. Из ящика под койкой Константин достал сыр и колбасу. Нарезая закуску, он синхронно переводил тексты песен на немецкий. Иногда он пропускал несколько строк, и тогда Саша прерывал пение, и вместе они проясняли смысл: «Когда твоя девушка больна» или «Об Ивановской гавани». В Ивановской гавани девушки такие страшные, что твоя подружка пожалеет тебя, если узнает, что у тебя там кто-то есть.
«Ну что, стало потише?» – спросил я Хенри в 8 часов за завтраком. По его измученному выражению лица я понял, что выспаться ему так и не удалось. «Нет, – ответил он. – Они всю ночь орали, горланили песни и хлопали дверьми».
Я дал себе слово, что больше никогда в жизни не буду пить ничего крепче воды. Надо было готовиться к высадке. Я сидел за небольшим столом, освещенным настольной лампой. Утреннее солнце светило через иллюминатор прямо мне в лицо. Вся стена была обклеена разными картинками: тут было и распятие, и царский двуглавый орел, и вкладыши от жвачки с изображениями автомобилей. Если не считать небольшой вибрации пола и раскачивающихся проводов, ничто не указывало на то, что корабль идет полным ходом. Судно – это маленький замкнутый мир, приводимый в движение мощным дизельным двигателем. Океан никогда не вызывал у меня особого восхищения, так что для меня это было совершенно новое чувство. Вдалеке по-прежнему виднелась полоска земли. Наш переход через Белое море займет целый день. Ожидается шторм. Теперь, когда я сижу так спокойно и пишу, до меня наконец дошло, что все наши приготовления благополучно завершены и мы на пути к Новой Земле. На борту было несколько книг по истории освоения Арктики, которые мы успели собрать за несколько месяцев. Я подержал в руках несколько пыльных, пожелтевших томов и открыл один из них.
Это была книга «На бескрайнем Юге», вышедшая в 1921 году [Ponting 1921]. Ее автор – Герберт Понтинг – был фотографом в экспедиции Роберта Фолкона Скотта (1910–1913). Книга определенно затронула какие-то струны моей души. Для целого поколения школьников Роберт Скотт стал трагическим героем покорения Антарктиды. (Это, возможно, чересчур личное, но первое, что приходит мне в голову, когда я думаю об этом, это фильм, снятый студией Диснея, «Остров на вершине мира», с которого всё началось. Мне было восемь лет, и я первый раз в жизни попал в кино. Я не видел подвесных тросов, удерживающих скверно сделанные модели. Я видел дирижабль, косаток, льдины и извержение вулкана.) Фотографии Понтинга стали хрестоматийными, это самые потрясающие снимки Антарктиды из всех, что я когда-либо видел. И, если задуматься, это была первая знаменитая исследовательская экспедиция, от которой до нас дошли визуальные свидетельства. Другой известный полярный фотограф – австралиец Фрэнк Хёрли (1885–1962) – был участником Британской антарктической экспедиции (1914–1916), которую возглавлял Эрнест Шеклтон. Среди снимков Хёрли, остающихся в памяти раз и навсегда, – гибель экспедиционного судна «Эндуранс» и спуск на воду шлюпки «Джеймс Кэрд», на которой Шеклтон с командой из пяти человек совершил переход через Южную Атлантику. Плавание Эрнеста Шеклтона через антарктические моря имеет много общего с возвращением нидерландских моряков с Новой Земли на открытых шлюпках в 1597 году, а фотографии Фрэнка Хёрли служат тому впечатляющим изобразительным свидетельством [Hurley 1925; Alexander 1998]. Возможно, самым близким аналогом нидерландской арктической эпопеи можно считать зимовку Бенджамина Ли Смита и экипажа «Эйры» в 1881–1882 годах на острове Нортбрук, самом южном острове архипелага Земля Франца-Иосифа. За год до этих событий Ли Смит, один из «джентльменов-исследователей», осматривал южные острова архипелага, чтобы выбрать подходящее место для постройки зимовья. 6 августа 1881 года британцы начали строительство сборного деревянного дома на острове Белл. Ставший известным как [40]
В отличие от Благохранимого дома, где был устроен открытый очаг с дымоходом над ним, в хижине на мысе Флоры зимовщики сложили печь с выведенной наружу трубой, но без вытяжки, так что пар от варящейся в котле еды постоянно заполнял помещение, конденсируясь на потолке и стенах. Из-за плохой вентиляции воздух внутри был таким нездоровым, что их канарейка, также спасенная с «Эйры», вскоре умерла. Топить печь для приготовления пищи предпочитали углем, поскольку дрова слишком сильно дымили, а для освещения использовали лампы, в которых горел медвежий или моржовый жир. В январе уголь закончился, и жиром стали также топить и печь. Внутри хижины всё было покрыто сажей. Сидя на своих койках, они, по словам Ли Смита, выглядели как «стайка черных дроздов в своих гнездах» [Markham 1883]. Годы спустя, в 1914 году, лица зимовщиков на борту «Святой Анны», зажатой во льдах к северо-востоку от Земли Франца-Иосифа, также были черными от сажи.
Вышел весь керосин, и для освещения уже давно стали пользоваться жестяными баночками, у которых в тюленьем или медвежьем жиру горят светильни. Это «коптилки». От них очень мало свету, во всяком случае, меньше, чем копоти. Зимой, когда температура в помещении колеблется от –2 °R ночью до +4 °R днем, когда воздух в помещении сырой, промозглый, с вечно носящейся в нём копотью, эти «коптилки» не в силах разогнать целыми месяцами царящего мрака. Они дают только небольшой круг света на столе, а за этим кругом тот же мрак… По углам везде лед и иней, постепенно утончающийся, по мере удаления от бортов. Это самые чистые уголки: тут копоти нет, тут вы можете видеть причудливую игру самоцветных камней, святящихся даже при свете «коптилок».[42]
Поделиться книгой: