Помоги проекту - поделись книгой:
Геррит де Вейр писал: «Погода была скверная, ветер SW и сильная метель, так что дом снова оказался совершенно завален снегом, из-за чего дым не уходил в дымоход и ел нам глаза. Мы перестали топить и большую часть дня пролежали в койках, но потом кок всё же развел огонь, чтобы приготовить еду…Лежа в койках, мы слышали страшный треск льда на море, находившемся от нас приблизительно в полумиле».
Фрагмент гравюры из нюрнбергского издания
Человеческая челюсть найденная в Благохранимом доме и доставленная в Архангельский краеведческий музей Дмитрием Кравченко. Возможно, она принадлежала «болящему» – юнге, скончавшемуся 27 января 1597 года и похороненному рядом с зимовьем «под семью футами снега». Фонд имени Оливера ван Норта
Как и экипаж Баренца в 1597 году, Ли Смит и его люди пустились в обратный путь на открытых шлюпках. После гибели «Эйры» им удалось спасти две 6-метровые лодки для моржовой охоты и две китобойные лодки длиной 7,5 метров. На них британцы под парусом и на веслах преодолели 800 километров до Новой Земли. Переход через Баренцево море занял 43 дня. 21 июня 1882 года, сразу после ужина, они «с радостными возгласами» отправились в плавание. В лодках они утром и вечером кипятили чай и ежедневно готовили горячую еду [Credland 1980]. Вечером 2 августа 1882 года лодки достигли входа в пролив Маточкин Шар – традиционного места сбора и якорной стоянки промысловиков и исследователей. На следующее утро из пролива вышло судно, в котором они опознали голландскую шхуну «Виллем Баренц». От Ли Смита больше года не было никаких известий, но, если его экспедиции удалось избежать гибели, полагали отправившиеся на его поиски полярники, он постарается добраться до Новой Земли. Поэтому к его возвращению готовились, и его появления ожидали три судна: «Виллем Баренц» (коммандер К. Хоффман), «Хоуп» (сэр Аллен Янг) и «Кара» (сэр Генри Гор-Бут). Согласно рассказам очевидцев, Ли Смит ступил на борт «Виллема Баренца», держа в руках кружку с коньяком, чтобы поднять тост за своих спасителей. Десятилетия спустя это событие обросло слухами, что якобы были найдены бутылки с ромом XVI века, которые вез Виллем Баренц. При этом добавляли, что напиток сохранил великолепный вкус и был готов к употреблению (Algemeen Handelsblad, 5 февраля 1924 года).
Что знают наши русские коллеги о зимовке Виллема Баренца на Новой Земле? Интерес к этой истории не затухал с момента возвращения их соотечественников в эту часть Арктики. Первое русское издание «Дневника» де Вейра было подготовлено в 1936 году Владимиром Визе (1886–1954), который был в то время директором Арктического научно-исследовательского института в Санкт-Петербурге. Возможно, Визе подвигли на это находки, сделанные на месте зимовки нидерландцев одним из сотрудников института, палеонтологом Б. В. Милорадовичем в 1933 году. Экспедиция Милорадовича была одной из девяти, посланных для исследования архипелага в рамках Второго международного полярного года, и стала первой за более чем полстолетия для Благохранимого дома, от которого к тому времени осталось лишь нагромождение бревен и досок. В 1931 году на самой северной оконечности Новой Земли – мысе Желания – была построена метеостанция, ставшая одним из самых удаленных обитаемых мест на планете.[43]
Проведя час за чтением, я поднялся, чтобы размять ноги и насладиться прекрасной погодой. Море было спокойно, «Ивана Киреева» слегка качало, отчего незакрепленные предметы медленно двигались взад и вперед. На палубе было тепло в одной футболке. Такое спокойное плавание дает возможность проверить наше оборудование и убедиться, что оно не пострадало при транспортировке. Судя по ровному гудению, бензиновый генератор работал нормально. Рене Герритсен открыл большую серую сумку, в которой лежал наш спутниковый телефон, и собрал из четырех сегментов спутниковую тарелку. Это устройство позволит нам оставаться на связи, когда мы будем в окрестностях Благохранимого дома. Наши русские коллеги тоже разбирали свои инструменты, куря «Беломор». Двое мужчин вытаскивали из моря CTD-зонд, который измеряет проводимость, температуру и глубину. Океанографы, географы и археологи участвуют в экспедиции по приглашению Института наследия. Этот институт – связующее звено между Академией наук и Министерством культуры в российском правительстве. Институт приносит много пользы, поскольку это одно из последних действующих исследовательских учреждений, и правительство охотно консультируется с ним по вопросам охраны Арктики. Благодаря настойчивым дипломатическим усилиям Петра Боярского, институт получил в свое ведение все исторические памятники на Новой Земле и Земле Франца-Иосифа, включая зимовья, стоянки, затонувшие корабли, научные станции, заброшенные ядерные испытательные полигоны, поморские кресты, маяки, гурии, могилы и, в числе прочего, Благохранимый дом. Институт наследия, расположенный через дорогу от гостиницы «Космос», занимает несколько этажей в пятиэтажном доме, другая часть которого отдана под общежитие. Многие находки, включая остатки корабля Баренца, выставлены для просмотра на втором этаже этого здания.[44]
Вчера вечером Питер и Джордж встречались со своими коллегами, и сегодня с утра они обсуждают стратегию будущих работ. Среди четырех российских археологов только у Евгения есть открытый лист. Джорджу придется уступать ему во всём, хотя для него это полная неожиданность. Евгений, по-видимому, глубоко верующий человек, и, вероятно, именно поэтому на него была возложена главная ответственность. Нидерландским археологам позволено определять содержимое могил, но нельзя перемещать части скелетов, а все вопросы, связанные со взятием образцов тканей, еще предстоит обсудить. Евгений будет контролировать каждый шаг в исследованиях Джорджа.[45]
Питер и Джордж поделились c Ержи условиями, о которых они узнали. «Как здравомыслящие нидерландцы, мы можем счесть их вздором, но мы должны уважать их», – рассудил он. Когда я спросил его, откуда берется уверенность, что тела Баренца и Андриса не были оставлены во льдах или сброшены в море, Джордж ответил: «На Шпицбергене мы ясно видели, что выжившие продолжительное время перевозили замерзшие тела своих покойников с места на место, пока у них не получалось похоронить их должным образом. Многие гробы были даже заполнены опилками, чтобы поглощать выделяемые телами жидкости. Мертвых хоронили рядами, параллельными береговой линии, как прищепки на веревке. Это была очень устойчивая традиция и наивысшая честь, которую они могли оказать своим товарищам. С другой стороны, похороны в море, когда к ногам покойного привязывали пушечное ядро, чтобы тело ушло под воду, были редки в те дни и считались проявлением неуважения. К тому же на обратном плавании у зимовщиков не было ничего тяжелого, а без дополнительного веса тела бы остались плавать на поверхности воды. И как вы себе представляете два трупа, болтающиеся между льдинами?»
GPS-навигатор показывает, что мы идем со скоростью 17–20 километров в час, или около 10 узлов. «Иван Киреев» удалился на 189 километров от Архангельска, а я – на 2495 километров от точки моего первого наблюдения в Амстердаме. Хенк ван Вейн дал мне координаты Благохранимого дома, который находится от нас в 1434 километрах по прямой. Около полудня мы пересекли Северный полярный круг и оказались в Арктике. На холмистом побережье Кольского полуострова я заметил большие темные антенны радаров, сканирующие северный горизонт в поисках незваных гостей с другой стороны полярных льдов. Здесь, на самом северном побережье Европы, зазимовала первая английская экспедиция в Арктику под руководством Хью Уиллоби (1553). Экспедиция была не готова к холоду, и все 66 членов экипажа погибли, когда их корабли стояли на якоре в устье реки Варзины. Весной следующего года рыбаки-поморы обнаружили два судна с мертвыми экипажами… Но наша экспедиция здесь только начинается.
Стулья в столовой были привязаны к полу резиновыми жгутами. Мы сначала посмеялись, но уже после полудня, когда стало чувствоваться приближение шторма, мы в полной мере оценили предусмотрительность моряков. Сначала пришла волна, и качка увеличилась, а потом погода окончательно испортилась. Когда шторм только начинался, я понял, что теряю ориентацию, и посчитал это первым признаком морской болезни. На своей койке мне удалось немного расслабиться, но меня продолжало подташнивать. Вскоре волны стали достигать 4-метровой высоты. «Иван Киреев» был построен для ледового плавания, с неглубокой осадкой и закругленным корпусом, чтобы противостоять давлению льда. Поэтому в сильное волнение мы перекатываемся с боку на бок, как свинья, и высокий корабль здорово раскачивается. Теперь вода в балластных цистернах плескалась под полом моей каюты. Я немного постоял на открытой палубе, где можно было дышать свежим воздухом, но, как и многим другим, мне приходилось изо всех сил цепляться за стальные перила и с нарастающей тревогой ощущать сигналы своего кишечника. Каждый раз, когда позади нашего судна вздымались и обрушивались вниз горы воды, корма полностью исчезала в брызгах и пене.
В половине восьмого вечера суп выплескивался из тарелок, пока один внезапный резкий толчок не опрокинул все супницы. Груды салфеток разлетелись по полу, и в мгновение ока салон погрузился в хаос. Люди с трудом держались на ногах, и даже многоопытные русские выглядели мрачными и встревоженными. Палуба уходила у меня из-под ног. Антон, который не страдал морской болезнью, наслаждался жизнью. Голова у меня раскалывалась. Море ревело, покрытое белыми шапками пены: бесконечно ничтожные, мы были во власти всемогущей первозданной стихии, готовой в любой момент поглотить нас. Моряк Саша, стоя в открытом дверном проеме и вглядываясь в бушующую тьму, сказал, что больше всего на свете любит бороться с бурей. В узких проходах тебя швыряет от стены к стене. Я взывал к небесам, чтобы это поскорее закончилось, и пытался забыть о своем существовании, смиренно качаясь на своей теплой, как в тропиках, койке. Боже, на что я стал похож! Я чувствовал собственный запах и вкус – это было просто отвратительно. Сидеть и ходить мне удавалось с большим трудом. В холодном поту, со слезами на глазах я снова улегся на койку. В туалете адски жарко, а миазмы стояли такие, что дышать просто невозможно. В водовороте темной воды кружилось чарующее содержимое человеческого желудка. Люди в проходах стонали, давились и кашляли. Мне пока что не пришлось бить челом «фарфоровому кумиру», и я постараюсь держаться и дальше. Эти американские горки могут длиться несколько дней. Шторм, бушевавший над Баренцевым морем, смещался к северо-востоку. Около полуночи капитан развернул судно носом к ветру, чтобы уменьшить крен. Скорость спала вполовину, и «Иван Киреев» двинулся дальше в Баренцево море, однако вертикальная качка только увеличилась. Мне было муторно и тоскливо: наверное, я не гожусь в астронавты, и мне ничего не остается, кроме как доверить свою судьбу стальному судну и его надежной команде.
Геррит де Вейр с похвалой отзывался об усовершенствованиях в конструкции судов, которые случились в его время. Пятьдесят – шестьдесят человек должны были трудиться почти что круглые сутки на протяжении семи месяцев, чтобы построить один корабль. Экспедиция Баренца, которая совершалась по поручению города Амстердама и Республики Соединённых провинций, была тщательнейшим образом подготовлена. Уверенность в своем судне и основательная подготовка к дерзновенному проникновению во враждебную среду – это роднит исследователей XVI века с современными космонавтами и астронавтами. Вот что писал американский ученый и астронавт Джо Аллен в предисловии к своей книге «Выход в космос: одиссея астронавта»:
Космические аппараты, которые летают вокруг Земли и пересекают Солнечную систему, стали возможны лишь в результате взаимодействия самой передовой науки и технологии нашего времени. Это нечто большее, чем управляемые компьютером механизмы из композитных материалов и металла. Эти космические аппараты – памятники стремлению человечества постоянно совершенствовать свои творения. В каждом углу, в каждом закутке и проходе на борту космического корабля мы чувствуем искусство его строителей, и их разум и дух путешествуют вместе с нами [Allen and Martin 1984, 2nd ed. 1985].
Это подводит нас к любопытной конструкции стыковочной системы «Союз – Аполлон», разработанной для потрясающей стыковки на орбите в 1975 году, с которой стартовала эпоха международной разрядки. Кроме идеологических разногласий, двум сверхдержавам надо было преодолеть много технических трудностей, в том числе совместимость стыковочных модулей. Оказалось, что обе стороны ранее использовали несимметричную гендерную схему «штырь – конус». Но ни одна из сторон не хотела быть в принимающей, или «женской», роли. И русские, и американцы хотели, чтобы на их модуле был установлен «штырь». Надо было что-то придумать, поскольку без принимающего устройства стыковка невозможна. И тогда был разработан симметричный агрегат, по принципу работы схожий с рукопожатием. Как выяснилось, у новой андрогинной конструкции было много технических преимуществ. Модуль обеспечивал критически важный уровень избыточности системы, так как активные/пассивные роли могли динамически меняться; такой стыковочный механизм был универсальным, что рассматривалось как критически важный фактор в космических спасательных операциях. И более того: путь перехода между кораблями через центральный туннель становился доступен сразу, без снятия стыковочного оборудования, как это было в традиционной конструкции «штырь – конус».
Политика холодной войны создала параллельные миры, между которыми случаются неожиданные сближения и встречи. Оказалось, что американский фильм «Остров на вершине мира» (1974), забытый историей кинематографа, но памятный для меня, очень похож на советский фильм «Земля Санникова» (1973). Большинство моих русских собеседников не могли вспомнить содержания, но хорошо запомнили музыку и особенно главную песню. В основу сюжета положен фантастический роман Владимира Обручева, вышедший в 1926 году. Обручев описывает остров, лежащий далеко в Северном Ледовитом океане, но согретый теплом вулкана и населенный ископаемыми носорогами и мамонтами (и тут тоже всё кончается взрывом вулкана – я должен предупредить о спойлере). Обручев (1863–1956), который был ученым-геологом, первым выдвинувшим гипотезу происхождения лёсса (осадочная порода), по-видимому, черпал вдохновение в романе Артура Конана Дойля «Затерянный мир», вышедшем в 1912 году. Сам же Конан Дойль, по всей вероятности, вернулся памятью к событиям 1880 года, когда он служил врачом на китобойной шхуне «Хоуп» и встречался в море с Ли Смитом и экипажем «Эйры» накануне их отбытия в рекогносцировочную экспедицию на Землю Франца-Иосифа.[46]
Земля Санникова отнюдь не была лишь плодом воображения писателя-фантаста XX века. Она составляла реальную географическую гипотезу, вполне серьезно рассматривавшуюся на протяжении XIX века и уходившую своими корнями в средневековые представления об Арктическом континенте. Представления эти засвидетельствовал Герард Меркатор на карте мира 1569 года, изобразив четыре приполярных острова, разделенных реками, с магнитной горой на самом полюсе. Уже Виллем Баренц по результатам своих арктических плаваний решительно отказался от них: вместо Арктического континента на его на карте, посмертно опубликованной в 1598 году, изображен открытый океан с островом Шпицберген, населенный китами и морскими чудовищами. Однако и столетия спустя идея продолжала жить в форме мифа и в мечтах полярных исследователей.
В 1809 году Яков Санников, купец и промышленник из Якутска, принимавший участие в экспедиции Матвея Геденштрома, утверждал, что видел в океане землю к северу от Новосибирских островов. Нанесенная на карту Геденштромом, эта загадочная земля стала известна под именем Земли Санникова. Еще одну призрачную землю наблюдал Юлиус Пайер в апреле 1874 года с самого северного острова Земли Франца-Иосифа. Пайер окрестил ее Землей Петерманна, в честь известного издателя [Slupetzky 1995]. Казалось, мифический Арктический континент вновь обретал осязаемые черты – когда Фритьоф Нансен готовился к своей экспедиции на «Фраме», его предупреждали, что он потерпит крушение на его берегах [Nansen 1897, p. 23].
Поиски Земли Санникова стали центром полярных устремлений барона Эдуарда фон Толля. За Эдуардом Васильевичем фон Толлем (1858–1902) закрепилась репутация одного из самых знаменитых и романтичных российских полярных исследователей – не в последнюю очередь благодаря его благородному происхождению, а также той высшей жертве, что он принес на алтарь изучения Арктики. Это его портрет оставил в 1979 году на Северном полюсе Дмитрий Шпаро. В 1886 году, работая на Новосибирских островах в составе экспедиции Российской Императорской Академии наук под руководством Александра Бунге, фон Толль своими глазами наблюдал эту манящую и ускользающую землю. «В 1886 году… – писал он, – мне самому удалось видеть 13 августа от устья речки Могур (самой северной речки на северо-западном конце острова Котельный) под 76° N и около 139° E, по направлению N 14–18° E, ясные контуры четырех столовых гор с прилегающим к ним на востоке низким остроконечием».[47]
Что именно наблюдал фон Толль, остается неясным и по сей день. Однако спустя несколько лет, во время экспедиции 1893 года, наблюдение барона подтвердил его спутник, охотник-эвен. Найдя, вероятно, в его словах поразительное созвучие своим собственным мыслям и чувствам, фон Толль завершил ими свой отчет о той экспедиции: «При рассказе о виденной мной в 1886 году Санниковой земле на север от острова Котельного мой проводник Джергели, семь раз летовавший на островах и видевший несколько лет подряд эту загадочную землю, на вопрос мой: “Хочешь ли достигнуть этой дальней цели?” – дал мне следующий ответ: “Раз наступить ногой и умереть!”». Этими словами фон Толль отчасти предвосхитил свою собственную судьбу.[48]
Любопытно отметить, что в 1893 году фон Толль, у которого с Нансеном установились дружеские отношения, как раз и занимался тем, что устраивал запасные склады для его экспедиции на тот случай, если ей придется зазимовать на Новосибирских островах. Дрейф «Фрама» (1893–1896) продемонстрировал, что Арктика представляет собой покрытый льдом океан, куда несет свои теплые воды глубинное североатлантическое течение – Гольфстрим. Успех Нансена не повлиял на решимость фон Толля. В 1898 году он представил в Академию наук план экспедиции на Землю Санникова и получил ее одобрение. Нансен также поддержал его план.
В начале лета 1900 года участники экспедиции вышли из Санкт-Петербурга на яхте «Заря». На торжественной церемонии проводов присутствовали Романовы: императорская чета, а также великий князь Константин, президент Российской академии наук. Острову Беннетта – открытому Джорджем Де Лонгом в 1881 году скалистому клочку суши на краю вечных полярных льдов, 22 километров в длину и 14 километров в ширину, – предстояло стать трамплином для достижения Земли Санникова.[49]
Хьюго Вихманн (1852–1932), редактор «Географических сообщений Августа Петерманна», писал в тот год, опираясь на выводы Нансена и итальянской экспедиции 1899 года: «К северу от Земли Франца-Иосифа никакой суши нет. Земля Петерманна не существует, чем подтверждается предположение Нансена: Пайер, увидевший расширение архипелага в северном направлении, вероятно, был введен в заблуждение полосою тумана» [PGM, Band 46, 1900, Heft IX, Sept 25, s. 219]. В том же выпуске, в разделе ежемесячных отчетов, можно найти такие известия: «Согласно телеграмме из Архангельска, 7 (20) августа барон Толль на «Заре» достиг Югорского пролива и в тот же день хотел войти в Карское море, которое оказалось свободным ото льда. Русский художник Борисов прибыл в пролив Маточкин Шар, где планирует провести зиму, делая зарисовки и производя научные наблюдения. …Руководителем Британской антарктической экспедиции назначен лейтенант флота Роберт Ф. Скотт» [PGM, Band 46, 1900, Heft IX, Sept 25, s. 220].[50]
Экспедиция дважды оставалась зимовать у арктического побережья Сибири, прежде чем небольшая партия в составе самого фон Толля, астронома Фридриха Зееберга и двух охотников-каюров отправилась на собаках с острова Котельный к острову Беннетта – и исчезла навсегда. Гидрограф на борту «Зари», лейтенант Александр Колчак (1874–1920), впоследствии – адмирал и верховный правитель Белой России, – на следующий год возглавил спасательную экспедицию [Kolchak 1904; Barr 1980, 1981]. Достигнув южной оконечности острова Беннетта, он 4 (17) августа 1903 года обнаружил оставленные там фон Толлем документы, из которых следовало, что барон и его спутники находились на острове между 21 июля и 26 октября 1902 года, а затем направились к югу. Однако никаких их следов на Новосибирских островах или материковом побережье найдено не было. «Очень печальная новость из Сибири, которая, к сожалению, оставляет очень мало надежды на то, что неутомимому исследователю барону Толлю удалось избежать гибели, – писал Хьюго Вихманн в начале 1904 года, получив сообщение Колчака. – Можно с большой вероятностью предполагать, что барон Толль и его товарищи встретили свою смерть на пути к Новой Сибири, а причина случившегося – будь то голод или несчастный случай в воде – вероятно, так никогда и не станет известной» [PGM, Band 50, 1904, Heft I, Jan 28, s. 34].[51]
«С самого начала вся история полярных исследований – это нагляднейшее проявление того, какой властью обладает неизведанное над разумом человека, – я цитирую книгу Фритьофа Нансена, вышедшую в 1911 году. – Больше нигде мы не продвигались так медленно, больше нигде каждый новый шаг не давался с таким трудом, ценою таких страданий и лишений, и, разумеется, больше нигде результаты открытий не сулили меньших материальных выгод» [Nansen 1911. Vol. 1. P. 4].
В столовой постелили влажные скатерти, чтобы стаканы и тарелки меньше скользили, а толстые стальные рамы иллюминаторов теперь плотно задраены. Я по-прежнему чувствую себя в меру паршиво, но сегодня я обнаружил, что даже получасовой сон приносит достаточное облегчение, чтобы позволить себе небольшую прогулку. На верхних палубах качка ощущается заметно сильнее. В полдень я плотно пообедал, и на полный желудок почувствовал себя гораздо лучше. Качка стала более естественной, и теперь у меня получается передвигаться по кораблю, не испытывая тошноты. Но всё равно ощущения не из приятных. Помимо повара и его молчаливого молодого помощника, на камбузе работает одна женщина. Она следит за порядком на камбузе, накрывает столы и приносит нам тарелки. Просто дух захватывает, когда видишь, как она проходит по столовой с руками, полными посуды, держась совершенно прямо и лишь слегка накренившись, чтобы сохранить равновесие.
– Как на самом деле зовут того малого с железными зубами? – спросил за столом Джордж.
– Старков, Ринго Старрков, – пошутил Виктор.
Корабль равномерно качало. Я стоял на верхней палубе и смотрел, как стлался за кормой и исчезал вдали пенистый след от винтов. На улице был слабый плюс, +7 °C, и ветер с дождем. Весь первый день на суше мы будем привыкать к этим слабым ветрам: тем самым, которые гонят нас в обратно в теплые каюты после пяти минут на палубе. Сквозь туман мы смутно различали контуры абсолютно плоского острова Колгуев, возвышавшегося на 30 метров над морем. В проходе Ержи и Дима курили сигареты. Мы немного поболтали, а потом пришел Антон и попросил меня отойти в сторонку, чтобы Хенри мог снять, как Ержи стоит, облокотившись на перила. Дима попросил меня пройти с ним на мостик и показать, как работает наша система GPS. Капитан хотел сравнить курс, построенный с помощью GPS, с тем, который прокладывали приборы «Ивана Киреева» на основе данных от радионавигационной системы LORAN и российской спутниковой навигационной системы ГЛОНАСС. На маленькой внешней площадке раскачивающегося мостика, дрожа от подкатывавшей к горлу тошноты, я объяснил принцип работы нашего маленького устройства. Долетавшие снизу капли соленой воды падали мне на лицо, мешаясь с дождем. Бесконечные ряды волн катились по свинцово-черному морю, беспрепятственно проходя под нашим судном. Я показал, как установить «путевую точку», введя координаты пункта назначения. Я бы хотел побыть там еще немного, но внезапно меня накрыло очередным приступом морской болезни. Однако я всё же выяснил, что наш курс изменился. Продолжающийся шторм в Баренцевом море вынудил нас отказаться от первоначального маршрута вдоль западного побережья Новой Земли. Теперь «Иван Киреев» направлялся к проливу Карские Ворота, чтобы подойти к острову с подветренной стороны.
Глава 7
Отброшенные штормом
К полудню третьего дня после выхода из Архангельска «Иван Киреев» двигался к южному побережью Новой Земли. Корабль шел на северо-восток, волны приходили с западного направления, а ветер – с севера. Прошлой ночью скорость ветра достигала 18 метров в секунду (36 узлов; 8 баллов по шкале Бофорта), сегодня – всего лишь 10 метров в секунду (20 узлов). По морю перекатываются полосы и большие белые пятна пены. Судовой метеоролог утверждает, что сейчас над Северным островом Новой Земли проходит циклон. Брызги летят повсюду, и волны разбиваются о нос. Всё вокруг находится в непрерывном движении. Чтобы удержаться на койке, приходится головой прижимать подушку к изголовью. Я отлетаю далеко назад, а затем снова валюсь вперед и, встав в конце концов вертикально, снова падаю прямо чуть ли не на метр. Корабль переживает серию быстрых колебаний. Подъем, крен, падение, вибрация, качение, скольжение. С каждой падающей волной «Иван Киреев» летит вниз, пока не компенсируется плавучесть. При движении вниз ты чувствуешь, как желудочный сок подступает к горлу, а при движении вверх становится трудно дышать. В какое-то мгновение ты видишь серое небо и в нём глупыша или чайку, а в следующее – пенящееся море, пока иллюминатор не уходит под воду. В отличие от Белого моря, которое окрашено в кофейный цвет из-за торфяных гуминовых кислот, которые в большом количестве выносит река Двина, вода Баренцева моря глубокого синего цвета. Первый помощник заглянул к нам в каюту и сказал, чтобы мы не выходили на палубу. Это слишком опасно: если упадешь за борт – можешь прощаться с жизнью. Не волнуйся, приятель, я точно никуда не пойду. Время от времени корабль начинает крениться, а потом неожиданно возвращается в исходное положение. Вокруг творится невообразимый бедлам. Всё трясется и дребезжит, дверцы шкафчиков распахиваются, кухонные принадлежности рассыпаются по всему камбузу. Я с трудом стою на ногах и жду не дождусь, когда можно будет сойти на твердую землю.
После завтрака нам рассказали, как будет проходить высадка. Меня назначили пятым номером в первую группу. Ержи пытается поддержать наш моральный дух, поскольку нам стало понятно, что Великая Российско-Нидерландская Экспедиция на Новую Землю проведет на суше гораздо меньше трех недель, запланированных первоначально. Погода в Арктике – самый непредсказуемый фактор, и теперь она вынуждает нас перестраивать свое расписание. «Пользуйтесь любой свободной минуткой, чтобы поспать, – наставлял нас наш командир. – Когда начнется работа, времени на сон не останется». Путь на восток нам перекрывают учения Российского северного флота. В 9:00 мы находимся на 46°15’ Е, к северу от острова Колгуев. Десантный плашкоут по-прежнему стоит на носовой палубе, укрытый брезентом, и ждет, когда мы спустим его на воду.
Бóльшую часть времени я провожу на койке: читаю или просто сплю. В моменты, когда морская болезнь отступает, тело расслабляется. Я собирался много читать, но на борту этого несчастного судна невозможно привести свои мысли в порядок. У меня нет сил ни читать, ни писать, ни думать. Остается только лежать и спать. Мой мозг постоянно возвращается к одному и тому же вопросу: как выбраться из этой ситуации.
Утром следующего дня с мостика раздалась команда, которая эхом разнеслась по всему судну: через пять минут мы сменим курс. Капитан проделывал ряд тактических маневров у входа в Карские Ворота, чтобы пройти на восток в обход кораблей Российского флота, но в конце концов около полудня решил-таки стать на якорь в одной из защищенных бухт Южного острова Новой Земли. Невдалеке от нас был виден пустынный берег: 30-метровые черные скальные обрывы с волнистыми слоями осадочных пород, подчеркнутыми снежной порошью. Это место называется «губа Кабанья». В этом узком заливе плещутся высокие волны с острыми гребнями. Между волн мечутся глупыши, и их короткие крылья почти не касаются бушующей поверхности моря. В XVII веке эти птицы роились над тушами китов, и китобои Шпицбергена дали им прозвище
Мы с Джорджем пьем чай в столовой рядом с иллюминатором, из которого открывается вид на темные скалы Новой Земли. Один из способов определить возраст сложенных из камней гуриев, которые Питер и Джордж собираются изучать, – по размеру лишайников, которые выглядят как пятна зеленовато-белой или оранжевой краски, расплесканной по камням. Рост лишайников напрямую связан со средней летней температурой и осадками и мог быть замедлен постоянным снежным покровом, существовавшим во время «малого ледникового периода». Установлено, что на печах для вываривания жира и на могилах китобоев, которые находятся на северо-западе Шпицбергена и датируются серединой XVII века, лишайники достигают 30–40 миллиметров в диаметре [Werner 1990]. Северный остров Новой Земли холоднее, чем Западный Шпицберген: средняя летняя температура на мысе Желания составляет 2 °C по сравнению с 5 °C на Свальбарде. Поэтому искать нужно сравнительно маленькие лишайниковые круги: вероятно, всего лишь 20–25 миллиметров в диаметре.
Петр Боярский и боцман с «Ивана Киреева» следят за высотой волн перед высадкой на берег
Второй день стоим на якоре! Со всех сторон надвигаются шторма. Еще один день будет потерян. Люди спят или бессмысленно таращатся в потолок, испытывая головокружение от непрерывной качки. Эта якорная стоянка начинает действовать мне на нервы. Ожидая хорошей погоды, мы спасаемся от безделья, занимаясь бесконечной сортировкой материалов. А как же те, кто месяцами, а в конечном итоге годами, находились на борту зажатых паковыми льдами кораблей, которые были гораздо меньше нашего? Как им это удавалось? Как они выдерживали столь долгое ожидание? В своей книге Нансен ярко описывает год, проведенный во льдах: он полностью контролировал ситуацию, наслаждался едой и компанией, наблюдая, как его товарищи набирают вес под треск ломающихся льдин и сполохи северного сияния. С тех пор прошло 100 лет. Мы читаем и честно пишем около часа каждый день: неудивительно, что каждое путешествие в Арктику порождает поток дневников. А вот врач нашей экспедиции Николай Лабутин чувствует себя в своей стихии: он исследует адаптацию человеческого организма к подобным условиям. Каждый день он шагает по узким проходам с трубками и мензурками. Джордж осмотрел небольшой лазарет «Ивана Киреева» и остался очень доволен. Он и Лабутин быстро нашли общий язык. Первый эксперимент призван определить степень физической подготовленности каждого участника экспедиции. Уже есть такие, кто старается держаться подальше от Лабутина и не попадаться ему на глаза. Сегодня, наконец, настала моя очередь быть подопытным кроликом. Я посчитал, что полчаса, проведенные в лазарете на велосипеде, – это прекрасная возможность хоть как-то развлечься, и выдал всё, на что был способен: датчики просто дымились!
Вахтенная рутина монотонна, но на корабле никогда не бывает скучно. Приходится жить в тесных каютах, и единственный выход – с головой уйти в свою профессию, но это помогает ненадолго. Правда обязательно выйдет наружу. Жизнь здесь насыщенная, и мне чудно, что в этом путешествии я делю долгие дни с другими людьми, хотя обычно я могу неделями не встречаться глазами с другим человеком. Когда мы сидим в столовой, у нас возникают самые разнообразные темы для разговоров. Мы по секрету рассказываем друг другу разные истории. Заросший седой щетиной Бас Кист, которому сейчас 61 год, – руководитель нашей группы. В свое время Ержи был его учеником. Бас вырос в разрушенном бомбардировками Арнеме и видел, как армии союзников безуспешно пытались переправиться через Рейн в 1944 году. Это оставило след на всю жизнь, и поэтому сейчас его волнуют такие вопросы, как патриотизм, вооружения и колонии. Он очень умный и знающий человек и всегда готов обсудить тот или иной военный конфликт. Он также с явным удовольствием и большой долей цинизма обсуждает политические интриги внутри Рейксмузеума, в которых он долгое время участвовал на пару с Йостом Браатом. Он рассказывал, что одна из оставшихся загадок – это две записные книжки, найденные в Благохранимом доме, страницы которых не удалось рассоединить. Они так и не были прочитаны и могут хранить записи, сделанные во время последнего или предпоследнего путешествия. Джордж, напротив, совсем не похож на себя прежнего. Морская болезнь подействовала на него сильнее, чем он ожидал, и лишила его обычной невозмутимости. К тому же он пытается преодолеть последствия старой травмы, полученной 15 лет назад во время пребывания в Арктике. В 1980 году Джордж Маат и его помощник Менно Хогланд работали на острове Итре Норскойя, расположенном к северо-западу от Шпицбергена, где они пробыли несколько недель в полной изоляции. Когда срок окончания работ подходил к концу, исследователи были застигнуты бурей, которая снесла их лагерь и заставила экспедиционное судно «Петер Планциус» укрыться в безопасной бухте.
«Каждый день я забирался на самую высокую точку острова, чтобы передать очередное радиосообщение, – вспоминал Джордж. – У меня не было приемника, я не знал, слышит ли меня хоть кто-нибудь. Как выяснилось, в базовом лагере на острове Амстердам слышали меня прекрасно. Но все эти ученые были слишком заняты разборками между собой… Никто даже и не подумал, что мы нуждаемся в помощи». На Итре Норскойя укрыться было негде. Чтобы не умереть от холода, они вынуждены были постоянно перемещаться. «Мы были с головы до ног покрыты льдом, – рассказывал Джордж. – Я был весь белый. Я сказал Менно, что надо перенести всё наше снаряжение поближе к воде, и это не потому, что рассчитывал, что за нами приедут, просто нужно было всё время двигаться. Когда мы всё перетащили вниз, мы начали носить вещи обратно, а когда закончили – опять потащили вниз». Когда Маат почувствовал, что их силы на пределе, они послали сигнал
Петр Боярский советуется с Юрием Мазуровым на занятиях по обращению с оружием на борту «Ивана Киреева». Наблюдают: Николай Лабутин, Евгений Саликов, Данила и Дмитрий Бадюковы, Юрий Захаров. Фото: Рене Герритсен/Фонд имени Оливера ван Норта
Похоже, что наших русских коллег не очень-то волновало отставание, которое накапливалось с каждым часом, пока наш корабль стоял без движения. Нам предстоит много работы, и плохая погода наверняка отнимет у нас еще несколько дней после высадки на берег. А каждый потерянный день сокращает время на мой поход к ледяной шапке острова. Еще немного – и с планами на это приключение мне придется распрощаться. Ледник так близко и в то же время так далеко! Думаю, другого шанса попасть в это отдаленное место у меня не будет. А еще лучше было бы пересечь ледник, как это сделал Нансен в Гренландии (хотя, по правде говоря, мы к этому не готовы). Я читал, что в 1913 году пересечь Новую Землю удалось участникам экспедиции Георгия Седова к Северному полюсу.
В 1956 году в архивах Гидрографической службы советского военно-морского флота были обнаружены оригиналы научных журналов Георгия Седова, а в 1973 году Уильям Барр написал про это великолепную статью [Barr 1973]. «Святой Фока» отплыл из Архангельска 24 сентября 1912 года. Корабль направлялся к Земле Франца-Иосифа, откуда Седов намеревался осуществить бросок к полюсу. Экипаж судна состоял из 27 человек, в числе которых были геолог Михаил Павлов, географ Владимир Визе и фотограф Николай Пинегин. Ледовая обстановка вынудила экспедицию перезимовать на западном побережье Новой Земли, и непредвиденная задержка была использована для изучения архипелага. В своем приказе от 20 сентября 1912 года 37-летний офицер морского флота императорской России Георгий Седов написал: «Наша экспедиция, помимо достижения полюса, преследует еще широкую научную работу, а так как Новая Земля, принадлежащая нашему отечеству, нуждается в исследовании прежде всего, то мы и направим пока наши свежие силы на подробное и всестороннее ее изучение». 30 марта 1913 года Павлов и Визе вместе с матросами Коноплёвым и Линником начали переход на собачьих упряжках через ледяную шапку Новой Земли, высота которой достигает 1500 метров. Установив по ходу своего маршрута максимальную высоту 913 метров, они смогли добраться до залива Власьева на Карском море, произвели съемку части восточного побережья Новой Земли и благополучно вернулись назад, еще раз преодолев ледяную шапку острова.[53]
Однако полюса экспедиция так и не достигла. Седов умер во льдах Земли Франца-Иосифа во время следующей зимовки 1914 года. При возвращении – арктические плавания изобилуют совпадениями, и счастливыми, и роковыми, – «Св. Фока» подобрал на мысе Флоры двух уцелевших участников экспедиции Брусилова. Как оказалось, Валериан Альбанов и Александр Конрад невольно повторили путешествие Нансена. Участники обеих экспедиций – Нансен и Йохансен, как и Альбанов с Конрадом – пробыли в полной изоляции более двух лет и, выстояв в поединке с природой, вернулись в мир, охваченной Первой мировой войной. 17 августа 1914 года они узнали от рыбаков: «Большая война идет; немцы, австрийцы, французы, англичане, сербы – почитай, что все воюют. Из-за Сербии и началось… Время на Мурмане было тревожное».[54][55][56]
Меня одолевает беспокойство, я просто не нахожу себе места. А русские совершенно невозмутимы, по крайней мере, внешне. Похоже, для них эта экспедиция – просто тренировка. Всем своим видом они показывают, что у них есть всё необходимое для высадки экспедиции, и не сомневаются, что команда будет доставлена на берег. В их расписании оставлено много места для возможных накладок. Возможно, мы излишне драматизируем и ожидаем невозможного, слишком переживаем за результат и слишком самоуверенны. Боярский собирается на обратном пути провести нас мимо самых выдающихся мест культурно-исторического значения, находящихся под его опекой. Подражая не оцененному по достоинству Кравченко, некоторые русские коллеги рассуждают о реконструкции зимовки и последующем возвращении в открытых лодках с целью лучше понять описания де Вейра. «Но не в этом году», – добавляют они, смеясь. Я могу вздохнуть с облегчением, поскольку у меня еще остались дела, которые я хотел бы закончить в этой жизни. Подобные незначительные разногласия отражают различия между нашими культурами. Русские играют свою роль гораздо лучше нас, они научились скрывать свои намерения до тех пор, пока цель не окажется в пределах досягаемости.
Между завтраком в 7:30 утра и ужином 12 часами позже совершенно нечем заняться, кроме как сидеть и дремать. Плеск волн, шум двигателя, свист турбины, гудение генератора и шелест перелистываемых страниц – всё это вместе действует на меня усыпляюще. Еще один день прошел. От недостатка двигательной активности и вдыхания паров топлива в плохо вентилируемых помещениях у всех болит голова. Тоскливая бездеятельность может в любой момент смениться изнурительной работой под холодным резким ветром на Новой Земле. Половина шестого! После еще одного дня, проведенного в тесной каюте под флуоресцентной лампой, я лежу на своей койке и чувствую себя совершенно несчастным: меня клонит в сон, хоть я и не устал. На простынях набит рисунок из мелких фиолетовых цветочков. Наверху, на мостике, слышен гул работающих далеко внизу двигателей – умиротворяющие звуки спящей пока мощи, резонирующие через стальные палубы судна.
Вчера вечером, в 8 часов, мы подняли якорь. Мы ели обжаренный рис, когда трансляцию MTV прервал голос капитана по интеркому: «Боцмана – на бак!» (Команда не нуждалась в переводе:
От первых же толчков все вещи в каюте попадали со своих мест. Тараканы носились вверх и вниз по стенам. Было слышно, как на камбузе гремят кастрюли. Я поднялся на ноги, чтобы узнать, не надо ли чем-то помочь, но меня так швыряло от стены к стене, что я решил быть осторожнее, чтобы самому не получить травму. Судно плясало на волнах. Шум стоял невероятный. Повсюду скрипели балки и хлопали плохо закрытые двери. Константин в одном белье помчался в машинное отделение, чтобы разобраться, откуда идет запах дизельного топлива. Капитан позволил циклоническому шторму подхватить корабль, намереваясь углубиться в Карское море и направить нас по траектории к Благохранимому дому. К северу от циклона море будет спокойным, но сначала нам предстоит снова пересечь яростные волны и снова потерять драгоценное время. Весь сегодняшний день я провел на койке, качаясь в полудреме. При таком обилии жирной пищи мне скоро потребуется физическая нагрузка. После чая в 4 часа дня доктор Маат рассказал об исследованиях, в ходе которых нам измеряли кровяное давление и снимали электрокардиограмму. Кажется, в Арктике человек стареет быстрее, и я был в шоке, когда обнаружил, что Хенри неподвижно лежит на койке, похожий на дохлого кота. Я принес ему кусок хлеба. «Хенри, Хенри… Что с тобой? Тебе надо попить, слышишь? Попей водички, дружище». «Нет, нет… Я не могу ничего пить», – слабо бормочет он.
Джордж Маат (на заднем плане) знакомится с судовым лазаретом доктора Лабутина. Фото: Рене Герритсен/ Фонд имени Оливера ван Норта
«Иван Киреев» движется вперед, подгоняемый попутным ветром. Переход через серую пустоту предположительно займет 16 часов, таким образом, прибытие в Ледяную Гавань ожидается завтра к вечеру. Всю вторую половину дня великолепные прозрачные бирюзовые волны вздымались и падали у нас за кормой. Стены воды накатывались на судно и разбивались о мостки. Каждый раз, когда нос накрывала новая волна, раздавался звук удара воды о железо. Заливавшая палубу вода, крутясь в водоворотах, выливалась через шпигаты. Большие коричневые поморники пробыли с кораблем несколько часов, а потом унеслись дальше в свою арктическую пустыню.
Еще минуту назад мне в лицо летели холодные брызги Карского моря, а сейчас я уже сижу в раскаленной судовой сауне. «Иван Киреев» должен расходовать пресную воду очень экономно, но раз в неделю нам всё же позволено принимать душ, и в этот день после обеда работает сауна. Мы составили список и разбились на группы, поскольку в парилке есть место лишь для четверых. Сауна расположена в самом устойчивом месте на борту, в центре любого движения: в средней части судна и ниже ватерлинии. Старков не снимает вязаную шапочку – он говорит, так полезнее для волос.
Уже наступила ночь – при пасмурном небе заполярные сумерки снаружи сгущаются сильнее, чем я ожидал. В каплях морской воды за иллюминатором отражается свет лампы. Все двери раскрыты. Евгений читает в кровати. Константин, в фиолетовом тренировочном костюме, читает, сидя в кресле. Корабль уверенно движется к своей цели. Ержи и Бас спят. Хенри ожил и о чём-то болтает с Рене. Ребята из экипажа корабля набились в столовую и смотрят пиратское видео с Арнольдом Шварценеггером. В дальнем углу мы с Херре и Сашей режемся в домино, а Джордж наконец поднялся и собирается уйти в свою каюту, чтобы лечь спать.
Наступил, наконец, тот день, когда мы должны прибыть в Ледяную Гавань, это шестой день в море и девятый после нашего отъезда из Амстердама. Всю ночь корабль шел на полной скорости, поскольку море успокоилось. Наша скорость возросла до 12 узлов или около того. Я спал крепко, а в 7 утра меня разбудили девушки, которые мыли пол в коридоре. Погода была ясная, море спокойно, и корабль скользил по голубым волнам. Еще толком не продрав глаза, я впервые за несколько дней вышел на палубу, щурясь от яркого света. Ветер был холодным и свежим – настоящий полярный ветер. Льда по-прежнему нигде не было видно, что для этих мест – нечастое явление. В мае 1837 года, готовясь к экспедиции на Новую Землю, Карл фон Бэр за глаза назвал Карское море «ледяным погребом». Три месяца спустя, когда он прошел проливом Маточкин Шар до его восточного устья, свободное ото льда Карское море встретило его штормом, вынудив вернуться назад, к хорошо изученному западному побережью архипелага. Подумать только – тянущийся темной полосой на отдалении восточный берег Новой Земли был окончательно положен на карту каких-нибудь 85 лет назад! Мы же беспрепятственно продвигаемся на северо-восток, уходя всё дальше от штормовых туч, виднеющихся над южным горизонтом, и не обращая внимания на следующий за нами по пятам циклон. Капитан проявил чудеса навигации. Если условия останутся благоприятными, мы будем в Ледяной Гавани после полуночи и сразу же высадимся на берег. А затем будем спешно ставить лагерь и готовиться к ненастной погоде. На палубе я обнаружил Рене и Хенри, которые испытывали спутниковый телефон и ветрогенератор. Во время первой проверки пять дней назад выявилась серьезная проблема. В отличие от обычного бензинового генератора, который оснащен стабилизатором напряжения и поддерживает выход в узких пределах, ветрогенератор иногда выдает значительные скачки, которые потенциально опасны для многих приборов. Судовой радиоинженер предложил использовать лампу накаливания в качестве предохранителя, чтобы защитить приборы во время пиковых скачков. Рене попытался вспомнить университетский курс физики. Напряжение возрастает с увеличением частоты вращения, и 60 ватт, деленные на 12 вольт, дадут нам необходимые 5 ампер. «Всё верно? – спрашивает он Хенри. – Нам нужна лампа 60 ватт, правильно?»[57][58]
Машинное отделение – клокочущий ад. Я осторожно заглядываю за стальную дверь, и мне в лицо ударяет поток горячего воздуха, пахнущий машинным маслом. Сидящий в звуконепроницаемой кабине наш старший механик машет мне рукой, приглашая войти и осмотреть оборудование. Вибрация и шум, доносящиеся из разных частей судна, позволяют механику судить о нормальной работе машины. Сердце судна занимает около трети его длины. Рядом со входом расположен громадный желтый блок двигателя. Через стальную решетку, по которой я вошел, можно увидеть уходящее вниз на три этажа кажущееся хаотичным переплетение толстых и тонких труб. Эти трубы выкрашены синей, зеленой или красной краской, чтобы было понятно, какие жидкости они переносят. От двигателя к корме тянется тяжелый вал из нержавеющей стали. Этот вал вращает гребной винт. Он крутится быстро, но не слишком. Звук работающего двигателя впечатляет. Мое внимание привлекли семь прозрачных стеклянных трубок на стальном двигателе: они наполнялись маслом, одна за другой опорожнялись, а затем снова наполнялись. Этот крошечный набор трубок, при всей его простоте, по-видимому, поддерживал работу всей двигательной установки. Старшего механика чаще всего можно было встретить в небольшой мастерской напротив машинного отделения. В этой комнатке стоят старенький верстак, засыпанный стальной стружкой, и металлические шкафчики с инструментами: гаечными ключами, плоскогубцами, молотками, напильниками, отвертками, болтами, ремнями, проводами, зажимами, фильтрами и многими другими предметами, о предназначении которых мне ничего не известно. Вдоль стен стоят картонные коробки с запчастями. Тут он может сделать всё что угодно и уже изготовил для нас два прекрасных латунных зажима для аккумулятора вместо тех, что мы забыли дома.
Торопимся, чтобы успеть до шторма: в 3 часа на нас начала надвигаться полоса серой мглы. В тихую летнюю погоду здесь, над холодными водами Карского моря, туман может опуститься за считаные мгновения. Вдалеке над морем тянутся темные массы облаков, отливающие серебром на солнце и грозные, коричневато-серые с другой стороны. Когда мы вошли в густую пелену, солнечный свет померк, рассеянный мельчайшими капельками пара, и температура заметно упала. По мере того как туман сгущался, свет становился всё тусклее, что вызвало беспокойство среди нидерландцев. Мы заполнили имевшиеся у нас пластиковые канистры бензином из больших ржавых бочек, стоявших на носу. Всё оружие было проверено и смазано.
Высадка на берег в Ледяной Гавани должна была состояться в течение нескольких часов, поэтому мы собрались, чтобы обсудить предстоящие трудности… и белых медведей. Медведи могут прийти из чистого любопытства, даже если они не хотят на вас нападать. Если медведь низко опускает голову и шевелит плечами, он готовится к атаке. «Не бегите! – внушал нам Боярский. – Если вы побежите, он точно погонится за вами. Медведи прекрасно плавают и бегают быстрее вас. Если столкнетесь с медведем, киньте ему что-нибудь сильно пахнущее, например, шапку. Он обязательно остановится, чтобы ее понюхать, поскольку медведи полагаются главным образом на обоняние». Переводчик Юрий Мазуров добавил: «Да, у доктора Боярского большой опыт общения с белыми медведями».
«Если медведь застиг вас врасплох, палите в воздух, кидайтесь камнями, стреляйте в него из ракетницы. Куда бы вы ни пошли, оглядывайтесь вокруг. То, что издалека выглядит как куча снега, может при ближайшем рассмотрении оказаться белым медведем. Найдите что-нибудь, чем можно ударить зверя или ткнуть в него, что-нибудь острое, и примите угрожающую позу, чтобы отпугнуть животное. Постарайтесь, чтобы он не увидел в вас добычу. Медведям всегда нужно несколько секунд, чтобы принять решение: бежать или нападать. Этого времени вам хватит, чтобы встать на колени и зарядить пистолет. Если медведь появится в лагере, вы имеете право убить его». Бас предпочел обозначить зону безопасности вокруг палаток, потому что в тумане легко ошибиться в оценке расстояния.
В нынешних обстоятельствах, особенно после последних двух дней, которые большинство из нас провели на койке, трудно себе представить, что сегодня вечером мы окажемся в стране белых медведей. Медведи – хозяева в том мире, в который мы углубляемся всё дальше и дальше. Суровая арктическая природа за тысячи лет сформировала живое существо, которое живет в гармонии со своим пустынным окружением. Взрослый медведь за год убивает от 50 до 70 тюленей вдоль границ пакового льда. Так далеко на север границы льдов отодвинулись этим летом впервые за последние 50 лет – вероятно, из-за сильных циклонов. В результате большинство медведей переместились в более высокие широты, а те, что остались на суше, недоедают и будут стремиться пополнить запасы жира перед зимней спячкой.
Листовки и плакаты Норвежского полярного института предостерегают посетителей архипелага: «Они нападают без предупреждения». Во время своего пребывания на острове Амстердам Джордж и Бас натягивали вокруг своих лагерей сигнальную проволоку, присоединенную к небольшим взрывпакетам. «Толку от этого было мало, не так ли?» – напомнил Бас Кист. Джордж Маат не замедлил согласиться. «Я часто спотыкался об нее, – сказал он. – И тогда мне приходилось сразу же падать на землю, потому что я слышал, как мой коллега передергивал затвор винтовки». Потом они поделились старой историей о канадском исследователе, который однажды утром вышел из палатки и лицом к лицу столкнулся с белым медведем. «Медведь попятился и, даже не глядя, аккуратно переступил через проволоку». Не так-то просто перехитрить белого медведя в его естественной среде обитания. Хоть я и восхищаюсь этими животными, но, если потребуется их отгонять, мы будем вынуждены защищаться. У нас есть «ремингтон» и высокоскоростные боеприпасы к нему, а также пули Бреннеке к российским ружьям «Байкал» 12-го калибра. У такой пули свинцовый наконечник и хвостовик-стабилизатор, и она, по словам Джорджа, способна «снести стальную дверь с петель». Наш доктор Лабутин сам набивает патроны, постоянно экспериментируя с количеством пороха. Если капсюль не встает на место, он просто несколько раз постукивает им по столу. Русские также используют крупную картечь, которая, как и Бреннеке, эффективна на расстоянии около 30 метров.
В 40 километрах от места высадки за два часа до прибытия мы попали в сплошной туман. Медведи смогут нас «увидеть» своим чутким нюхом, но мы не узнаем об их приближении. Они передвигаются быстро и неслышно, и их не придется долго ждать. Поэтому первая группа должна установить периметр безопасности. Русские сменили тренировочные костюмы и шлепанцы на камуфляжную экипировку. Ержи послал нас по каютам, чтобы мы немного отдохнули, но вместо этого я еще раз проверил снаряжение, начистил ботинки и налил воды во фляжку. Мне было немного не по себе от усталости и нервного возбуждения. Я смотрел на часы каждые 15 минут, и наконец нужный момент настал. Я встал. Судно шло на полной скорости, и это был дурной знак. На палубе мои самые мрачные предположения подтвердились. Из-за густого тумана и небольшой зыби высадку отменили. Смазанные, начищенные и готовые в дело, мы мерили шагами свою стальную клетку, окруженную непроницаемым серым небом и голубой водой. Еще до отъезда, в Нидерландах, я ввел в свой GPS-приемник координаты Благохранимого дома, но ему требовалось несколько минут после включения, чтобы найти три спутника и определить наше положение. Глупыш летал в нескольких сантиметрах над бушующим морем, резко поворачивая, чтобы избежать гребней волн. Как только GPS-приемник закончил вычисления, зажегся сигнал тревоги, и на экране появилось требование развернуть корабль на 222 градуса. Мы прошли мимо цели. До Благохранимого дома было меньше 3 километров, но теперь это расстояние увеличивалось. На берегу, наверное, шум машины и плеск волн проходящего мимо в тумане судна были хорошо слышны. Я бодр как никогда. В этот момент мы должны были бы приступить к выгрузке. Завтра, в 6 утра, мы придем в залив Иванова. Тогда настанет очередь Джорджа и Питера, номеров третьего и четвертого соответственно.
Таким образом, к концу дня экспедиция разделилась на две предметные партии. В распоряжении у Джорджа, Питера и их российских коллег есть несколько часов, чтобы приготовиться к высадке в заливе Иванова. В течение следующей недели им, возможно, предстоит найти могилу Виллема Баренца. А тем временем мы – партия Ледяной Гавани – будем дожидаться, когда «Иван Киреев» доставит нас назад к Благохранимому дому.
ДОПОЛНЕНИЕ
Пётр Боярский, создатель, начальник и научный руководитель Морской арктической комплексной экспедиции (МАКЭ):
«В детстве я перечитал все книги о первопроходцах и исследователях Арктики, которые только нашел в нашей библиотеке. Потом, когда я учился на физика-ядерщика, одним из моих наставников был известный писатель, автор книг, посвященных освоению Арктики. Я всегда хотел этим заниматься, и сейчас это стало главным делом моей жизни». Пётр Боярский (р. 1943) возглавляет российскую экспедицию на Новую Землю. Боярский интересуется историей памятников промышленности и инженерной мысли. Поскольку он отказался вступить в Коммунистическую партию, власти долгое время не обращали внимания на его идеи. Всё изменилось после перестройки, когда Министерство культуры обратило внимание на промышленную археологию. Боярскому, который называет себя «дипломатическим танком», удалось заставить бюрократию работать: «В 1986 году мы собрали команду ученых для исследования кирпичных памятников в Арктике. В 1987 году была организована поездка на остров Вайгач. Спустя два года я осознал, что кирпичные постройки – слишком узкая тема. Я решил, что экспедиция должна изучить все аспекты истории Арктики. Поэтому я привлек ученых из нескольких смежных областей. Все они высококвалифицированные специалисты. Нам удалось создать очень сильную и сплоченную команду». Экспедиция получила название МАКЭ, что расшифровывается как Морская арктическая комплексная экспедиция, и ее работу планируется продолжать и в дальнейшем. Начиная с 1986 года MAКЭ обнаружила и исследовала более 2000 объектов, представляющих культурно-исторический интерес. MAКЭ старается сохранить все следы человеческой культуры, и в том числе сооружения, которые использовались при ядерных испытаниях в период с 1954 по 1990 год на острове Южном архипелага Новая Земля.
АРХЕОЛОГИЯ И ПОЛИТИКА ВАДИМА СТАРКОВА
В 1970 году Вадим Старков (р. 1936) проводил раскопки поселений каменного века на Урале. Затем последовала экспедиция в Мангазею, русскую торговую факторию XVI века (позднее использовавшуюся также нидерландскими и английскими купцами) на реке Таз. «Вадим, – сказал ему директор института, – у тебя еще нет темы для диссертации. Почему бы тебе не поехать в Сибирь?» Потом, когда Академия наук решила провести раскопки на Шпицбергене, директор сказал: «Вадим, ты наш эксперт по Арктике, ты и займешься». Старков объясняет, что норвежцы, убежденные, что Шпицберген – это и есть Свальбард из легенд о викингах, преследовали в своих исследованиях политические цели. Они организовали обширные раскопки, чтобы доказать, что викинги первыми пришли на Шпицберген. «Но что они нашли?» – спрашивает Вадим. И сам же отвечает: «Русские охотничьи лагеря. Да, под одним из лагерей они обнаружили шахматную фигуру, которая, как они утверждают, могла принадлежать только викингу». Норвежцы строго следят, чтобы никто не проводил раскопок, не получив от них разрешения, – говорит Старков. Ему позволено исследовать только русские лагеря. Даже если нидерландский объект разрушается у него на глазах, он не может ничего касаться, поскольку иначе у него будут проблемы с губернатором Шпицбергена, который управляет островом от имени Норвегии. Но, по словам Старкова, ни Кремль, ни Академия наук никогда не просили его исследовать что-либо по политическим мотивам. Недавно исследования Старкова финансировал ветеран Северного полюса Дмитрий Шпаро, который попросил его отыскать останки русских путешественников в Якутии, чтобы можно было восстановить их лица.
Поделиться книгой: