Помоги проекту - поделись книгой:
Уже 20 лет, как Дмитрий пытался достичь древнего мыса Табин, – это современный мыс Челюскин в проливе Вилькицкого[22]. Теперь его всё еще отделяло от цели чуть более 500 километров – это несколько дней пути. Положение было не из лучших: у «Виллема Баренца» опять не работал двигатель, и приходилось тащить его на буксире за «Асполом». «Чудо, что мы нашли попутное течение и двигались с ним два дня. Это просто невероятное везение». Франс возобновил записи 8 сентября. «Два наших судна, связанные буксирным канатом, прошли мимо каких-то маленьких островков на скорости 13 километров в час в сторону пролива Вилькицкого». Навигационный сезон подходит к концу, становится холодно, в 5 часов вечера уже начинает темнеть. Каждые пять минут водозабор забивается льдом, что вызывает перегрев двигателя. Водяные брызги застывают на носу судна, и отверстие водослива украшают толстенные сосульки. Плотный слой ледяных кристаллов лениво колышется на поверхности воды. «Не знаю, что с нами будет, – писал Франс в своем журнале. – Замерзшая вода не растает до весны. Мы движемся всё медленнее. Пролив Вилькицкого замерзает. Прохода нет».
Внезапно мы созрели для окончательного решения. Когда мы остановились и бросили якорь, Дмитрий подвалил к нам со скоростью пушечного ядра. Я моментально бросил ему конец. Он скользнул по нашему борту на скорости не меньше 8 километров в час. Когда, через пару минут, он снова подошел к нам, в его глазах стояли слезы. «Вы все возвращаетесь в Диксон, а я на втором судне иду на восток», – заявил он. Он не хотел признать, что экспедицию снова надо вытаскивать из ледового плена. Я похлопал его по плечу и сказал: «На это нужно время. Не стоит рисковать без лишней надобности. Мы развернемся и возьмем курс на Диксон, хотя пролив Вилькицкого лежит прямо перед нами. Мы достигли самой северо-восточной точки своего плавания: 76°27’ N, 97°23’ E – посреди архипелага Норденшельда». Дмитрий поговорил с Геннадием. Почти сразу, как только мы приняли это решение, ветер начал меняться. Море покрылось слоем тонкого льда толщиной около 1–2 сантиметров, а кое-где и толще. Наши маленькие пятитонные суденышки взбирались на лед и скользили по его прозрачной поверхности, пока не проламывали ее. Оказавшись на открытой воде, «Аспол» должен был вытаскивать за собой «Виллема Баренца». Мы буксировали друг друга по очереди.
Два дня мы выжидали, смирившись с неизбежностью происходящего. С паковым льдом мы дрейфовали мимо маленького островка и, глядя издалека, прикидывали, можно ли на нём перезимовать. Но на берегу не было ничего, даже травы. Далеко, насколько видел глаз, всё было сковано льдом. Лед встал уже окончательно. Было почти невозможно оглянуться по сторонам – всё вокруг блестело и сверкало отраженным солнечным светом. На третий день, ровно в 4:00 дня, – я как раз стоял на носу судна – мы заметили корабль. В 5:00 нам удалось связаться с ним по радио. Это был атомный ледокол «Россия», проводивший два грузовых судна на расстоянии 6 километров от нас. Они с ним долго переговаривались, но я не знаю, к какому решению в итоге пришли.
Эти дни были богаты на эмоции и перемены. Дмитрий пишет письмо с объяснением своих действий. Возможно, ему придется отчитаться перед комиссией. Этот проект – серьезный удар для его репутации. Дмитрий не просил, чтобы они нас выручили, и ледокол вместе с конвоем прошел мимо нас. Они уже удались на 9 километров, когда ледокол, вместе с идущими за ним судами, развернулся по широкой дуге и двинулся к нам. Когда мы поднялись на борт, ледокол послал телеграмму в Штаб морских операций на острове Диксон. Ответ штаба породил множество проблем. Нас перевели с ледокола на исследовательское судно. Когда мы вернулись в Диксон, представитель штаба поднялся на борт. Наши катера конфисковали. Мы сидели в кабине капитана, где развернулась жаркая дискуссия о нашей экспедиции. Пришла телеграмма с требованием оплатить наше пребывание на судне. Как я понял, заплатить мы будем должны то ли Штабу морских операций, то ли Мурманскому морскому пароходству.
В первую очередь Штаб интересовало, какую цель преследовал Дмитрий. Некоторые считают, что экспедиция – просто романтическое приключение, но другие думают, что он сошел с ума. Капитан судна не требует денег за перевозку. Но время от времени Дмитрий начинает так яростно спорить, что приходится успокаивать его жестами. Ведь мы оказались в полностью зависимом положении. Наши суда конфискованы, и Дмитрий должен объясняться за две спасательные операции. Дискуссия перешла в спор по поводу расизма, и я заметил, что люди, которые здесь живут, возможно, ни разу в жизни не видели чернокожего. Капитан сказал, что все негры, которых он встречал в Суринаме и Южной Африке, были бесчестными людьми. Тогда я поднялся и пошел спать.
В тот же вечер мы рассчитывали вылететь в Москву на борту грузового самолета. Никаких тебе табло «Не курить!» или ремней безопасности: хочешь – сиди, хочешь – ложись. Но – увы! – ровно в 6 часов вечера по местному времени аэропорт закрылся. Все ждали. Даже пилоты были готовы к вылету. Но порядок есть порядок, и тут ничего не поделаешь. Пришлось ждать до завтра.
Глава 2
История Благохранимого дома
Сквозь века
Новая Земля – Nova Zembla… Почему так манит к себе эта суровая и пустынная суша, 900-километровым серпом разделившая Баренцево и Карское моря Ледовитого океана? Часть российского Заполярья, четыре века назад она приютила Благохранимый дом – частицу души каждого нидерландца.
В морской истории Нидерландов было немало путешествий, превосходящих плавание Баренца и по продолжительности, и по дальности, и по коммерческому результату. Когда в ноябре 1597 года спутники Баренца, ведомые Якобом Хеймскерком, вернулись в Амстердам, они стали героями дня, но торжества были недолгими.
«Те из нас, кто жил в Амстердаме, разошлись по домам, а остальных поселили на несколько дней в трактире, пока нам не заплатили наши деньги, – писал Геррит де Вейр о возвращении участников экспедиции в Амстердам 1 ноября 1597 года – всё еще одетых в песцовые шапки и прочие свои новоземельские одежды. – А затем каждый отправился своей дорогой».
История новоземельской зимовки могла бы исчезнуть, затеряться среди множества отчетов о путешествиях, которые стекались в Амстердам по мере того, как Нидерланды строили свою гигантскую заморскую колониальную империю. Однако этого не произошло – во многом благодаря полярному
Книга Геррита де Вейра «Правдивое описание трех морских путешествий», вышедшая из печати в мае 1598 года, шла нарасхват. В течение нескольких месяцев потребовалось ее переиздание, а также были сделаны переводы на несколько языков (см. дополнение к главе). В предисловии ко второму немецкому изданию книги (1602) ее нюрнбергский издатель Левин Хульсиус объяснял, что первый тираж из 1500 экземпляров был распродан, а спрос на нее оставался по-прежнему велик. В те годы, как и сегодня, книги о путешествиях пользовались исключительной популярностью, а эта содержала рассказ о путешествии прямо к вратам ада. И сегодня, в XXI веке, читатель сопереживает зимовщикам, когда они бредут по ледяным полям по колено в воде. Мы восхищаемся духом товарищества и стойкостью, чувствуем непререкаемый авторитет Баренца и ван Хеймскерка.
Однако сильны были голоса скептиков, не считавших повествование таким уж правдивым, как о том говорилось в названии. Современники видели в книге де Вейра не доподлинный отчет о путешествиях и открытиях, а вымысел молодого автора, бахвалящегося своими достижениями.
Выразителем критического отношения к запискам де Вейра, сложившегося в образованных слоях общества, стал Ян Хёйген ван Линсхотен (1563–1611), опытный хроникер и знаменитый автор
Те писания, что были изданы на сегодняшний день, по моему мнению, были сочинены на берегу с единственной целью развлечь читателя и не дают верного представления о северных территориях. В них нет ни карт новых земель, ни описания гаваней и рейдов, ни наставлений мореходам, и недостатки эти нельзя восполнить приукрашенными изображениями каких-то исторических персонажей. От таких рассказов мало пользы, и в будущем они не пригодятся [L’Honoré Naber 1914: 4].
Этим «малополезным писаниям» Линсхотен противопоставляет свою работу:
Я писал свои заметки в то время, когда происходили описываемые в них события, а не по возвращении из плавания. И чтобы у читателя не сложилось впечатления, что я впоследствии что-то добавил или, наоборот, выпустил, я придерживался первоначальной формы судового журнала [L’Honoré Naber 1914: 30].
Никакой другой эпизод работы де Вейра не повлиял столь сильно на его репутацию, как сообщение о преждевременном появлении солнца 24 января 1597 года. В этот день, когда до окончания полярной ночи оставалось еще не менее двух недель, Якоб ван Хеймскерк и Геррит де Вейр наблюдали в промерзшем небе над горизонтом ярко-красный солнечный диск (см. приложение 1.2). По возвращении зимовщиков в Амстердам слух о необычном явлении распространился с быстротой молнии, и еще до конца ноября Роберт ле Каню, наставник Хеймскерка и де Вейра в навигационном деле, настоял на подробной беседе с ними обоими, чтобы разобраться с неожиданным наблюдением. Спустя 30 лет в письме картографу Виллему Блау от 15 сентября 1627 года он изложил обстоятельства той беседы: «Они не смогли ответить ни на один мой вопрос, потому как в свое время не позаботились о необходимых наблюдениях», – писал ле Каню. Когда, вернувшись на следующий день, зимовщики смогли дать ответ своему наставнику, тот решил, что они рассчитали или подсмотрели ответ в каких-то толковых альманахах… Страсти были накалены. «Уж не думаете ли вы, мастер Робертц, что мы ошиблись?» – напрямую спросил ван Хеймскерк. Ответ был не менее откровенным: «Не только думаю, но и пребываю в твердой уверенности!» Убежденный в том, что сообщение о появлении солнца было ложным, ле Каню тем не менее был готов великодушно списать это наблюдение на невольно допущенную зимовщиками ошибку в счете дней и времени. Его возмущению не было предела, когда де Вейр стал настаивать на своем и попытался привести в подтверждение своих слов дополнительные аргументы, которые – как полагал ле Каню – были сфабрикованы от начала до конца, чтобы ложью подтвердить ложь (см. приложение 3 в конце книги). В действительности 24 января де Вейр и Хеймскерк наблюдали мираж, вызванный аномальным преломлением солнечных лучей в холодном арктическом воздухе и признанный исследователями лишь в XX веке. Сегодня этот тип миража известен как «эффект Новой Земли». Любопытно, что Ян Хёйген ван Линсхотен, которого сложно заподозрить в симпатиях к де Вейру, фактически выступил на его стороне в этом споре. В дневниковой записи от 15 октября 1595 года он заметил: «Если бы ученые астрономы и космографы сами хоть когда-нибудь выходили в море, они наверняка научились бы больше доверять непосредственным наблюдениям, а не теоретическим знаниям» [L’Honore Naber 1914: 202].
Шли годы. Поскольку вновь достичь берегов Новой Земли, а стало быть – подтвердить истинность излагаемых де Вейром событий, никому не удавалось, за «Дневником» де Вейра закрепилась репутация литературного сочинения и попросту – выдумки, и в этом качестве он оказался отодвинутым на задний план.
Интерес возрождается
XIX век был эпохой романтизма, парового двигателя, начала индустриализации, а также множества поразительных и опасных изобретений. Натуралисты того времени, по сравнению со своими коллегами эпохи Возрождения, выглядели триумфаторами, применяя эмпирические методы для изучения живой и неживой природы и наблюдений за небесами. Первопроходцы и искатели приключений стремились достичь последних белых пятен на карте, влекомые в неизведанное предчувствием открытий и «порой поглощаемые тайной, к раскрытию которой так настойчиво устремлены были их сердца» [Conrad 1926][24]. С появлением машин и развитием наук человечество уже не чувствовало себя беспомощным перед лицом природы и космоса, и их могучие силы, перед которыми прежде раз за разом приходилось отступать, более не казались людям непреодолимыми.
И тем не менее в Нидерландах «Правдивое описание трех морских путешествий» снова оказалось на слуху в 1819 году благодаря продавцу красок из Роттердама Хендрику Толленсу, автору эпической поэмы
«Геррит де Вейр сидит в конце стола и вносит записи в свой
И вот относительно недавно, в 2011 году, голландская телевизионная компания сняла в Исландии художественный фильм «Новая Земля». Фильм мог бы получиться необычайно зрелищным, если бы съемочной группе удалось запечатлеть извержение вулкана Гримсвётн, случившееся как раз в то время, но они испугались и срочно уехали. Этот фильм – наш современный аналог поэмы Толленса: он отражает сегодняшние чувства и представления. В нём есть любовная история, и он почти полностью лишен патриотического пафоса, что говорит об отношении нашей страны к своему колониальному прошлому и долгах, с ним связанных. Изменение климата и глобализация меньше чем за 20 лет изменили контекст этих арктических и антарктических экспедиций. В XXI веке трудно вообразить себе степень былой недоступности этих отдаленных регионов. Теперь туда ходят круизные суда, и можно забронировать путешествие на Мыс Желания, как только вам представится удобный случай. И это не преувеличение!
Открытия Карлсена и Гундерсена
Место зимовки на Новой Земле в течение нескольких веков было надежно укрыто толстым слоем льда, пребывая под заклятием, наложенным на него Малым ледниковым периодом. Все арктические моря оставались замерзшими круглый год. Никто не мог даже приблизиться к северо-восточному побережью Новой Земли, основательно спрятанному за семью замками в «ледовой кладовой» Карского моря.
По окончании Наполеоновских войн (1815) русские и британские мореплаватели с усиленной энергией и нарастающей дерзостью стали бросать вызов Арктике на своих паровых судах, шхунах и даже наполненных газом воздушных шарах. Покорение новых территорий давалось нелегко, и отчеты бесчисленного количества экспедиций – тому свидетельство. В 1853 году Хаклютовское общество в Лондоне переиздало «Дневник» Геррита де Вейра. Впервые его перевели на английский язык в 1609 году по инициативе самого Ричарда Хаклюта, а вышедшее в 1853 году переиздание было снабжено обширными комментариями, которые составил Чарльз Тильстон Бик[26] при поддержке Августа Петерманна[27]. В предисловии Бик замечал, что переиздание особенно уместно в тот момент, когда внимание публики «поглощено мучительными опасениями за судьбу Франклина и его спутников». Экспедиция Франклина в составе двух больших судов и 129 человек покинула Англию в мае 1845 года, и с тех пор от нее не было ни слуху ни духу, будто бы она исчезла с лица земли. Отправленные им на выручку спасатели не обнаружили никаких следов, и лишь 138 лет спустя были найдены могилы трех участников пропавшей экспедиции [Holland 1994; Beattie & Geiger 1987]. Бик выражал надежду, что часть экипажа Франклина могла остаться в живых, подобно Герриту де Вейру и его товарищам, чтобы когда-нибудь поведать миру о пережитых злоключениях и в конечном итоге о своем замечательном спасении. «Неизвестно, однако, был ли Behouden Huys или его останки кем-либо обнаружены», – писал Бик. Спустя 18 лет, в тот самый год, когда Генри Стэнли смог разыскать Дэвида Ливингстона в Африке, лед в полярных морях отступил, и
7 сентября 1871 года норвежский шкипер, опытный ледовый штурман и зверопромышленник Эллин Карлсен (см. дополнение к главе) на шхуне «Солид» бросил якорь «в Ледяной Гавани, недалеко от берега, где зимовал Баренц» [Koolemans Beynen 1876: xlvi]. Капитан Карлсен был нанят судовладельческой компанией «Финкенхаген», базировавшейся в порту города Хаммерфест провинции Финнмарк на самом севере Норвегии. Около месяца он провел у северной оконечности Новой Земли, пытаясь отыскать проход через льды сначала дальше в Карское море, а затем вдоль побережья. Летом 1871 года в районе Новой Земли находилось около 80 норвежских судов [Petermann 1872], что свидетельствовало о неожиданном потеплении, вызванном океаническими течениями и штормами в Атлантике.
Карлсен писал в судовом журнале:
В шесть вечера мы увидели на льду моржей. Лодки были спущены, и мы поймали двух. Мы также увидели дом на берегу, который стоял в развалинах. Дом имел 16 аршин в длину и 10 аршин в ширину и был сделан из полуторадюймовых сосновых или еловых досок шириною от 14 до 16 дюймов, которые, насколько мы поняли, были прибиты друг к другу гвоздями. Первое, что мы увидали среди развалин дома, – были два медных судовых котла, железный ломик, ружейный ствол, часовой механизм с боем, сундук, в котором было несколько напильников и другие инструменты, много гравюр, флейта, а также несколько предметов одежды. Также мы нашли еще два сундука, но в них не было ничего, кроме льда, и над очагом – железную раму с подвижной перекладиной.
В полдень мы встали на якорь в бухте и снова сошли на берег, где нашли еще несколько предметов, как то: свечи, пивные кружки с цинковыми крышками, шпагу, наконечник алебарды, две книги, несколько навигационных инструментов и железный сундук, почти полностью проржавевший.
Погода тихая, и небо ясно. В 4 часа утра мы сошли на берег, чтобы получше рассмотреть состояние дома. Немного покопав, мы нашли кое-какие вещи: барабанные палочки, эфес от шпаги и копья. Было похоже, что, отправляясь в плавание, эти люди были готовы к военным действиям, но ничего похожего на человеческие останки найдено не было. На берегу мы нашли куски дерева, которые явно некогда были частью судна, и поэтому я полагаю, что здесь потерпел крушение некий корабль, экипаж построил себе дом из обломков, а в дальнейшем покинул место стоянки на лодках. Пять моряцких сундуков по-прежнему оставались в доме – возможно, их также использовали в качестве коек, насколько мы можем об этом судить. Мы соорудили пирамиду из камней и водрузили шест 20 футов высотой. В основание пирамиды мы поместили двойную жестяную банку, в которую вложили описание найденных вещей. После этого мы возвратились на борт и подняли парус [De Jonge 1872: 6–8; Koolemans Beynen 1876: xlvi – xlviii].
«Дом на берегу» был сколочен из еловых досок. Крыши не осталось, и одна из стен была частично разобрана. Внутри вдоль одной из стен располагались в ряд пять лежанок. Перед каждой из них стоял корабельный сундук, но они почти полностью прогнили, и забрать их было невозможно. Вокруг дома валялись обручи от нескольких больших бочек. Карлсен вернулся в Хаммерфест 4 ноября, и 12 ноября местная газета «Финнмаркспостен» сообщила об открытии Благохранимого дома. А еще через два дня арктические трофеи были проданы английскому туристу Эллису Листеру Кэю за 600 фунтов стерлингов. В коллекцию также вошел судовой журнал Карлсена Afskrift of Journal holden ombord I Shup Solid, из которого и взяты приведенные выше отрывки [De Jonge 1872]. Вскоре известие о том, что коллекция предметов была извлечена из Благохранимого дома, достигло Нидерландов, но только в марте 1872 года Министерство иностранных дел обратилось к мистеру Э. Л. Кэю, который не успел еще продать коллекцию в Британию или Нидерланды. Поскольку внутренность хижины была заполнена льдом, большая часть предметов сохранилась в превосходном состоянии. К своему ответу на письмо Августа Петерманна (от 2 марта 1872 года), запросившего дополнительные сведения, Эллин Карлсен приложил рисунок с изображением остатков дома. Предметы, найденные на месте зимовки, вернулись в Нидерланды в мае 1872 года, через девять месяцев после их открытия Карлсеном на Новой Земле, и были немедленно выставлены на всеобщее обозрение в полноразмерной реконструкции Благохранимого дома, сооруженной в Департаменте военно-морского флота в Гааге (см. дополнения в конце главы). Среди экспонатов были экспериментальные навигационные инструменты, один из старейших дошедших до наших дней компасов [Mörzer Bruyns 1998], одежда XVI века, предметы домашнего обихода, плотницкий инструмент, алебарды, карты, руководство по навигации, книги по истории Нидерландов и Китая, книга псалмов, флейта и 400 ренессансных гравюр из издательского дома Корнелиса Класа в Амстердаме.
Артефакты из Благохранимого дома, хранящиеся в Российском государственном музее Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге
Для многих поколений нидерландцев новоземельская коллекция стала памятником холоду, лишениям и силе духа. Через четыре года после Карлсена место зимовки посетил капитан Мартен Гундерсен, который, как и Карлсен, работал на компанию «Финкенхаген». По возвращении Гундерсена в Хаммерфест судовладелец Элиас Финкенхаген послал телеграмму правительству Нидерландов:
Судно, принадлежащее моей компании, доставило с северо-восточного побережья Новой Земли тетрадь с дневниковыми записями, относящимися к периоду между 30 мая и 29 августа 1580 года, вероятно, принадлежавшую одному из участников экспедиции Баренца. В целом журнал сохранился хорошо. Кроме того, были найдены две карты с изображением Голландии и соседних стран, также в хорошем состоянии. Всё это хранилось в сундуке, обнаруженном на том же месте, где в 1871 году были найдены реликвии пребывания экспедиции Баренца, приобретенные Нидерландами за 600 фунтов стерлингов. За эту же сумму мы готовы передать новые находки в ваше распоряжение (Архив Министерства внутренних дел, Гаага: отдел 6/95, 1-2-1876).
Тетрадь, найденная капитаном Гундерсеном, оказалась рукописным переводом на нидерландский язык судового журнала плавания Артура Пета и Чарльза Джекмана на север Московского государства в 1580 году. Текст сходен с текстом сборника «Основные плавания английской нации», изданного Ричардом Хаклютом (1589). В боковом отделении одного из сундуков, оставшихся в Благохранимом доме, Гундерсен нашел две карты, наклеенные на холст, с изображением Нижней Германии. Финкенхаген, очевидно, составил себе представление об экономической ценности находок, но не смог договориться о цене с нидерландским правительством [Floore 1998]. И только в 1929 году правительство приобрело манускрипт у норвежского владельца и впоследствии передало его в Морской музей Роттердама [Burger 1930]. Остальные находки Гундерсена были уничтожены пожаром.
Гардинер находит послание Баренца
Прямую связь между отчетом де Вейра и предметами, найденными на месте зимовки, удалось установить английскому яхтсмену и заядлому охотнику Чарльзу Гардинеру. В этом ему помогло удачное стечение обстоятельств. Гардинер планировал летом 1876 года отправиться на охоту в район дельты Оби. В мае в порту Каус, остров Уайт, случай свел его с лейтенантом нидерландского флота Лауренсом Колемансом Бейненом, собиравшимся в арктическое плавание в составе экипажа английской шхуны «Пандора»[28]. Колеманс Бейнен рассказал Гардинеру о Благохранимом доме, о находках капитана Карлсена и заметил, что смельчака, которому удастся добраться до места зимовки, могут ждать новые открытия. Гардинером овладел охотничий азарт. Изменив первоначальный план, он на своей яхте «Глоуворм» отправился в Хаммерфест и, приняв на борт Элина Карлсена в качестве ледового лоцмана, взял курс на Маточкин Шар. Подступы к Новой Земле были закрыты льдами, но «мистер Гардинер под паром и парусом проложил себе дорогу и, к своему глубокому удивлению, нашел пролив свободным ото льда» [Koolemans Beijnen 1876: Postscipt]. «Глоуворм» «отважно проник» в Карское море и 29 июля 1876 года, в 8 часов утра, достиг места зимовки. Чарльз Гардинер записал в бортовом журнале:
Мы бросили якорь в Ледяной Гавани, но не смогли подойти к берегу, поскольку бухта была полностью забита припайным льдом. Едва только якорь ушел под воду, раздался крик: «Медведь! Медведь!» Это был первый медведь, которого мы увидели за всё это время, поэтому все пришли в возбуждение. Неторопливо он приблизился к нам по льду, очевидно, из чистого любопытства, желая посмотреть на корабль. Однако ему пришлось дорого заплатить за это, поскольку мы тут же спустили лодки и стали его преследовать. На нашу удачу, медведь пустился плыть по воде, где оказался полностью в нашей власти, и после увлекательной погони, за которой следила с палубы вся команда, был сражен метким выстрелом моего друга сэра Томаса Дансера. После завтрака мы сошли на берег, чтобы проведать руины Баренцева зимовья. Всё, что не успел разобрать капитан Карлсен в 1871 году, к этому времени развалилось само собой. От старого дома не осталось даже стен. Проработав целый день среди руин, мы обнаружили множество предметов, и среди них – неплохо сохранившуюся Библию. Там также было множество рукописей, но они уже совсем размякли и рассыпались в прах. Кроме того, мы нашли куски веревки, ничуть не пострадавшей от времени, одежду, сапоги, лоскуты парусины, свечи, старые ножи, плотницкий инструмент, гвозди, перчатки, несколько старых монет, остатки компаса, ручной лот для измерения глубины, затвор кремневого мушкета, пули, пороховые зарядные рожки и тому подобное. Все эти необычайно интересные вещи пролежали в суровых условиях Арктики 280 лет, подвергаясь воздействию стихий.
Густой туман… День прошел спокойно. Это было воскресенье, и мы провели его на судне. Температура поверхности воды составляла 37° по Фаренгейту, а температура воздуха – 38°. Мы лежим в дрейфе с разожженным огнем в топках, чтобы в любую минуту сняться с якоря, если с северо-востока на нас начнет надвигаться лед. Надеюсь, завтра погода будет ясная и мы сможем определить точные координаты зимовки Баренца. Мы вложили в жестяную коробку, которую оставил Карлсен в 1871 году, еще одну записку, в которой сообщили о нашем посещении, а затем прикрепили ее к шесту посреди развалин дома.
Опять густой туман при почти полном безветрии. Снова посетили руины дома Баренца. Мы обыскали почти всю поверхность внутри дома, но мало что нового смогли найти. Две промокшие карманные книжки, пару компасов, гарпун, два копья, несколько сломанных ножей, гору обуви и полусгнившей одежды – вот практически и всё. Не думаю, что тут осталось что-то еще, мы обследовали каждый уголок и заглянули во все щели [De Jonge 1877: 36–38].
Вернувшись в Саутгемптон 9 октября, Гардинер впоследствии благородно передал все свои находки лейтенанту Колемансу Бейнену. В конце концов, «погоня важнее добычи»…
Важнейшей находкой Гардинера стала записка, которая была вложена в один из латунных мерных пороховых рожков. Когда Колеманс Бейнен возвратился вместе со всеми реликвиями в Нидерланды, записка легла на стол государственного архивиста Йохана Карела Якоба де Йонге. Он писал впоследствии: «Это был сложенный или, точнее, спрессованный, полностью слипшийся бумажный комок, желтовато-зеленый с одной стороны из-за окислившейся меди, истертый на сгибах и в целом представлявший малоприятное зрелище» [De Jonge 1877: 40]. Тем не менее, подвергая ее в течение двух дней попеременному воздействию паров воды и алкоголя, де Йонге смог развернуть и прочесть записку: документ размером 40 × 24,5 сантиметра содержал традиционную «апологию» – объяснение целей и действий экипажа – и был подписан Виллемом Баренцем и Якобом ван Хеймскерком. В записке Баренц писал: «Так были мы посланы от господ города Амстердама в лето 1596, дабы дойти Северным путем до стран Китайских, и после великих трудов и немалых опасностей обошли с запада Новую Землю с намерением продолжить плавание вдоль берегов Тартарии…» Далее он сообщал о том, что их корабль вмерз в лед, и что они были вынуждены построить дом и провести в нём 10 месяцев в великом холоде, и что в этот день, 13 июня 1597 года, они отправляются на лодке и яле в обратный путь: «Да хранит нас Господь в нашем плавании и вернет в добром здравии в отчизну нашу. Аминь».
Первая фотография останков Благохранимого дома, сделанная экспедицией Б. В. Милорадовича в 1933 году, через 60 лет после его обнаружения капитаном Э. Карлсеном
В своем «Дневнике», опубликованном за 280 лет до того, де Вейр свидетельствовал, что 13 июня 1597 года Баренц составил короткую записку, поместил ее в «мушкетную меру» и подвесил в дымоходе. Таким образом, найдя мерный пороховой рожок и письмо, экспедиция Гардинера установила прямую и неопровержимую связь между «Дневником» де Вейра и историческими событиями, на которых он был основан.
Среди других любопытных предметов, найденных на месте зимовки, были деревянный штамп с печатью, два гусиных пера для письма, два десятка хорошо сохранившихся восковых свечей, три книги на нидерландском языке и фрагменты корабельного флага с символикой Амстердама. Гардинер также нашел меру амстердамского аршина (68,8 см), что позволило понять, какими стандартными единицами измерения пользовались зимовщики. Это была, пожалуй, самая знаменательная находка, поскольку она позволила вывести уточненные размеры Благохранимого дома более чем столетие спустя (см. главу 10).
ДОПОЛНЕНИЕ
«ДНЕВНИК» ГЕРРИТА ДЕ ВЕЙРА НА РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ
ЭЛЛИН КАРЛСЕН
Первооткрыватель Благохранимого дома Эллин Карлсен (1819–1900) в 1864 году совместно с Зивертом Тобисеном совершил путешествие вокруг архипелага Шпицберген. В дальнейшем, благодаря исследованиям южной части Карского моря, он стал одним из самых опытных ледовых штурманов своего времени. В 1872–1874 годах Карлсен принимал участие в австро-венгерской экспедиции на борту судна «Тегетхофф», которая открыла Землю Франца-Иосифа [Payer 1876; Ransmayer 1990]. За обнаружение Благохранимого дома норвежское правительство наградило его рыцарским орденом святого Олафа. Сумма в 600 фунтов стерлингов, полученная им за вывезенные из Благохранимого дома реликвии, превышала половину доходов, полученных им за весь сезон 1870 года, когда он очень удачно занимался зверобойным промыслом в дельте Оби и в окрестностях острова Белого.
РЕЛИКВИИ БЛАГОХРАНИМОГО ДОМА
В 1881 году коллекция предметов, привезенных из Благохранимого дома Карлсеном, Гундерсеном и Гардинером, была переправлена в Амстердам и выставлена в Доме-Панораме на улице Плантаж-Маудерграхт вместе с монументальными картинами на исторические темы, такими как «Осада Харлема» и «Разрушение Помпеи». В 1896 году в этом же здании была развернута панорама, созданная художником Луисом Аполом на основании набросков, сделанных им во время путешествия на Малые Кармакулы на исследовательском судне «Виллем Баренц» в 1880 году. Оригинал панорамы погиб в 1943 году в Харлеме во время пожара, вызванного попаданием авиабомбы. Сохранился лишь фрагмент, который теперь хранится в Морском музее в Амстердаме. Он был специально создан по случаю посещения принцессой Вильгельминой выставки предметов с Новой Земли. В 1885 году коллекция нашла себе место рядом с другими сокровищами национального культурного наследия в только что построенном амстердамском Рейксмузеуме (Национальном музее). Другие предметы, найденные на месте зимовки, в настоящее время хранятся в следующих учреждениях: Рейксмузеум в Амстердаме (250 предметов – Карлсен 1871; Гардинер 1876; Карлсен 1880; Гульден 1892; Карлсен 1896); Морской музей имени принца Хендрика в Роттердаме (1 манускрипт – Гундерсен 1875); Полярный музей в Тромсё, Норвегия (Карлсен 1871 и Гардинер 1876); Российский государственный музей Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге (80 предметов, Милорадович 1933); Архангельский краеведческий музей (600 предметов, Кравченко 1979, 1980, 1982); Институт наследия в Москве (700 предметов и части корабля, Боярский 1992 года); Москва, Институт археологии Российской академии наук (1400 предметов и обломки корабля, экспедиции 1993 и 1995 годов).
Глава 3
Высадка на Новой Земле
История начинается в Амстердаме. Они оказались там внезапно. Весна 1992 года. Двое русских в типичных восточноевропейских очках с толстыми оправами вошли в коридор нашего археологического института. Перед ними в комнату влетел Йост Браат из Рейксмузея. Три года Браат засыпал нас длинными письмами и факсами о своих превосходных связях в Москве, желании достичь Новой Земли и спрашивал о заинтересованности института касательно работы по этому направлению. Но несмотря на постоянно множащиеся предложения провести исследования и вложенные усилия, дело не двигалось. Были лишь протоколы и заявления о намерениях.
И вот они постучали в дверь. Рауф Мунчаев и Вадим Старков обратились c предложением, сели за стол переговоров и были готовы действовать. Археологи Ержи Гавронский и Питер Флоре сидели на другом конце стола в предвкушении интересной беседы. В этот же день сотрудничество между Москвой и Амстердамом стартовало. Стороны восторженно обсуждали поход к Благохранимому дому, поиск обломков корабля Баренца и обнаружение его могилы. Это было невероятно. Голландцы смотрели друг на друга так, будто это был розыгрыш и кто-то вот-вот ворвется в комнату с криком: «Купились!»
Но на самом деле многолетние труды Йоста Браата принесли свои плоды. Люди, сидевшие за столом, разделяли одну идею: команда русских и голландских специалистов отправится на Новую Землю летом 1993-го, чтобы начать историческое исследование. Но были некоторые проблемы. Ни одна из сторон не имела средств для проведения столь масштабной и опасной экспедиции. А на Западе газеты трубили об угрозе «обширного» радиоактивного загрязнения архипелага, известного не только своей историей, но и ядерными испытаниями, а также предполагаемыми свалками ядерных отходов. Русские археологи не распространялись на эту тему. Им не было известно об угрозе радиации. Более того, радиация с течением времени значительно ослабевает. Даже если что и было, к тому моменту «оно» бы уже полностью выветрилось. Голландцам действительно не стоило волноваться? Новая Земля сейчас совсем не похожа на Хиросиму, правда? Да ладно. Если люди действительно очень хотят чего-то… Угроза была развеяна и более не препятствовала воплощению проекта в жизнь.
Деньги уже были проблемой другого порядка. Как за год обеспечить финансирование такого предприятия? Браат всё продумал. Он был в тесном общении с Хенком Ван Вейном, организовывавшим экспедицию по обнаружению могил голландских китобоев из Смееренбурга на Свальбарде более 10 лет назад. Ван Вейн сразу включился в работу. Новая Земля, Баренц, Благохранимый дом – слова из поблекшей детской мечты заиграли новыми красками. Ван Вейн обратился к совету директоров медиагруппы «Вегенер» с предложением дать возможность журналисту ежедневно следовать за учеными. Подобно тому, как великие замыслы XIX века по поиску открытого полярного океана спонсировала газета
Затем, когда уже казалось, что всё в порядке, и до старта экспедиции оставалась всего пара месяцев, появился так называемый отчет Яблокова – экологическое исследование биолога, членкора РАН Алексея Яблокова, советника президента Бориса Ельцина. Вышедший в марте 1993-го, он детально описывал все свалки Новой Земли – и необходимость дальше использовать остров по тому же назначению из-за всех списанных подлодок и ледоколов советских времен и радиоактивных материалов от них. Осенью предыдущего года Гринпис пытался добраться до Новой Земли, но судно задержали власти. Последовавший публичный скандал заставил Россию обнародовать данные о реальном масштабе угрозы. Подавляемый до тех пор страх немедленно вернулся с прежней силой. Некоторые участники будущей экспедиции покинули команду, и подводное исследование пришлось отменить. Ержи Гавронский оказался в сложной ситуации. Погружения были блестяще спланированы. Особые водолазные костюмы изготавливал спонсор из Англии. Компрессоры и другое необходимое оборудование вызвалась предоставить еще одна фирма. В какой-то момент даже была мысль сперва послать кого-нибудь, кто взял бы образцы воды, воздуха и почвы на месте и удостоверился в их безопасности. Расходы на это были столь велики, что идею отмели. Взамен каждый участник экспедиции получил дозиметр и обязан был пристально следить за счетчиком Гейгера. При первой же угрозе радиации экспедиция должна была покинуть остров.
ДНЕВНИК ПИТЕРА ФЛОРЕ
Вертолет высадил нас на острове вчера вечером. С воздуха я ничего не мог разглядеть – мы всё время летели в густом тумане. Резкий северо-западный ветер обрушился на нас сразу, едва мы сошли на землю. Перед нами лежало окутанное туманом Карское море, до горизонта скованное льдом. Я не стал тратить время на осмотр останков Благохранимого дома, поскольку и так порядком вымотался, пока мы разбивали лагерь. Как только с этим было покончено, я забрался в спальный мешок и уснул. Я спал так крепко, что даже не услышал, как вертолет вернулся из разведывательного полета. Хенк ван Вейн и другие летали посмотреть предполагаемые места захоронений на западном и северном побережьях, а потом вертолет дозаправился на мысе Желания для обратного перелета на Диксон. Они определили координаты каждого из замеченных мест: думаю, мы еще вернемся, чтобы обследовать самые перспективные из них.
Очнувшись от смутного, беспокойного сна, я увидел, как Дирк ван Смердейк, мой сосед по палатке, заносит внутрь коробки c ржаным хлебом, крекерами и шоколадом в таких количествах, что нам не съесть до отъезда. От нечего делать он взялся разносить припасы. Через какое-то время он вернулся теперь уже с колбасой и сыром. Пиво и апельсиновый сок также выдавались каждому индивидуально. Мне сказали, что высокую радиоантенну удалось поднять с большим трудом. И что самое непостижимое – это погода: против всех ожиданий, небо оставалась пасмурным, и, хотя целый день дул сильный ветер, туман не развеялся, и в воздухе висела сырость. Оказалось, что русские, вопреки нашим договоренностям, не привезли большую общую палатку. У них была только маленькая двухместная. Дирк пошел к Светлане Гусаровой, нашему океанографу и представителю Арктического и антарктического научно-исследовательского института (ААНИИ), выяснять, где большая палатка, но она ответила ему, чтобы не лез не в свое дело. Как-никак у нее за плечами был 20-летний опыт исследований в Арктике. В том же командном тоне она раздавала указания двум своим угрюмым соотечественникам Юрию Ванде и Виктору Державину. Светлане 52 года. Первый раз я встретил Светлану в Амстердаме, это не было нормальным знакомством и общением, так как она была все время страшно занята.
Проснувшись утром, я почувствовал себя немного вялым, но решил, что надо вставать, ведь я и так много пропустил. Воздух был кристально чист, и температура на несколько градусов выше нуля при северном ветре. Для нашей археологической работы такая прекрасная погода – просто подарок. В первый раз за всё это время я смог ясно увидеть, где мы высадились. Наши купольные палатки раскиданы по пустынной равнине, открытой неистовому натиску северо-восточного ветра. Земля здесь плоская, выровненная тысячелетиями ледниковой эрозии. Покрытые снегом вершины дальних холмов сияют под лучами северного солнца. Наш лагерь расположен приблизительно в 100 метрах к югу от Благохранимого дома, который выделяется на фоне окружающего пейзажа зеленым приплюснутым бугром. К востоку от него виден деревянный крест высотой 6 метров, который Дмитрий Кравченко установил в 1982 году, чтобы воздать честь зимовщикам и вместе с тем отметить место ориентиром, который можно легко заметить с моря. Почва здесь глинистая, с примесью мелкого гравия. Вокруг меня валяется множество крупных и мелких камней. Процессы морозного пучения ежегодно оттаивающих грунтов рассортировали камни на поверхности земли. Большие камни образуют переплетенные гирлянды вокруг мелких, лежащих посередине. Многие полностью покрыты лишайниками – желтыми, серыми и ярко-оранжевыми.
Откос, на котором мы стоим, спускается приблизительно на 4 метра вниз, к каменистой полосе прибоя шириною около 150 метров. Мы видим перед собой длинные ряды волнообразных гребней, сбегающих всё ниже и ниже. В море, параллельно береговой линии, лежит полоса ледяных полей шириной около 200 метров. Льдины плывут с севера и застревают на мелководье у берега. В том месте, где лед примыкает к берегу, со стороны моря показался белый медведь и направился к нашему лагерю. Оцепенение, паника и ужас!..
Немногочисленные низкорослые растения, которые встретились нам в полосе прибоя, не смог распознать даже Дирк. То тут, то там желтеют маленькие цветочки камнеломки (
Раскопки на месте Благохранимого дома начались вчера. Вадим Старков и Виктор Державин начали с составления подробного плана раскопа. Ханс Бонке, наш 45-летний инженер-историк, на скорую руку выполнил съемку прилегающей местности. Ханс и Вадим показали мне подъемный материал, который они успели собрать. Внизу, в полосе прибоя, лежали некоторые деревянные и металлические предметы, которые, по-видимому, со временем сползли со склона в результате таяния снега. Вадим принес большой кусок серой ткани, найденный в гальке. Оператор Хенри Хогевауд запечатлел эту находку. Может быть, это часть одежды плотника, который, предположительно, похоронен где-то у подножия откоса? У нас есть несколько дней, чтобы это выяснить. В деревянных фрагментах можно распознать остатки досок и теса, возможно, принадлежавшие сделанному из дуба судну. Но никаких крупных обломков, которые явно были бы частью корабельной обшивки, здесь, на первый взгляд, нет. Карлсен, описывая открытие Благохранимого дома в 1871 году, отмечал, что на берегу находились большие фрагменты корпуса судна. Эти фрагменты оставались на берегу до 1933 года, согласно отчету советского геолога Б. В. Милорадовича [1934] (см. приложение 1). Но где они сейчас? Франс Херес и Мориц Грун писали, что видели обломки еще два года назад во время своего кратковременного визита. Очевидно, что за это время тут были и другие посетители. Вокруг Благохранимого дома остались следы от гусеничной техники, и неподалеку, в расщелине между камней, валяется ржавая банка из-под кока-колы. Следы кострищ и осколки стекла – верный признак того, что это место уже не первый раз служит лагерной стоянкой. А что еще хуже – в нескольких метрах от зимовья появились две глубокие ямы. Кто их вырыл и зачем?
Сам Благохранимый дом выглядел гораздо лучше, и, судя по тому, что мох, покрывающий его руины, был цел и невредим, он оставался в неприкосновенности на протяжении десятилетий. Фотографу Рене Герритсену нужно задокументировать это состояние, пока мы еще не сняли зеленое покрывало. Он залез на вершину сооруженного Кравченко деревянного 6-метрового креста, чтобы обеспечить хороший обзор. В это время Вадим Старков был занят поиском ориентиров, которые указал Кравченко. Согласно его рисункам, где-то рядом с северо-западным углом дома должна находиться главная реперная точка – вкопанный в грунт обрезок стальной трубы. Но найти ее нам не удалось. С помощью небольших деревянных колышков мы разбили местность на 100 квадратов, площадью 25 квадратных метров, ориентированных точно по сторонам света. Каждый из этих квадратов мы, в свою очередь, поделили еще на 25 квадратов со стороной 1 метр. Для каждого предмета должен быть указан номер квадрата, в котором его нашли. Конечно, остается вопрос, находятся ли эти разбросанные по земле предметы на своих первоначальных местах, но, возможно, ответ на него станет ясен на следующем этапе, когда мы изучим схему распределения находок.
Тако Слахтер и Дирк ван Смердейк оказывают первую помощь пострадавшему при пожаре зимовщику с полярной станции «Мыс Желания» на борту приземлившегося вертолета. 26 августа 1993 года. Фото: Рене Герритсен / Фонд имени Оливера ван Норта
Поделиться книгой: