Помоги проекту - поделись книгой:
Сегодня днем Рене экспериментировал с аэросъемкой с воздушного змея, но в результате его неловкого маневра змей рухнул на землю, и его стеклопластиковая рама сломалась. На этом эксперименты, по крайней мере на сегодня, закончились. Но невезение по-прежнему преследовало экспедицию. Не прошло и часа после крушения воздушного змея, как отказал источник питания для спутникового телефона, а мы даже не успели установить связь с Нидерландами. Тако Слахтер начал ворчать, что его статья должна быть в редакции газеты до полуночи. На что руководитель нашей экспедиции Хенк ван Вейн ответил, что он с тем же успехом может продиктовать свой текст с помощью радиопередатчика. Однако следом за тем скачок напряжения от бензинового генератора вывел из строя и радиопередатчик тоже. Это вызвало бурные сцены в палатке Хенка, поскольку теперь мы оказались полностью отрезаны от остального мира.
Едва я оправился от гриппа, как у меня разболелась верхняя челюсть. Тако, который был у нас за парамедика, решил, что это может быть симптомом синусита, и, недолго думая, выдал мне антибиотики. «Вот, выпей таблетку и следи за температурой. Это быстро поставит тебя на ноги», – сказал он. Верю, верю. А пока внутри моей черепной коробки что-то стучит и булькает, вызывая резкую головную боль. Был составлен график дежурств на эту ночь. Мы будем сторожить лагерь парами, меняясь каждые два часа. Все понимают, что эта мера совершено необходима: сегодня мы видели четырех медведей, слонявшихся вокруг лагеря.
Большую часть дня я провел в постели с температурой. Хенк ван Вейн и Хенри Хогевауд всё это время чинили связь. Они перевернули весь лагерь вверх дном в поисках бутылки с кислотой для аккумуляторов, которую я последний раз видел, когда мы грузились на вертолет в Диксоне. Без кислоты мы не сможем зарядить маленькую батарею, а значит, останемся без источника питания для передатчика. Дело кончилось тем, что через несколько часов поисков Хенри гениально додумался, как ему соединить аккумуляторы из своей камеры, чтобы запитать от них передатчик. Они установили контакт с «Радио Схевенинген», центральной береговой радиостанцией Нидерландов, которая осуществляет радиорелейную связь с находящимися в зоне ее действия судами. Ближе к вечеру я ненадолго вышел из палатки, погода была ясная, со слабым ветром. Рене удалось починить змея, соорудив раму из трубок от складного кресла и палатки, и, запустив его в воздух, он сделал несколько снимков с высоты птичьего полета. Слава богу, хоть что-то еще работает. Ханс Бонке и Дик ван Смердейк всё еще забивают деревянные колышки, размечая археологическую сетку зимовья. Я замечаю, что многие хлюпают носом, не только я один. Мы не ожидали, что придется так сильно страдать от холода и ветра. Ну что ж, надо привыкать.
Кулинарные таланты нашего повара Юрия пришлись по душе далеко не всем. Русские, в свою очередь, воротили нос от овсяных хлопьев на завтрак. Тако – единственный, кто ворчит из-за еды, но, если честно, ему тут всё не по вкусу. Крекеры слишком сухие – «от них во рту язвы». Суп, который готовил Юрий, ему тоже не понравился. «А можно мне нормальную еду, а не бурду из миски?» – возмущался он. В конце концов его терпение лопнуло. Он откопал где-то алюминиевую сковородку, взял остатки мяса и пожарил их на нашем последнем куске масла. Он планировал сделать густую подливу, чтобы подавать ее с вареным картофелем, но Юрий его затею не одобрил. В результате миска с мясом, покрытым коркой застывшего жира, так несколько дней и простояла у костра, и ее постепенно засыпало пеплом. Мясо медленно, но верно уходило в суп.
Вертолет доставляет новый генератор на место раскопок Благохранимого дома. 26 августа 1993 года. Фото: Рене Герритсен / Фонд имени Оливера ван Норта
Фотография останков Благохранимого дома, сделанная при помощи воздушного змея. В центре хорошо видно место, где располагался очаг. Фото: Фонд имени Оливера ван Норта
Обручи для изготовления бочек (диаметром 63, 69 и 75 см), найденные экспедицией Дмитрия Кравченко. 1982 год. Фото: из экспедиционного отчета
Я измерил уровень радиации вокруг нашего лагеря счетчиком Гейгера. Время от времени прибор тихонько пищал, но, думаю, не больше, чем в Амстердаме.
Этот день выдался богатым на приключения, а всё из-за белых медведей. Вокруг лагеря бродило в общей сложности шесть особей. Огонь и дым костра не отпугивали, а только приманивали их. Медведица с двумя детенышами улеглась в нескольких сотнях метров от лагеря и стала кормить малышей. Когда она в конце концов поднялась, нам пришлось зажечь два флаера, чтобы направить ее в другую сторону. Через какое-то время на льду, приблизительно в 400 метрах от берега, появился еще один медведь. А потом к нему присоединились еще два других. Целый день они сидели на льду, разглядывая наш лагерь. Днем мы заметили лемминга около креста, установленного Кравченко. Как видно, наши раскопки спугнули последнего обитателя Благохранимого дома.
Мы собираем еще оставшийся подъемный материал вокруг дома. Нам попались большие осколки бутылочного стекла, подошвы и другие части обуви, а также множество гвоздей и обломков керамики, которые были разбросаны по всей площадке. Все находки были в хорошем состоянии, особенно если они лежали в сухом месте. В конце дня я снова залег в спальный мешок. А вечером мы еще раз связались с «Радио Схевенинген» и без проблем передали небольшую статью, которую написал Тако. Но мы недолго радовались: Йос Гос сообщил, что ему удалось выбить для нас вспомогательный борт и в четверг нам доставят новый спутниковый телефон. Тем же бортом прилетит Светлана. Хенк яростно запротестовал, заявляя, что заказ борта – дорогое и бессмысленное предприятие. Он долго еще пытался убедить Йоса, что в этом нет никакой необходимости, но всё было напрасно. Йос уже со всеми обо всём договорился, и теперь операцию отменить невозможно. Ну, раз уж так получилось, Хенк попросил привезти ему новый генератор, работающий на чистом высокооктановом бензине, дополнительный запас питьевой воды и заряженные аккумуляторы – всё это ему было жизненно необходимо, но об этом наши спасители, конечно же, не позаботились.
День выдался теплый. Светило бледное солнце, и температура поднялась до 6,5 °C. Сегодня, наконец, я чувствую себя довольно бодрым и готов приступить к работе. Разбирая предметы, найденные в окрестностях Благохранимого дома, мы пришли к заключению, что зимовщики по большей части предпочитали работать с подветренной стороны дома. С северной стороны к нему прилегает голый, лишенный растительности камень – верный признак того, что туда ничего не выбрасывали. На южной стороне ситуация совсем иная – толстый ковер мхов простирается там на 15 метров. Во второй половине дня Рене снова поднял в воздух своего змея, и на него почти сразу напали две полярные крачки. Дирк обнаружил поблизости их гнездо. Как выяснилось, чуть подальше от моря, рядом с небольшим озерцом, гнездились сотни этих птиц. На установленную под воздушным змеем цифровую камеру мы сделали широкоугольные снимки с высоты 20, 50 и 70 метров над раскопом. Вадим Старков никак не мог понять, чего мы хотим таким образом добиться, но, когда Рене загрузил полученные изображения на свой «Макинтош», Вадим едва не сел от изумления. Рене сразу же получил приглашение фотографировать российские раскопки на много лет вперед.
Разобравшись с фотографиями, мы наконец приступили к делу. Вадим и Виктор начали копать изнутри дома, а мы с Дирком работали снаружи, на западной стороне. Поначалу я пытался рыть грунт лопатой, но мох был очень плотный, и мне приходилось разрывать крошечные растения руками, чтобы посмотреть, не лежит ли между ними какой-нибудь предмет. Оказалось, что гораздо удобнее копать маленьким совочком. Но всё равно приходилось время от времени извлекать крупные камин, мох и деревянные щепки. Ханс нанес последние штрихи на свою схему расположения четырех бревен, и они с Вадимом измерили, насколько останки дома возвышались над поверхностью.
Сегодня первый день, когда мы действительно копаем, а не занимаемся разметкой участка. Теперь уже все члены экспедиции следят за ходом работ, поскольку появились первые результаты. Температура воздуха 2 °C, небо затянуто тучами, слабый ветер и снег. Позавтракав, как обычно, склизкой овсяной кашей с угольками от костра, мы с Хансом пошли на раскоп. Участок вокруг дома разбит на метровые квадраты, которые мы будем исследовать один за другим. Остатки дома Ханс зарисовал в масштабе 1:50. Я буду использовать его рисунок, чтобы наносить на него значимые находки, такие как стекло, бронза, металлическая утварь, обувная кожа и большие куски материи. Керамику, кости, железные гвозди и другие стандартные находки мы будем складывать в большие пластиковые пакеты внутри каждого квадрата. Редкие находки также будут помечаться и наноситься на схему. Сегодня я отвечаю за регистрацию находок; мне также предстоит разъяснить русским методику, которой мы бы хотели придерживаться. Старкова всё устраивает, а Виктор в точности следует его указаниям. Как мне кажется, от них никаких возражений не последует.
У неспециалистов результаты наших раскопок, возможно, вызовут разочарование. Так называемый культурный слой – самый верхний слой грунта, в котором сосредоточены все находки, – не превышает 10 сантиметров в толщину. Но я ничего другого и не ожидал. Подъемный материал, которые мы собрали вокруг дома, в предыдущие дни был крупнее и понятнее – естественно, что для публики он представлял больший интерес. Теперь же лопаты были отложены в сторону, и археологи опустились на колени, пустив в ход маленькие совочки. В таком положении колени быстро деревенеют, отсыревают и мерзнут. Желающие согреться могут взять ведро, накидать туда снятой земли и отнести в отвал, устроенный в 50 метрах к северу от раскопа.
В первом же квадрате, с которого мы начали, Вадим сделал замечательную находку. С возгласом: «Циркуль Баренца! Циркуль Баренца!» – он показал нам неплохо сохранившийся сделанный из железа навигационный циркуль-измеритель. Хенри Хогевауд сразу же помчался за своей видеокамерой. Когда он вернулся, Старков должен был положить циркуль снова на землю и снова «найти» его перед объективом камеры. Но непосредственное чувство уже прошло, и, как Хенри ни старался, ему не удалось запечатлеть внезапный всплеск эмоций. По его просьбе Вадим еще несколько раз пытался воспроизвести этот эпизод, но всё, что ему удалось из себя выдавить, выглядело вяло и натужно.
Ханс и Дирк работали на западной стороне, за предполагаемыми границами дома. Они рассчитывали найти остатки песцовых капканов. Дерево, которое они находят в земле, забрать не получается. Возможно, они в конце концов что-нибудь придумают. После обеда (на этот раз у нас был суп из консервированной скумбрии) мы почти всем составом отправились на разведку к месту лагеря Кравченко. Он останавливался в Ледяной Гавани, в 15 минутах ходьбы от наших раскопок. Столы и прочие сооружения по-прежнему стоят на берегу. Можно поставить здесь палатку, и все скамейки и очаг окажутся на привычных местах. На столе стоит маленькая баночка с синими чернилами. Она простояла здесь 11 лет, но ее вполне можно использовать. Вокруг лагеря валяется много мусора, среди которого мы нашли несколько пострадавших от мороза батареек. Вернувшись, мы возобновили раскопки. Потом я заполнил формуляры сегодняшних находок, а вечером, с десяти до полуночи, мне по жребию выпало заступить в «медвежий патруль».
Сегодня моросил мелкий дождь. В первый раз за всё это время ветер немного успокоился, в течение дня изменился с северо-восточного на восточный, а затем и вовсе стих. В это утро я с трудом встал с постели. Какое-то время я жалел, что здесь оказался, но это чувство прошло сразу, как только я приступил к работе. Остальные, как я понял, спали хорошо. Хенк иногда очень мерз по ночам. Прошлой ночью Дирк почувствовал, что у него замерзают ягодицы. Оказалось, что надувной матрас под ним травил воздух и он постепенно опустился на холодный грунт. Эту проблему удалось решить, подтянув как следует клапан. Что касается раскопок, то, вопреки всем ожиданиям, нам почти не попадаются кости и обрывки материи, но всё же к концу рабочего дня мы довольны результатами. Раскопки внутри дома принесли нам два ножа, пару пуговиц из олова и бронзы, а снаружи мы нашли много остатков одежды. Дирк копал в квадратах, прилегающих к юго-восточному углу. Здесь ему попадались большие куски материи, а также кожа и кости, лежавшие почти на поверхности. Очевидно, что это груда выброшенных вещей. В ней также попадались куски тканей, которые, вероятно, были выношены за время зимовки или использовались как половики. Трудно рассчитывать на хорошую сохранность этих материалов, особенно с учетом их возраста. Но всё же благодаря холоду многое уцелело, в том числе тонкие ткани, фетр, а также вязаные изделия. Оригинальные цвета распознать уже невозможно. Нам попался кусочек темно-синего цвета, но в целом ткани приобрели неопределенный темно-серый, земляной оттенок. Кроме того, сквозь них проросли мелкие корни лишайников, и поэтому находки очень трудно отделить от почвы. Если на месте этого сделать не удавалось, мы помещали эти вещи в пластиковый пакет вместе с комом земли, чтобы аккуратно высвободить их в лаборатории.
Вадим Старков начал откапывать очаг – плоское возвышение (20 сантиметров в высоту и 1,5 метра в диаметре) в центре дома. В окрестностях зимовки гравий почти не встречается – его принесли с берега. Я озадачен количеством усилий, вложенных зимовщиками в создание очага. Он устроен так же, как это обычно делали у них дома – в Голландии, где было нужно изолировать очаг от горючего субстрата из торфа и древесины. На каменистой почве Новой Земли в этом не было никакой необходимости. Хотели ли они поднять огонь повыше, чтобы он излучал больше тепла? Или им доставляло неудобство таяние почвы? Но так или иначе огонь благополучно горел в этом очаге на протяжении 10 месяцев. И люди сбивались в кучу вокруг него, чтобы согреться. Огонь был для них спасением, но однажды он чуть было не погубил их. Сегодня Вадим обнаружил маленькие блестящие угольки, лежащие вдоль кромки плиты. Это, вне всякого сомнения, были кусочки угля, который сожгли 7 декабря 1596 года, во время ужасной волны холода. Чтобы тепло не уходило, люди законопатили каждую щель. Они и не подозревали, что это привело к существенному повышению концентрации угарного газа, или моноокиси углерода. Первым это почувствовал больной. Но вскоре и у всех остальных начала кружиться голова, и люди стали терять сознание. Ценою неимоверных усилий самым сильным из них удалось открыть двери и дымоход. Ледяной арктический ветер, который они так долго считали своим злейшим врагом, ворвался внутрь и спас их от верной смерти. Сам Руаль Амундсен едва не погиб от отравления угарным газом во время одного из своих последних путешествий на север Сибири, а Ричард Бэрд во время зимовки в Антарктиде в 1934 году чуть не стал жертвой неисправности керосинового обогревателя. Бэрд знал, какую опасность представляет моноокись углерода, и поэтому оставлял дверь в свое убежище открытой. Однако после нескольких недель постоянного воздействия угарного газа у него начались жуткие головные боли. Много недель подряд он не мог встать с кровати. Его организм серьезно пострадал. Зимовщики в Благохранимом доме не обладали знаниями Бэрда, но на собственном опыте почувствовали, как опасен угарный газ. Только израсходовав почти все дрова, решились они снова жечь уголь, и то в незначительных количествах, при этом уже понимая, что дымоход нужно держать открытым.
У нас в лагере тоже были небольшие трудности с топливом, но они представляли собой лишь неудобства, а не опасность для жизни. Сегодня утром еще один скачок напряжения от неравномерно работающего генератора закоротил одну из зарядок для аккумуляторов GPS-приемника. Ханс Бонке вынимал аккумуляторный элемент из гнезда, когда в воздух поднялся небольшой клуб дыма, оповестивший о кончине устройства. Мы разобрали зарядку, но расплавленные пластиковые детали не оставляли никаких шансов на ремонт. У нас оставалось еще второе зарядное устройство, которое, как выяснилось, не пострадало, так что мы могли, по крайней мере, пользоваться GPS-приемником. Ханс уже водрузил его на треногу, которую мы пару дней назад установили между нашими палатками. Инструмент, который мы используем, усредняет большое количество измерений, что позволяет увеличить точность с 10–20 метров до 1 сантиметра. Поскольку Ханс занимался документированием археологических находок, у него почти не оставалось времени на длительные спутниковые измерения. Каждое измерение занимает не меньше 10 минут. Согласно первоначальному плану, предполагалось определять положение каждой археологической находки, но от этого пришлось отказаться. Для повседневных задач мы были вынуждены ограничиться мерной рулеткой. На самом деле мы не ожидали, что обнаружим внутри дома так много предметов. Почти целый день я занимался заполнением карточек с данными найденных вещей. Надо было записать, в каком квадрате был найден предмет, из какого материала он сделан и кто его откопал. Потом Ханс относил все находки, упакованные в маленькие пластиковые пакеты, к себе в палатку. Там он рассортировывал вещи по материалам, из которых они изготовлены (металл, керамика, стекло, кожа, органика), описывал и зарисовывал наиболее значимые предметы. При этом мы составляли подробную схему распределения различных предметов и тем самым смогли определить, куда зимовщики выбрасывали мусор, где зимовщики чинили одежду и обувь и как так вышло, что осколки одного горшка оказались разбросаны по всему дому. Как мы знаем по опыту других археологических раскопок, характер распределения предметов обычно отражает последние действия обитателей определенного места. Интуиция подсказывает мне, что это справедливо и в случае с Благохранимым домом, поскольку предметы, которые мы находим, большей частью не втоптаны в землю.
Пока мы не приступили к раскопкам, мы предполагали, что поверхность почвы в доме была полностью перекопана искателями сокровищ за прошедшие 120 лет. Вадим Старков до сих пор считает, что целостность почвы внутри и непосредственно вокруг Благохранимого дома была в значительной степени нарушена экспедицией под руководством Кравченко, попавшей сюда раньше нас. Но я так не думаю, поскольку субстрат цел и невредим и мы постоянно натыкаемся на предметы, которые, как отчетливо видно, лежат на своем месте. Так, например, сам Старков нашел большие фрагменты кожаного башмака: завязки давно истлели, но отдельные части по-прежнему лежали рядом. Найденное мной дно керамической сковороды распалось на куски, но они все располагались на том самом месте, где повар оставил эту сковороду в 1597 году. Большинство находок были покрыты очень плотным слоем мха и почвы. Искатели сокровищ, очевидно, ограничились лежавшими на поверхности крупными предметами. Однако следы некоторых не вполне системных раскопок Кравченко действительно сохранились. С западной стороны дома, непосредственно рядом с западным бревном нижнего венца, видны полуистлевшие слои мохового дерна, поверх которых растет новый мох. Хотя у него не было на то законного разрешения, Кравченко, очевидно, попробовал ткнуть лопатой в грунт тут и там. В обоих своих отчетах он упоминает о вкопанных в грунт столбах, некогда служивших угловыми и промежуточными опорами постройки. Определить назначение этих ныне исчезнувших опор можно было, лишь их раскопав. Возможно, две ямы в земле на севере от Благохранимого дома – тоже дело его рук, но об этом мы можем только догадываться.
Хенк, Рене и Тако, вернувшиеся с прогулки в Ледяную Гавань, с энтузиазмом рассказали, что впервые в жизни видели северных оленей. Тако с помощью «Радио Схевенинген» установил контакт со своим редактором Йосом Госом в Утрехте и передал ему отчет о приключениях последних нескольких дней. Сегодня Дирку исполнилось 47 лет, но все про это забыли, и даже после ужина никто так про это не вспомнил. Тогда он решил сам выступить с важным объявлением. Дирк угостил нас ликером
Схема раскопа Благохранимого дома. Лето 1993 года. Рисунок с оригинала Питера Флоре
Снова проснулся с тяжелой головой. Надеюсь, что хуже не станет: сейчас я не могу себе позволить разболеться. Рядом с собой я слышу, как Дирк ван Смердейк пускает ветры (он называет это «положить начало дню»). Снаружи температура 2 °C и очень сыро. Подкрепившись крекерами с сыром, шоколадом и жидкой овсяной кашей, я приступил к работе. Раскопки внутри дома продвигаются споро. Полагаю, что завтра мы с этой частью закончим. Виктор Державин в особенности копает очень быстро и переворачивает большое количество почвы. Трудно сказать, не пропускает ли он какие-то значимые предметы. Однако он часто подходит и просит записать особые замечания, и его производительность не меньше, чем у остальных. Сегодня он снова нашел кое-что интересное: три обтянутых кожей медных пороховых пенала для мушкета, пару круглых свинцовых пуль, лепесток шишки и железный подсвечник, подобный тому, что хранится в коллекции Рейксмузеума. Ханс обнаружил почти что целый череп песца: похоже, его обладатель, как и многие его сородичи, попался в капкан зимовщиков и был ими, надо полагать, с удовольствием употреблен.
На раскопе рядом с домом Дирк по-прежнему «потрескивает», как он это называет. Мусорная куча на западной стороне не дала нам почти ничего, кроме обычной материи, кожи и обломков керамики. У нас уже накопились сотни железных гвоздей. Около полудня прилетел вертолет. Его стрекот мы услышали издалека, но видимость была плохая, и мы его заметили, только когда он подлетел очень близко, хотя Хенк ван Вейн и Тако Слахтер всё утро тщетно разглядывали горизонт в бинокль. Мы ожидали, что вертолет появится со стороны моря, но он неожиданно подлетел с запада. Теперь у нас не будет проблем со связью и электричеством, поскольку он должен привезти новый генератор и спутниковый телефон.
Когда вертолет приземлился, первой сошла на землю Светлана Гусарова. Она была очень взволнована и, отчаянно жестикулируя, попросила нашего «доктора» подняться на борт. Тако быстро залез в вертолет и увидел там тяжелораненого парня, которого Светлана забрала с полярной станции на мысе Желания, где несколько дней назад случился большой пожар. Парнишка получил обширные ожоги на лице и обеих руках, но возможность его эвакуировать представилась только сегодня, когда нашлось горючее для нашего вспомогательного борта. Всё это время ему давали водку в качестве обезболивающего, но необходимой при ожогах помощи не оказывали вообще никакой. Я заметил у него на руках гигантские волдыри размером с куриное яйцо, некоторые из которых уже лопнули и подсохли. Тако и Дирк обработали как могли самые серьезные раны. Во время этой процедуры парень и бровью не повел: он начал протестовать только тогда, когда Тако захотел разрезать рукав его тренировочного костюма, чтобы сделать перевязку. Возможно, это была его единственная одежда. Наконец они ухитрились извлечь его руку из рукава. Потом Тако поставил ему капельницу, чтобы компенсировать потерю жидкости. Хенри и Юрий грели пакеты с внутривенным физраствором у костра. Дров не хватало, и, чтобы поддерживать огонь, мы подбрасывали в костер остатки досок и теса из Благохранимого дома.
Светлана привезла 100 литров минеральной воды, немного рыбы, взятый в аренду генератор, который почти сразу вышел из строя, несколько десятков литров «первоклассного» бензина (или того, который считается таковым) и два аккумулятора, которые оказались незаряженными. Светлана осталась с нами. Новый спутниковый телефон работает отлично. Рене весь вечер передавал снимки для субботнего издания газеты, которое выходит в цвете.
В грузовом отсеке вертолета лежал русский парень, на вид ему около двадцати. Он один из членов экипажа полярной станции «Мыс Желания» – самой северной полярной станции на Новой Земле и одного из самых безлюдных мест в мире, куда продукты и топливо доставляют только на вертолете. Уступив уговорам Светланы Гусаровой, пилоты согласились взять его на борт. Она умоляла нас оказать медицинскую помощь молодому человеку, и мы, конечно, сразу же согласились. Пожар случился два дня назад, и молодой механик пострадал от огня. Лишенный медицинской помощи, он просто лежал в постели с большими волдырями и открытыми ранами. На этой странной полярной станции, очевидно, не нашлось даже аптечки первой помощи. На борту вертолета ее тоже не оказалось, и инфицированные раны было просто нечем перевязать. У него обожжено около 20 % тела, главным образом лицо и руки. Пламя опалило часть волос. Хотя он держится стойко, на его мертвенно-бледном лице ясно читается боль. Судя по внешнему виду, он в состоянии шока или на грани: у него температура, пульс редкий, нерегулярный. Я спросил, как его зовут, и он тихо произнес: «Саша».
Надо было действовать быстро. Хотя Саша был слаб, он рассказал нам через Светлану как переводчицу, что случилось два дня назад. На полярной станции была примитивная сауна, и по непонятным причинам бойлер взорвался, выплеснув кипяток ему на руки, и сразу же вспыхнул пожар. Нам потребовалось два часа, чтобы перевязать Сашины раны и ввести ему 500 мл физраствора. Перед полетом я удалил внутривенную иглу, но дал ему с собой пакет физраствора со стерильным инфузионным комплектом, болеутоляющие, антибиотики и специальные противоожоговые бинты. Когда вертолет медленно поднялся в воздух и стремительно исчез в холодной мгле, мне вдруг стало грустно. Прощаясь, Саша без конца благодарил нас и в знак признательности оставил нам две пачки русских сигарет. Я вспомнил, что это тот самый парнишка, который во время нашей поездки на мыс Желания пытался пообщаться со мной при помощи пары-тройки немецких слов. Наверное, ему было очень одиноко. Уже тогда он подарил мне пачку этого ни на что не годного курева в обмен на западные сигареты, но это было абсолютно от чистого сердца. Я искренне надеюсь, что в условиях экономической анархии, которой сейчас охвачена Россия, он получит необходимую медицинскую помощь.
ДОПОЛНЕНИЕ
18 августа 1933 года, взобравшись на береговой уступ мыса Спорый Наволок, я увидел невдалеке остатки какого-то жилья. Они представляли собой небольшое количество бревен и досок, часть которых, по-видимому, сохранила свое первоначальное положение в виде остатков сруба, имеющего длину около 9 метров и ширину 6 метров.
Вдоль северной и западной стенок этого сруба валялось несколько полусгнивших досок – по-видимому, остатки нар и обшивки избы. Исследование развалин было произведено мною совместно с участником экспедиции Е. К. Сычуговой. Прежде всего мы тщательно осмотрели все брёвна и доски, так как на них могли быть какие-либо надписи. В этих досках и в части бревен торчали крупные кованые железные гвозди (по-видимому, корабельные). Изолированно от досок была найдена железная кованая дверная петля. Внутри сруба избы в двух местах были сконцентрированы довольно крупные камни, несущие на себе следы обжига огнем и, по-видимому, являющиеся остатками очага. Вне избы, около ее северной стенки, было небольшое возвышение – по-видимому, остатки помойки зимовщиков…
Около южной стороны избы лежали остатки бочки – клепка, днище и крупные кованые железные обручи. Шагах в восьми от бочки на земле был разлит пек, хорошо сохранившийся, но растекшийся очень тонким слоем по поверхности земли. Тут же валялось донышко от кувшинчика, в котором находилась какая-то тягучая, дурно пахнувшая желтая масса. Вблизи избушки был найден кованый, старинного фасона, железный ключ. Между избушкой и берегом лежало несколько кусков довольно крупных и толстых восьмигранных пробковых пластин…
У подножия уступа, на расстоянии 100–160 метров от берега, в той зоне, где нет еще плавника, обнаружил несколько досок и два полусгнивших шпангоута от небольшой лодки. Здесь же лежал обломок грубо сделанного весла…
Все находки по возвращении экспедиции были переданы в музей Всесоюзного арктического института.
Глава 4
Погружение в XVI век
ДНЕВНИК ПИТЕРА ФЛОРЕ
Боже, как холодно! Ветра нет, но очень сыро, стоит густой туман. Не знаю почему, но каждое утреннее пробуждение похоже на выход из комы. У меня уходит полчаса на то, чтобы прийти в чувство и одеться. До сегодняшнего дня я надеялся, что сможем закончить работы в Благохранимом доме, но раскопки оказались очень трудоемкими, и мы продвигаемся крайне медленно. Документирование находок занимает у меня почти целый день. Ханс сидит в своей маленькой палатке, заваленный мешками, и пытается в одиночку совладать с лавиной новых поступлений. Сразу после завтрака Ханс выгоняет Хенка ван Вейна, который живет с ним в одной палатке, на улицу и использует его койку как сортировочную базу. На нашей схеме медленно, но верно прорисовывается обустройство быта в Благохранимом доме.
Очаг в центре дома теперь полностью раскопан. В самом очаге мы практически ничего не нашли, но небольшие предметы в непосредственной близости от него указывают на то, что его использовали очень интенсивно. Мы нашли мелкие кости песцов, которые служили отличной добавкой к скудному меню зимовщиков. Небольшие черепа оказались раздроблены: это значит, что в пищу шли даже мозги. Есть предположение, что это помогло им избежать вспышки цинги – страшной болезни, вызванной недостатком витамина C. Организм человека не вырабатывает витамин C (аскорбиновую кислоту), мы получаем его преимущественно из свежих фруктов и овощей. Но в организме песцов аскорбиновая кислота синтезируется из глюкозы, поэтому в их мясе содержится некоторое ее количество (см. главу 5 и дополнения к ней). Зимовщикам удалось поймать в ловушки почти 30 песцов. Виктор Державин откопал нижнюю часть лапы песца с полностью сохранившимися суставами. Вероятно, ее кинули в огонь во время еды, и она так там и осталась.
Заброшенная полярная станция «Мыс Желания». Август 1998 года. Фото автора
Мы также нашли кости более крупных животных, которые после очистки оказались свиными и говяжьими ребрами, порубленными на куски. На борту был запасы солонины, и де Вейр описывает, как зимовщики спустили бочку с солониной с корабля, чтобы вымочить мясо в воде. Как раз в это время два оказавшихся поблизости белых медведя решили заглянуть на огонек. Один из них заплатил за это жизнью: он без промедления получил пулю в голову и свалился замертво. Тушу этого медведя моряки выпотрошили, поставили на задние лапы и вынесли на мороз. Вероятно, он так и простоял перед Благохранимым домом всю зиму. Возможно, куча медвежьих костей, которые видели Кравченко в 1979 году и Франс Херес в 1991-м рядом с местом, где установлен крест, – это и есть останки незадачливого животного.
Всю бывшую на борту провизию перенесли в дом, и он вскоре заполнился бочками, ящиками и корзинами, в которых были не только съестные припасы, но и товары. На Новой Земле зимовщики жили за счет этих припасов. Они не боялись, что продукты испортятся, ведь, в сущности, они жили внутри природного морозильника. Хотя мы нашли на полу много мусора, по всей видимости, в доме поддерживали чистоту и порядок. Капитан Якоб ван Хеймскерк следил за тем, чтобы строгие правила относительно чистоты на борту корабля соблюдались также и в доме, несмотря на темноту и холод. Внушительные груды мусора по обе стороны от дома свидетельствуют в пользу этой версии. Кроме того, всё, что могло гореть, очевидно, исчезало в пламени очага.
Большинство наших находок сделаны на северо-восточной стороне очага. Здесь на площади 3–4 квадратных метра нам попалось множество обрезков кожи, свинцовые пули, обломки керамики, пуговицы, небольшие куски ткани – в целом несколько сотен разнообразных предметов. В то же время на участке шириной 2 метра, расположенном вдоль восточной стены, ничего обнаружено не было – по всей видимости, здесь были расположены койки. Перед каждой койкой стоял моряцкий сундук. В них хранились личные и ценные вещи. Эти сундуки также использовались, чтобы забираться на койки. Корзины и бочки, скорее всего, складывали около северной и западной стен. Дверь в южной стене открывалась в сени. Вероятно, в юго-восточном углу дома, у самой двери, тоже стояла койка. В таком случае на гравюре с изображением интерьера Благохранимого дома в немецком издании Дневника» де Вейра [Nuremberg: Hulsius, 1598] представлен разрез здания в направлении с севера на юг. Хотя размеры дома на этом изображении явно преувеличены, отдельные детали вполне соответствуют данным археологических раскопок. Так, койки, очевидно, показаны на правильном месте, но они изображены в слишком мелком масштабе. Если коек было шесть, то, получается, на каждую приходилось по три человека. В море это было обычным делом – каждой койкой пользовались по очереди несколько человек. В Благохранимом доме это позволяло греться от тепла тел. Койки были от 1,5 до 1,7 метров длиной. Хотя моряки были невысокого роста – доспехи ван Хеймскерка в Рейксмузеуме служат тому подтверждением, – они, вероятно, спали в полусидячем положении, как это было принято в то время.
Уровень полевой кулинарии с приездом Светланы значительно повысился. Сегодня мы будем есть «уху» – вкусный суп из рыбы, пойманной в Енисее. Днем погода наладилась. Туман рассеялся, и сквозь тучи пробилось солнце. Хенк, Дирк и я прогулялись в сторону развалин деревянного маяка на мысу, чтобы собрать дров для костра. Мы жгли огонь почти 10 дней, и теперь за дровами приходится ходить всё дальше и дальше. Плавника на берегу перед Благохранимым домом изначально было немного, а теперь вообще ничего не осталось. Когда-то в 50-х годах на южной оконечности мыса был построен деревянный маяк добрых 15 метров в высоту. Рядом с ним стоял небольшой домик. Сейчас обломки стеклянной линзы маяка лежат, словно нетающие льдинки, разбросанные среди развалин. С полуразрушенной деревянной башни нам открывается потрясающий вид на весь мыс далеко за Ледяной Гаванью. Погода такая ясная, что предметы на горизонте не становятся размытыми, просто глаз уже не может различить мелкие детали. Вокруг нас – плоская земля и плоское море.
В XIX веке американец Чарльз Френсис Холл прожил два года среди эскимосов в Северной Канаде. Однажды Холл был с охотником-эскимосом и осматривал окрестности в подзорную трубу. Хотя охотник утверждал, что у него очень хорошее зрение, с помощью подзорной трубы он мог рассмотреть едва различимые даже его зорким глазом предметы. Он сказал Холлу, что подзорная труба позволяет заглянуть в завтра. Это замечание удивило Холла, и, когда я читал его книгу, я тоже не мог понять, что имел в виду охотник, но теперь вдруг всё становится ясным. Отсюда можно с легкостью видеть предметы на расстоянии 30 километров, а если подняться выше, то и дальше. Как бы далеко вдаль ты ни вглядывался, ты видишь только те места, до которых ты можешь дойти пешком за один день. Ты всё время смотришь на сегодня.
Вернувшись, я спросил Рене Герритсена, можно ли сегодня запустить воздушного змея, чтобы снять раскопки с воздуха. Мы закрепили камеру под змеем под углом 45°, поэтому снимки получаются наклонными. Аэросъемка прошла удачно, и полученные в результате фотографии должны быть великолепны. Сегодня исполняется ровно 397 лет с того дня, когда нидерландский корабль был зажат льдами и его команда приняла решение переждать зиму на Новой Земле. Хенк читал выдержки из
Сегодня ночью Светлана будет нести вахту, охраняя лагерь две смены подряд, поэтому я лягу спать рано. Она считает, что мы и так много работаем. Температура вечером стала падать, и, я полагаю, ночью она опустится ниже нуля. Прежде чем заснуть, мы с Дирком, лежа в палатке, долго-долго ведем неспешный тихий разговор.
Анемометр показывает ветер 8 баллов. Здоровенные волны разбиваются о берег в дымке океанских брызг, и пена поднимается почти до нашего лагеря. В последние несколько дней берег был почти свободен ото льда, но сейчас с севера приплыло множество больших льдин. Мы с неохотой начали работу рядом с Благохранимым домом. Было так холодно, что я едва мог поднять голову. Через несколько минут раздался сигнал о приближении медведей. Два молодых медведя двигались по направлению к морю недалеко от нашего лагеря, но они лишь проследовали вдоль берега по направлению к маяку. Мы только-только вернулись к работе, как Вадим показал нам нечто невероятное. Вчера он нашел потрясающий свинцовый футляр для циркуля, небрежно оставленный рядом с очагом в самом центре Дома. Возможно, это тот самый циркуль, о котором писал де Вейр 29 января 1597 года. Сейчас в квадрате, к которому он только что приступил, Вадим откапывает кончик стеклянного сосуда в форме рога, хорошо сохранившийся в почве. Сосуд сделан из совершенно прозрачного стекла, украшенного позолотой. Два таких исключительно редких рога хранятся в Рейксмузеуме в Амстердаме. В XVI веке большинство стеклодувов не умело производить такое бесцветное стекло. Только искусные венецианские мастера могли творить такие шедевры. Однако это совсем не означает, что рог был сделан в Италии. В те времена уже немало итальянцев перебралось в прибрежные страны Северного моря, где им было легче найти богатых покупателей. Предметы такого рода обычно не использовались на кораблях, и, я полагаю, это была часть ценного груза, взятого на борт в Амстердаме.
Ван Хеймскерк и Баренц везли с собой многообразную подборку предметов, представлявших искусства и ремёсла Нидерландской республики. Среди их груза не было товаров, непосредственно предназначенных для продажи, – потому как они еще не знали, что могло заинтересовать покупателей в Китае и Японии. Ян Хёйген ван Линсхотен во время своего пребывания на Гоа узнал от миссионеров, что особую страсть китайского императора составляют часы. Неслучайно те часы, которые Карлсен обнаружил в 1871 году и которые можно увидеть на гравюре с изображением интерьера дома в нюрнбергском издании «Дневника» де Вейра, не похожи на корабельные. Механизм с двумя гирями не подходит для использования на борту, так что часы, по-видимому, предназначались в подарок императору. Две большие карты с изображением Соединённых провинций Нидерландов, найденные среди руин Благохранимого дома, также должны были произвести впечатление на могущественных азиатских правителей. И с коммерческой, и с политической точки зрения плавание Баренца и ван Хеймскерка было в значительной степени рекогносцировочным.
Сегодня работа продвигалась медленно, поскольку на ледяном ветру все очень быстро замерзли и устали. Ближе к вечеру пошел снег, и теперь не ясно, сможем ли мы закончить наше исследование. Снежная крупа продолжала падать весь вечер. Я перенес данные полевой съемки Кравченко на наши схемы, чтобы сравнить результаты двух исследований. После обеда Ханс работал рядом с северо-восточным углом дома, где Кравченко отметил наибольшую концентрацию находок. Как и ожидалось, на этом участке наша добыча оказалась скудной: несколько осколков стекла и немного гвоздей – вот и всё. Вероятно, на это место Карлсен и Гардинер складывали мусор и обломки, когда они расчищали дом в 1870-х годах. Куча мусора на юго-западной стороне, которую мы раскопали на этой неделе, полностью заросла толстым слоем мха и крошечных растений, как и полагается за 400 лет.
Белая чайка (
Расстегнув молнию своей палатки, я увидел, что земля стала белой. Снег шел всю ночь, и к утру его нападало не меньше 30 сантиметров. Похоже, зима в этом году будет ранней. Это значит, что для Вадима археологический сезон закрыт. Он считает, что все работы пора заканчивать. Два дня назад он внезапно заявил, что хочет 30 августа улететь на Шпицберген, можем ли мы вызвать для него вертолет? Все очень удивились, а Хенк ван Вейн просто остолбенел. «А нельзя было рассказать нам о своих планах до поездки?» – ясно читалось у него на лице. «Переговоры велись несколько дней, а расписание и все условия были согласованы и подписаны несколько месяцев назад». Вероятно, Вадим почувствовал, что не стоит настаивать, – нидерландские коллеги не поймут. Тогда он привел с собой Светлану, чтобы она его поддержала. Ей тоже нужно уехать домой пораньше, потому что у нее заболела мама. Похоже, пора прекращать бесполезные споры и идти работать – так будет лучше для всех. Просидев несколько часов в своей палатке, Вадим вышел и как ни в чём не бывало присоединился к раскопкам.
Выпавший снег занес останки Благохранимого дома, и теперь отыскать их стоило большого труда, но ветер уже помогал нам расчистить место работ. Через несколько часов раскоп был свободен от снега. Дирк и Ханс при помощи нивелиров занимались определением высот различных точек вокруг дома. Рене сделал множество снимков расчищенного очага. Я выполнил подробные зарисовки всех сохранившихся бревен нижнего венца в масштабе. Южное бревно было 6,2 метра в длину. Оба его конца были стесаны наполовину, чтобы сложить сруб. Северное бревно соответствовало южному по длине и по обхвату, поэтому я полагаю, что изнутри Дом был около 6 метров шириной. У обоих бревен посередине были вырезаны два паза на расстоянии 1,2 метра друг от друга, в которые, как я полагаю, были вставлены вертикальные опорные столбы, поддерживавшие конструкцию крыши. На южной стороне между двумя опорными столбами, по всей видимости, была дверь. Северное бревно довольно сильно ушло в землю и, вполне возможно, всё еще находится в своем первоначальном положении. Восточное и западное брёвна, вероятно, положили на выступающие из земли камни. Кравченко передвигал эти брёвна, как это видно по его фотографиям, однако потом вернул приблизительно на то место, где они лежали. Если считать, что кучи отходов по обе стороны дома обозначают его границы, тогда его ширина также получается чуть больше 6 метров. Длину строения определить труднее. Положение очага в самом центре жилища дает нам длину от 8 до 8,5 метров.
Тако весь день не было видно. Я подошел к его маленькой палатке: «Эй, Тако, дружище, ты там еще жив?» «Лучше проваливай! Я тут совсем окоченел!» «Да, это тебе не «Холидей Инн»!»[30]
Вадим и Виктор сделали рисунок с изображением очага. Они также вычертили схему поперечного сечения, чтобы проанализировать конструкцию основания. Тут нас ждал сюрприз. Оказалось, что очаг поднимали трижды, подсыпая гравий. С помощью Рене я сделал фотоснимки бревен, которые зарисовал сегодня утром. Надо всё четко сфотографировать, особенно детали, поскольку на рисунке многое теряется. В 10 метрах к востоку от Благохранимого дома лежит куча ржавых обручей. Многие сломаны пополам, но есть и целые. Когда-то эти обручи скрепляли бочки с пивом, сухарями, беконом и хересом. На кораблях XVI века почти всё хранилось в бочках. Часто в экипаже специально для этого был бондарь. На борту, несомненно, имелся запас клепок и обручей, чтобы из них можно было делать бочки. Действительно, несколько таких клепок до сих пор валяется вокруг дома, но остальные, как я полагаю, сгорели вместе с большей частью Благохранимого дома в кострах, которые жгли посетители острова. В «Дневнике» де Вейра мы читаем, что зимой эти клепки шли в огонь, а обручи забрасывались на крышу, чтобы придавливать паруса. В конце зимы крышу разобрали, а обручи, скорее всего, свалили в эту кучу.
Ближе к концу дня подошли Хенк и Хенри. В последние несколько дней они постоянно что-то ремонтировали и помогали нам лишь по часу в день или около того, но теперь, когда раскопки явно подходят к концу, им тоже захотелось раскопать «богатый участок». Я поставил их копать мусорную кучу на восточной стороне дома. Дирк собрал 10 литров образцов почвы вокруг очага. Он ожидал от этого места большего, но рассчитывает, что, просеяв почву через мелкое сито, он найдет менее очевидные объекты, вроде семян растений и мелких рыбьих костей. Где-то между 4 и 5 часами дня внезапно появился белый медведь – меньше чем в 50 метрах от раскопа. В последние несколько дней медвежьи визиты стали реже, и мы немного утратили бдительность. Никто не заметил, как животное приблизилось к нам, особенно потому, что оно зашло со стороны солнца. Виктор первый поднял тревогу и вскочил на ноги, следом за ним и все остальные начали кричать. Не успел Виктор добраться до ружья, как испуганный зверь развернулся и побежал в сторону лагеря, где никто не знал о его приближении. Виктор побежал за ним, на ходу стреляя из ружья, как ковбой, и ухитрился отогнать животное от наших палаток. Тогда медведь потрусил на юг и вскоре скрылся из виду.
На ночной вахте. Фото: Рене Герритсен / Фонд имени Оливера ван Норта
После обеда Хенри и Рене под руководством технического специалиста из Нидерландов, который инструктировал их по радио, сумели-таки починить спутниковый телефон. В 10 вечера, после того как Тако передал свой отчет, мне разрешили сделать один короткий звонок домой. Мне сказали, что меня было слышно абсолютно отчетливо, словно я звонил из будки за углом.
Раскоп не так просто привести в порядок. Многое еще надо сделать, но последний день слишком короток, чтобы выполнить намеченное. В 30 метрах к югу от дома лежит большое бревно, на которое я смотрел почти каждый день, но так и не выкроил время, чтобы внимательно его обследовать. Ханс обнаружил, что это целая поперечная балка Благохранимого дома длиной 6,2 метра. На обоих концах есть выемки, в которые вставлялись заостренные концы опорных столбов. Где именно в конструкции дома использовалось это бревно, нам установить не удалось. Почему сохранилась только эта часть дома? Качество древесины превосходное, и у нее тот же серебристый цвет, что и у бревен нижнего венца. Другие части здания, скорее всего, были сделаны из этого же материала. Тем печальнее в таком случае сознавать, что Благохранимый дом был почти полностью разрушен в результате вандализма и небрежного отношения. Нехватка строительной древесины сильно затрудняет реконструкцию Благохранимого дома, и трудно сказать, возможно ли осуществить этот проект при том незначительном количестве данных, которыми мы обладаем на сегодняшний день.
Дирк просеял очаг, который раскопали вчера Вадим и Виктор, через четырехмиллиметровое, а затем миллиметровое сито. Оставшиеся фракции он сохранил для дальнейших исследований. Среди гравия ему попались три мушкетные пули и большое количество гвоздей (из сожженных деревянных предметов?). После полудня Хансу наконец удалось определить самые важные координаты с помощью GPS. Вадима и Виктора весь день было не видно. К концу дня они вдруг выбрались из своей палатки начали затягивать веревки на мешках с собранной древесиной, чтобы подготовить их к транспортировке. Утром я случайно заметил, что Вадим сидит у себя в палатке, все его вещи упакованы, он полностью готов к отъезду. Спутниковый телефон замолчал в последний раз – вероятно, совсем расплавился. Думаю, нам не удастся снова починить его – придется полагаться исключительно на радиосвязь.
Предполагалось, что вертолет прилетит за нами около полудня, но он появился в 10 часов, когда мы еще только разбирали лагерь. Как и в тот раз, когда мы летели сюда, вертолет был полностью забит: он вез грузы и персонал для полярной станции на Мысе Желания. Хенри, Хенк, Вадим и я забираемся на борт, чтобы искать с воздуха возможные места захоронений. Кто знает, может быть, нам повезет! После несчастья, случившегося на прошлой неделе, кому-то в голову пришла идея оснастить полярную станцию промышленным огнетушителем, который едва уместился в грузовом отсеке. Сверху и по бокам были составлены ящики с провизией и инструментами. Если люди на Мысе Желания полностью зависят от того, летит ли кто-нибудь на север Новой Земли, или нет, то я им глубоко сочувствую.
Пассажиры вертолета никак не отреагировали на наше появление и не спешили вступать в беседу. Они вели себя так, словно привыкли к тому, что на Новой Земле на борт вертолета заходят какие-то люди и садятся на стопки книг и ящики c яйцами. Когда мы взлетели, обстановка разрядилась, и я разговорился с невысоким, монгольского вида парнем, который устроился в хвосте вертолета. Мы с ним нашли общий язык, и это дело надо было обмыть. Он вытащил из сумки пол-литровую бутылку водки и открыл жестяную крышку зубами. Потом он налил мне полную кружку, а сам допил то, что оставалось в бутылке. После выпивки захотелось закусить, и из той же сумки появилась сырая рыба, от которой мой новый приятель отрывал тупым ножом большие куски. Когда он спросил, понравилась ли мне рыба, я мог только утвердительно кивнуть – рот у меня был набит рыбьими костями. Он засунул вторую рыбину мне в карман на обратную дорогу. Конечно, этот жест благородного великодушия не мог остаться без ответа. Пошарив по карманам, я обнаружил пару хозяйственных резиновых перчаток, маленький ластик и механический карандаш. Эти дары были с благодарностью приняты, и я, расчувствовавшись, щедрой рукой добавил к ним еще две карточки для описи находок.
Мы летели над Карским морем, заваленные нашими пожитками. Наклонившись вперед, вертолет скользил в 10–20 метрах над поверхностью, отчаянно трясясь и вибрируя в турбулентном воздухе. Мы сидели прямо под двигателями и чувствовали, как сильно нагрелась кабина. Учуяв запах водки, светловолосый парень по имени Алекс ползком пробрался в наш угол и на ломаном английском поведал нам, что они вдвоем едут на Землю Франца-Иосифа, где будут два месяца работать на полярной станции. Алекс сказал, что он воевал в Афганистане, был там офицером, а теперь живет в Москве. В передней части вертолета рядом с Хенком и Хенри сидел большеголовый мужчина с волосами странноватого рыжего цвета и такими же рыжими усами. Я было подумал, что это тот самый, который пострадал на пожаре на прошлой неделе, но наш сосед был гораздо старше. Хенри из вежливости пытался поддержать разговор при помощи нескольких известных ему русских слов. Мужчина же, сильно навеселе, навалился на Хенри всем телом и говорил не переставая. Наконец вертолет приземлился рядом с заправочной станцией на мысе Желания. С воздуха были видны тысячи пустых бочек из-под горючего, разбросанных вокруг полярной станции, которые, вероятно, останутся здесь навсегда. В наш первый приезд мы обратили внимание на кучи мусора, валявшиеся между домами. Теперь, когда мы вернулись, я понял, как местное население справляется с этим беспорядком: всё вокруг было укрыто слоем снега высотой 1,5 метра.
Пока вертолет заправляли, мы выяснили, что обследование северного побережья Новой Земли не входило в планы экипажа. На самом деле заниматься поиском могил сейчас не имеет смысла, поскольку уже лег снег. Тем временем начали выгружать огнетушитель. Мужчина с рыжими усами оказался ответственным за эту операцию. В одном пиджаке поверх рубашки, он широко шагал по снегу, раздавая указания рабочим, которые не обращали на него никакого внимания. Последним доставали большой дизельный насос. После безуспешных попыток выгрузить тяжелый предмет вручную несколько человек решили притащить бочку из-под солярки, очевидно, собираясь положить на нее насос и откатить от вертолета. Я еще немного посмотрел на этот бардак и затем пошел к полярной станции.
Памятный знак на Оранских островах, установленный экипажем исследовательской шхуны «Виллем Баренц» 23 августа 1881 года. Съемку ведет Хенри Хогевауд, объяснения дает Вадим Старков, наблюдает справа Виктор Державин. Фото: Рене Герритсен /Фонд имени Оливера ван Норта
Рене спросил, буду ли я фотографировать сгоревшие здания, где пострадал тот русский парнишка. На берегу валяется маленький катер с пробитым дном. На небольшом откосе мы увидели два надгробных камня – печальные и одинокие могилы на самом краю света. Машинное отделение, где уже работало несколько генераторов, находилось в самом удаленном от жилых помещений здании. Между домами стояло бесчисленное количество развороченных грузовиков и гусеничных вездеходов, а между этими грудами металлолома бродили пугливые арктические собаки.
На обратном пути к вертолету я встретил Хенка, который сообщил мне, что один из наших попутчиков скончался. Это был тот самый человек с рыжими усами: он потерял сознание, когда вместе с другими выгружал дизельный насос. Его перенесли в кабину грузовика, где он вскоре и умер. Подойдя к грузовику, я увидел мужчину в сидячей позе, наклонившимся вперед, с лицом пепельно-серого цвета. Хенри был очень расстроен. Он успел подхватить его, когда тот стал оседать на колени, но не знал, что делать дальше, и не осознал всей серьезности ситуации. Теперь он переживал, что сразу не догадался, как ему помочь. Экипаж вертолета смотрел на всё безучастно. Казалось, никто из них не испытывал никаких эмоций по поводу трупа. Начальник полярной станции попросил Хенка ван Вейна доставить тело в Диксон. По закону в такой ситуации нужно проводить вскрытие. Хенк нехотя согласился. К Спорому Наволоку мы летели в подавленном настроении. Особенно огорчался Хенк. Мужчина с рыжими усами лежал в хвостовом отделении на деревянных досках, укрытый маленьким одеялом. Однако, когда мы вернулись в лагерь, нас встретили с совершенно иным настроением, поскольку оставшиеся члены экспедиции организовали прощальную церемонию с шампанским. Наш рассказ о смерти человека был как ушат холодной воды, но мы тем не менее подняли тост за успешное завершение полевого сезона, если это можно так называть. Мы спустили флаг и устроили салют из винтовок нашими последними зарядами.
Пока мы летели полустоя в переполненном вертолете, я пытался хоть немного вздремнуть, чтобы скоротать эти несколько часов пути. В Диксоне нас ждал полицейский фургон. У Хенка и раньше были недобрые предчувствия по поводу бюрократических заморочек, с которыми мы можем столкнуться в России, а теперь, возвращаясь с трупом на борту, он приготовился к худшему. К нашему удивлению, полицию интересовало лишь, не стреляли ли мы белых медведей. Они спросили, можно ли осмотреть наш вертолет, чтобы убедиться, что мы не везем с собой медвежьих шкур. На вопрос Хенка, что делать с покойным, они ответили, что это их не касается, за ним приедут другие. Действительно, через 10 минут приехал грузовик с открытой платформой, два молодых парня кинули носилки под вертолет, а потом куда-то удалились. Вдвоем с Виктором мы перевалили тело мужчины на носилки и с помощью двоих полицейских водрузили носилки на платформу. Его меховая шапка, которая при жизни была ему безнадежно мала, слетела с его головы, как только грузовик тронулся с места. Небо было серым и мрачным, хлопьями сыпал снег.
Диксон показался нам одной большой грязной лужей. Сумрачную атмосферу не скрашивают даже яркие цвета деревянных домов. На большом автобусе мы ехали через угрюмые улицы, уставленные бесполезной техникой и пустыми контейнерами. Провисшие трубы уложены поверх выстроенных шеренгами бочек из-под солярки, чтоб хоть как-то изолировать их от промерзшей земли. Поселок расположен на возвышенности, и море здесь видно отовсюду. Вдоль дорог настелены деревянные тротуары, по которым прогуливались нарядные, ухоженные дамы в дорогих шубах. Они останавливались и удивленно смотрели, как мы, потрепанные и небритые, гурьбой вываливаемся из автобуса. Нас отвели в большую гостиницу. Тараканы, пригревшиеся в тепле и уюте, бросились врассыпную, когда я поставил на пол свои сумки. Мне казалось, что я совсем недалеко от Ледяной Гавани. Но когда после 12 суток полярного дня вечером вдруг стало темно, я почувствовал, что снова возвращаюсь домой.
Глава 5
Два года спустя
В 1990-е годы Амстердам сохранял свой внешний облик практически таким же, каким он был на протяжении столетий, и при этом вполне оправданно был куда в лучшей форме, чем даже 10 лет тому назад. Мы все переходили с одного университетского проекта на другой, получали мало, а зачастую и вообще ничего, но не придавали этому особого значения, потому как нами двигало нечто большее: жажда приключений. И уж в этом я напал на золотоносную жилу.
Летом 1995 года была организована еще одна экспедиция на Новую Землю с целью отыскать обломки корабля и изучить возможные места захоронения Виллема Баренца и Класа Андриса. Этому предшествовало одно знаменательное событие. В мае 1994 года прибывшие в Москву специалисты из Рейксмузеума (см. дополнение) опознали части корабля Виллема Баренца. Обломки судна хранились в непримечательном здании на северо-востоке Москвы, в одном шаге от Монумента покорителям космоса. Самый крупный фрагмент, очевидно, представлявший собой часть корпуса судна, был около 4 метров в длину и состоял из двух слоев дубовых досок по 4 сантиметра в толщину, скрепленных между собой коваными железными гвоздями и деревянными шкантами диаметром 2,5 сантиметра. Эллин Карлсен писал, что видел эти части судна на берегу рядом с Благохранимым домом в сентябре 1871 года. Франс Херес всё еще видел их 120 лет спустя, но в 1993 году от них не осталось и следа. Только когда московский Институт наследия установил контакт с Рейксмузеумом, выяснилось, что в июне 1992 года они забрали обломки на хранение. Поскольку их пришлось частично раскапывать, вполне может быть, что на берегу под завалами гравия остались еще какие-то части, погрузившиеся в грунт под воздействием морского льда. Поступившее в октябре 1994 года от Института наследия приглашение организовать совместную российско-нидерландскую экспедицию давало дополнительную возможность закончить археологическое обследование Благохранимого дома и осмотреть могильные холмы, которые были замечены на северном побережье Новой Земли. С обеих сторон в морской экспедиции должны были принять участие 12 ученых. Все организационные вопросы предстояло решить в течение нескольких коротких месяцев.
Судно было зафрахтовано с 15 августа. Оно должно было доставить участников экспедиции на север Новой Земли, где предполагалось высадить две партии на расстоянии 80 километров друг от друга. Мы срочно должны были найти спонсоров, чтобы у нас была возможность взять с собой всё необходимое снаряжение и продовольствие. Нам повезло с самого начала – военные предоставили нам одежду и оборудование для поисков нашего национального героя Виллема Баренца и его судна. Армейские саперы вызвались обучить нас работе с их суперсовременными металлоискателями.
Во вторник, 27 июня 1995 года, я встретил пятерых членов нашей команды, вместе с которыми мне предстояло работать летом. В 7 часов утра, с первыми лучами солнца, мы собрались у канала перед нашим офисом в Амстердаме, чтобы поехать на авиабазу Гилзе-Райен, где мы будем учиться работать с металлоискателем.
Когда мы выехали из Амстердама, Ержи Гавронский, одной рукой держась за руль, повернулся и протянул нам газету. На третьей странице была статья нашего коллеги-исследователя, в которой он выражал сомнения в успехе экспедиции, заявляя, что без его опыта и знаний мы ничего не добьемся.
«Ну что ж, это интересно», – невозмутимо произнес Бас Кист. Автор статьи утверждал, что океанские течения у побережья Новой Земли унесли судно Баренца далеко от берега, умерших похоронили в море, а от Благохранимого дома почти ничего не осталось. Я был в растерянности. Почему они смеются? А вдруг это помешает нам в поиске спонсоров?
«Ты знал об этом? Почему он это написал?» – спросил я Ержи, нашего научного руководителя. Он улыбнулся и кивнул: «Да, знал. И автора я хорошо знаю».
«Мы его знаем больше 15 лет, – вмешался Бас. – Вместе работали на Шпицбергене, на раскопках китобойной базы в Смеренбурге». «Так что ты об этом думаешь? И к чему тогда эта статья?» – спросил я. Бас усмехнулся: «У нас с ним разногласия».
Бас Кист с 1964 года был куратором отдела истории Нидерландов в Рейксмузеуме, а также коллегой и добрым другом Йоста Браата. В 1978 году, когда ему было 44 года, он четыре недели жил один в палатке среди руин китобойной станции Смеренбург на острове Амстердам.
«Шпицберген в то время был границей обитаемого мира, – вспоминает Ержи. – Он был совсем не похож на место для пешеходных прогулок и палаточного отдыха. Там совсем ничего не было». На фотографиях начала XX века можно видеть туристов, позирующих на фоне рядов человеческих черепов. Через 100 лет на поверхности уже ничего не осталось. Бас был свидетелем того, как менялись эти места. Однажды, обойдя безлюдный остров и вернувшись к своему лагерю, он увидел, как на берег сходят туристы. Позднее Бас Кист вспоминал:
«Я не верил своим глазам. По всей низменной части острова бродили люди. Их было не меньше сотни. В бинокль я видел, что одни из них закутаны в меховые шубы, а другие одеты в веселые отпускные наряды. На берег были вытащены надувные моторные лодки. В бухте стоял на якоре корабль, на котором они все прибыли. Он называется «Ворлд Эксплорер». Подойдя поближе, я обнаружил, что это немецкие туристы. Некоторые из них прикололи к моей палатке свои визитки и, осторожно ступая в городской обуви, подошли ко мне, чтобы сфотографировать и задать кучу вопросов. Я не знал, смеяться мне или устроить им выволочку, когда увидел, что они топчут мой исследовательский участок, аккуратно размеченный кольями и веревкой. Я принял предложенную сигарету, но в остальном был слишком ошарашен, чтобы задавать какие-то вопросы. После этого эпизода я совсем не удивлен, что на острове Амстердам не сохранилось почти ничего из того, что там было раньше. Этим он сильно отличается от острова Датского, куда приезжает гораздо меньше народа. Норвежские власти не сделали для сохранения Смеренбурга ровным счетом ничего, если не считать принятия нескольких административных актов и установки знака с надписью «Исторический памятник» [Kist 1981, p. 61–63]».
В 9:00 мы приехали на авиабазу, где нас встретили парни из Группы по обезвреживанию боеприпасов. Они готовились к отправке в Боснию, чтобы там расчищать дороги для миротворческих сил. Сержант обучил нас нескольким приемам и показал, как пользоваться миноискателем и металлодетектором. У всех объектов есть свои характерные сигналы, которым саперы придумали прозвища: «липучка», «наклейка», «боеголовка» и т. п. Надеюсь, читатель поймет, что я не могу об этом особенно распространяться, поскольку сведения секретны. Для тренировочных целей у группы есть коллекция, в которой собраны противопехотные мины, кассетные бомбы, тяжелые авиабомбы, а также самодельные снаряды и фугасы из бывшей Югославии. В первый день тренировка проходила на авиабазе, под рев самолетов, пролетающих прямо над нашими головами. Второе занятие было в лесу, где отступающие немцы в 1944 году взорвали один из своих лагерей. За несколько часов мы извлекли из-под лесной подстилки кучу ржавых боеприпасов. Когда мы вернулись на базу, нам показали проржавевший штурманский циркуль-измеритель, найденный в перчатке пилота Юнкерса-88, рухнувшего на нидерландский польдер и глубоко погрузившегося в грязь.
У нас оставалось шесть недель на то, чтобы подготовить экспедицию. В мои обязанности входило создание точной карты местности, на которую можно было бы нанести все наши находки. Для этого мне были нужны автоматизированный теодолит и портативный компьютер – сложное оборудование, которое в обычных условиях мы не могли себе позволить. Будучи географом, я, конечно, не мог не строить в мечтах свои собственные соблазнительные планы: дойти до кромки льдов, находившихся в глубине острова, приблизительно в 20 километрах от места зимовки. В отличие от большинства ледников, которые заканчиваются в долинах или фьордах, эта ледовая шапка покоится на равнине. Как это всё выглядит? Неужели всё замерзло намертво? В тех местах, по которым нам предстояло идти, никто никогда не бывал, а там наверняка остались следы, способные рассказать много интересного про динамику и размеры ледника. Но пока я вынужден был ограничиться подготовкой экспедиции и сбором инструментов.
Гурий на мысе Вилькицкого с простреленным черепом белого медведя у основания. Зарисовка из экспедиционного отчета Дмитрия Кравченко. 1979 год
Среди инструментов, которые мы получили в свое распоряжение, был GPS-приемник Garmin. Это компактный инструмент в форме стержня, легко умещающийся в руке. Приемник GPS вычисляет свое положение, сопоставляя радиосигналы, полученные от не менее чем трех спутников. Одно нажатие кнопки – и координаты, вычисленные с точностью до 20 метров, записываются в память прибора. Мы герметично упаковали прибывшее оборудование, подготовив его к хранению и транспортировке. Таким же образом мы поступили с метеорологическими инструментами для регистрации погодных условий на мысе Спорый Наволок. Я особенно рассчитывал, что мне удастся задокументировать знаменитую бору – катабатический ветер, дующий с ледяной шапки Новой Земли. Это были самые обычные инструменты: термометры, волосяной гигрограф, барометр и анемометр. К некоторым из них прилагались самописцы, приводимые в движение заводным часовым механизмом, и, когда после проверки мы отнесли их в подвал нашего института, их голоса сложились в знакомый и умиротворяющий тикающий хор.[31]
Сегодня утром, когда приехал доктор Маат, я отставил в сторону инвентаризацию наших запасов и снаряжения, чтобы познакомиться с ним. Джордж Маат (р. 1948) – специалист по лабораторной диагностике из Лейденского университета, сотрудничавший с амстердамскими археологами на протяжении 15 лет. Он и археолог Менно Хогланд в 1980 году обследовали 50 скелетов с кладбища на острове Зеландский Дозор в северо-западной части архипелага Шпицберген, где находятся могилы 183 китобоев. Их исследования, а также предшествующие наблюдения позволяют предположить, что тела и одежда Виллема Баренца и Класа Андриса могут находиться в хорошей степени сохранности. Бастиан Балье, бывший в 1878 году членом экипажа исследовательского корабля «Виллем Баренц», незадолго перед тем спущенного на воду, записал в своем дневнике о плавании на Шпицберген:[32]
20 июня 1878 года, четверг. Вечером мы посетили остров Фуглесанген, на котором, по всей видимости, располагалось кладбище, где хоронили зеландцев, живших в этих местах два или три века назад. Поскольку влиятельная в то время Торговая палата Амстердама запретила жителям Мидделбурга и Вере селиться на острове Амстердам, они уже в 1617 году обосновались на острове Зеландский Дозор, где соорудили котлы для топки китового жира. Близлежащий остров Фуглесанген служил для них местом для захоронений. Мы насчитали несколько сотен могильных холмов, засыпанных камнями различных размеров. Мы раскопали одну из этих могил и подняли гроб, который оказался в таком прекрасном состоянии, что его пришлось вскрывать топором. На трупе, от которого остались лишь кости, был надет хорошо сохранившийся свитер, длинные исландские чулки и вязаный шерстяной ночной колпак, который, когда мы его сняли, отошел от головы вместе с волосами [Mörzer-Bruyns 1985, p. 89].
Доктор Маат занимается идентификацией костных останков, найденных в ходе археологических раскопок, а также проводит судебно-медицинские экспертизы для установления личности людей, ставших жертвами преступлений. Область его научных интересов распространяется на патолого-анатомические исследования человеческих скелетов. «В прошлом болезни протекали естественным образом, – поясняет он, – а современная медицина постоянно вмешивается в их ход. Сейчас я изучаю возрастные дегенеративные поражения суставов, которые оказывают исключительное влияние на экономику Нидерландов, поскольку наше население стареет. Если с помощью археологических исследований мы сможем получить знания о естественном течении заболевания, это нам поможет уменьшить его последствия или излечить недуг».
Виллем Баренц и один из членов его команды Клас Андрис в последние месяцы зимовки были больны и умерли, предположительно, от последствий цинги (см. дополнения). «К моменту своей смерти Баренц и Андрис были ослаблены цингой. Для цинги характерны внутренние кровотечения, – Джордж продолжил свою лекцию. – Эти кровоизлияния проявляются в виде черных пятен вдоль костей. Хроническая цинга сопровождается потерей зубов, и, судя по жалобам зимовщиков, они достигли этой стадии. Кровоточивость десен и шатающиеся зубы – это симптомы, которые позволяют диагностировать болезнь, но они не несут непосредственной угрозы жизни. Под шестью слоями одежды, которую, естественно, никогда не снимали, такие симптомы, как распухшие колени, оставались незамеченными».
Цинга в море была хорошо известной угрозой и настоящей бедой. Зимы были долгими, и нехватка овощей или плохой улов сельди могли привести к тому, что даже состоятельные люди страдали от недоедания. Старуха с косой работала без устали на тех кораблях, которые поднимали паруса слишком рано. Как только корабль выходил в плавание, качество запасенной питьевой воды начинало ухудшаться – вода зацветала, и в ней заводились водяные насекомые, так что пить ее приходилось со сжатыми зубами. Однообразное меню из солонины, сухарей и круп нередко вызывало вспышку цинги уже через несколько недель после отплытия. Во время второй нидерландской арктической экспедиции (июль – ноябрь 1595 года) на адмиральском корабле из экипажа в 40 человек умерло семеро. Еще 16 моряков не могли подняться со своих коек, вероятно, в результате цинги. Ван Линсхотен описывал такие симптомы, как иссушение и кровоточивость десен, относя их на счет воздействия холода и грязи [Van Linschoten 1601, запись от 28 сентября 1595 года]. Французский мореплаватель Жак Картье на собственном опыте убедился, какие разрушительные последствия для человеческого организма вызывает эта болезнь. В 1536 году его экспедиция вынуждена была остаться на зимовку на берегу реки Святого Лаврентия, рядом с местом, где расположен современный Монреаль, и почти сразу после наступления холодов в их лагере вспыхнула странная болезнь. Французам казалось, что ее распространяет местное население. Картье был потрясен большим количеством жертв. Даже чумной мор не поражал с такой свирепостью. По прошествии 10 месяцев лишь 10 человек из 110 были в состоянии заботиться об остальных. Каждый день кто-то умирал – обычно внезапно, на полуслове. Мучения тянулись неделями, пока женщина из числа коренных жителей не дала им простой настой из древесной коры и листьев. К полному изумлению Картье, больные начали поправляться буквально на глазах – как будто случилась чудо… Геррит де Вейр писал в «Дневнике» 31 июля и 1 августа 1597 года:
«Ветер продолжал дуть с NW, и поэтому лед с прежней силой двигался к Вайгачу. Мы высадились на берег, к нашему великому счастью, так как нашли там ложечную траву, которая была нам очень кстати, как будто нам послал ее Господь Бог, потому что многие из нас были больны, и большинство так сильно страдали от цинги, что едва двигались, а от этой травы им стало заметно лучше. Она помогла так явно и так быстро, что мы сами удивились и благодарили Бога, который уже столько раз помогал нам в тяжелейшую минуту. Мы ели ее прямо руками, полными пригоршнями, так как слышали еще у себя дома о ее силе, а теперь выяснили, что ее целебная сила намного больше, чем мы думали. …Наше здоровье поправлялось всё больше и больше, и притом так быстро, что мы сами удивлялись: некоторые сразу смогли есть сухари, чего еще только вчера не могли».[33]
Питер и Джордж поедут в залив Иванова, который расположен в середине поискового эллипса, реконструированного на основе «Дневника» Геррита де Вейра. В его тексте есть два намека, которые позволили сузить область поиска: на обратном пути зимовщики прошли Оранские острова, но еще не видели ледяной шапки острова Северный.
[16 июня 1597 года] «Около Ледяного мыса, когда лодки подошли близко друг к другу, шкипер крикнул, обращаясь к Виллему Баренцу, как, мол, его здоровье. На это Виллем Баренц ответил: «Всё хорошо, дружище, я надеюсь еще встать на ноги, прежде чем мы подойдем к Вардхаусу», – и тут же обратился ко мне и сказал: «Геррит, когда мы будем около Ледяного мыса, приподними меня, я хочу еще раз посмотреть на этот мыс». От Оранских островов до Ледяного мыса мы прошли под парусом приблизительно 5 миль, и когда ветер переменился на западный, мы закрепили лодки у больших льдин и немного поели». [34]
Эти 5 миль способны ввести в заблуждение. В те времена в ходу было несколько десятков единиц длины с общим, заимствованным у римлян, названием – миля (или тысяча). О какой из них идет речь? Подсказкой служат карты. И на карте де Вейра, и на посмертно опубликованной карте Баренца масштаб дан в немецких милях, и содержится определение – на 1° приходится 15 немецких миль:
В момент смерти Баренца нидерландцы находились на припайном льду, рядом с землей, и, скорее всего, отвезли своих мертвых на берег. 17 июня 1597 года дрейфующие льды грозили раздавить шлюпы. Де Вейр писал: «В этой крайней опасности, полагая, что утонувшим теленком не грех и рискнуть, – я как самый легкий из всех взялся снести канат на припай. Перебираясь с одной дрейфующей льдины на другую, я с Божьей помощью добрался до неподвижного льда» [См. приложение в конце книги]. Баренца и Класа Андриса вынесли на руках на припайный лед, прикрепленный к берегу, затем лодки вытащили из воды, и больных снова положили в лодки. Импровизированный лагерь был устроен на берегу или недалеко от него, потому что морякам нужно было собирать плавник для костра, на котором они вытапливали деготь для ремонта лодок. Несколько человек отправились вглубь острова искать птичьи яйца. Таково было их положение в то утро, 20 июня, когда Баренц и Клас Андрис умерли.
«Очевидно, что Баренц и Клас Андрис были погребены в одной могиле, – говорит Джордж. – Они оба скончались 20 июня 1597 года. Но действительно ли их предали земле? Именно так и должно было быть, хотя Геррит де Вейр никак об этом не упоминает. Мне кажется, описание похорон было опущено, чтобы избежать трудных вопросов. Возможно, они понимали, что не соблюли все необходимые ритуалы, как это было принято в Нидерландах в то время, и по возвращении им было бы трудно объяснить, что в сложившихся обстоятельствах поступить по-другому они просто не могли». Геррит де Вейр кратко сообщает о смерти Баренца, но не упоминает о погребении. Судьба тел остается неизвестной. В случае предыдущих смертей, предавая тела земле, они следовали должному церемониалу. Вечером 26 января 1597 года, когда умирал оставшийся безымянным «болящий», его утешали и читали ему отрывки из Библии. Следующий день зимовщики начали с пения псалмов, а потом, несмотря на леденящий холод, вышли наружу, чтобы похоронить обернутое в полотно тело в вырытой в снегу могиле глубиной 7 футов. Согласно исследованиям погребальных обрядов, которых придерживались нидерландские моряки XVII века на Северо-Западном Шпицбергене, где грунтовые условия сравнимы с Новой Землей, товарищи доставляли тела умерших на берег и хоронили там по христианскому обряду, то есть с лицом, обращенным к востоку [Maat 1981; Werner 1990]. Их помещали в импровизированные деревянные гробы и закапывали на мысах в неглубоких могилах (менее 0,6 метра), отмеченных крестом. Сверху гроб покрывали собранными поблизости камнями, чтобы защитить тела от диких животных. Погребение в море было необходимой мерой гигиены во время плаваний в тропических водах, где тела быстро разлагались.
Мы сидим втроем и передаем друг другу черно-белую фотографию, сделанную с воздушного змея во время экспедиции 1993 года. Пленку проявили по возвращении домой, и на снимках стал ясно виден небольшой холмик на берегу мелкого, размытого ручья, протекающего неподалеку от Благохранимого дома. «Не могу поверить, что мы не заметили его в 1993-м, – говорит Питер. – Мы совершенно не обратили на него внимания». Быть может, это и есть могила, оставшаяся незамеченной участниками экспедиции 1993 года и всеми их предшественниками? Здесь был похоронен человек: «24 сентября мы похоронили его под камнями в расщелине горы около реки, так как не могли раскопать землю из-за сильного мороза и холода», – писал де Вейр о смерти плотника. А если это не плотник, то, может, под этим холмом покоится «болящий», который умер после полуночи 27 января 1597 года и был похоронен под семью футами снега?
«Пистолет останется дома, Джордж! – решительно заявляет Питер после затянувшейся из-за этого перепалки. – Если ты не в курсе, то Россия сейчас воюет с Чечней, и там очень плохо относятся к контрабанде оружия». Джордж изображает негодование: «Как зачем мне мой револьвер? Это же «Магнум»: два выстрела… и он убит!»
Это лето в Нидерландах одно из самых жарких на памяти нынешнего поколения. Сегодня утром я успел вспотеть, пока ехал до института на велосипеде. Из-за этого я пребываю в мрачном расположении духа и меня не веселят смешные рассказы Питера о том, как скандалят между собой его соседи. Они орут и дерутся, и Питер очень похоже это изображает. На стальной двери шкафчика в нашем офисе приклеена фотография судна, которое отвезет нашу экспедицию на Новую Землю. Это «Иван Киреев». А рядом вырезка из немецкого журнала
Радиоактивное загрязнение на Новой Земле зафиксировано лишь в районе полигонов и в местах захоронения радиоактивных отходов. Ближайшее к мысу Спорый Наволок место захоронения ядерных отходов – это залив Течений, который находится в 60 километрах к юго-западу на 75°58’ N, где на глубине от 35 до 40 метров было затоплено два реактора атомных подводных лодок [OTA 1995]. Вода – наилучший изолятор и полностью блокирует радиацию, но у нас нет никаких сведений о подводных течениях и распределении радиоактивного загрязнения вдоль побережья Новой Земли. Так что погружения с аквалангом и подводные поиски обломков корабля Баренца были отменены, хотя Ержи, как опытный морской археолог, был готов спуститься под воду.
Поделиться книгой: