Помоги проекту - поделись книгой:
И что, я должен поступать так, как Александр Первый? Платить деньги пленным, а работать им не велеть?
Это как же так? На шее моего государства станут сидеть пленные, а я им должен платить? Нет уж, жирно будет.
Значит, ставим задачу Кабинету министров. В срочном порядке изыскивать места, куда станем переправлять военнопленных. Понятно, что и лес валить нужно, и дороги строить. Вон, пока китайцы к нам не прибыли, пусть на строительстве железной дороги из Воркуты потрудятся. Значит — охрана, бараки, а также все прочее. Я им, строителям, даже минимальное жалованье готов платить. И работать станут лучше и никто не скажет, что Россия использует рабский труд.
Так, я прикинул как лучше поступить. Румын мы отправим в Крым и в Одессу, Столетов говорил что нудно подремонтировать кое-какие сооружения. На секретные объекты, понятное дело, военнопленных не допустят, а казармы и жилые дома починить, так это, пожалуйста, их там примут с радостью.
Немцев и французов, можно бы отправить на строительство дорог, но там должны помочь Китайцы. Поэтому пусть они как в старые добрые времена, отправляются рубить лес. А лес во время войны используется в огромных количествах. Он нужен и для укреплений, и для прикладов, а у нас ещё и с алюминием до сих пор проблемы, поэтому часть самолётов приходится делать из дерева…
Была ещё одна неприятная во всех смыслах тема, а именно факты излишне жестокого обращения наших солдат с пленными.
Как правило, случалось это в тех дивизиях, где ранее терпели большие потери. Видимо солдаты, потеряв товарищей, становились жестокими сердцем и жаждали отомстить за погибших друзей. Да и странно было бы, если бы подобных случаев не было. Даже Трофим, который немалую часть жизни прослужил при дворце, рвётся на фронт за друга мстить.
Случаев таких было немного, всё же командиры быстро пресекали. А если кто переступал черту, тех судили по всей строгости.
Помню, когда-то давно, уже и не упомню когда, потому что было это в моём времени, был у меня диспут с одним ветераном диванных войн конца двадцатого века. Я тогда возмущался стремительно разлетающимися видео, где были запечатлены пытки мирных жителей и наших солдат, которые устраивали наши противники. К чему это? Зачем предаваться жестокости? И такая злость меня тогда взяла. К тому же казалось, что верхушка страны противника поддерживает подобные действия. По крайней мере не пресекали ничего. Более того, зубоскалили и грозились что будет ещё хуже. Так вот, тот «товарищ», адепт диванных войск, сказал, что русские, скорее всего тоже, творят всякие жестокости, когда командование не видит.
Сначала разозлился на него, всё же он хотел меня уязвить, и похоже, что смог, а потом по другому на его слова посмотрел. «Пока командование не видит…»
Стал даже архивы поднимать и искать информацию про наши карательные отряды и жестокие экзекуции над врагом. А нашёл судебные дела да отчёты о наказаниях для тех солдат, что переступали черту. Были и совсем некрасивые эпизоды… но тех молодчиков сразу к стенке и ставили, без суда и следствия.
Я снова взглянул на отчёт. Несмотря на небольшое количество случаев, что указали в отчёте, уверен, эпизодов таких куда больше. Но главное здесь не это. Порой удивляюсь мудрости и глубине простых русских высказываний, которые слышим с самого детства, но понимаем ближе к зрелости. Рыба гниёт с головы. И главное, это реакция руководства и общая политика которой придерживается руководство.
Да, всех мстителей и карателей мы не отловим. Но главное, это трезвая и взрослая позиция командования, которая стремится зародить в солдатах гуманность несмотря ни на что. Вспоминая нашу историю, и порой наивную честность наших военных, я искренне верю в то, что в России, вне зависимости от политического строя, никогда не будет концентрационных лагерей, целью которых довести людей до смерти. Я искренне верю, что народ у нас не тот.
Глава 6
Такой разный тыл
В который раз убеждаюсь, хоть и готовились мы к предстоящей войне, но не вовремя она началась. Совсем мы к ней не готовы. Пока что на каждый наш ответный удар следует с десяток вражеских. Никак мы не можем перенять инициативу на себя.
В очередной раз на тревожные мысли натолкнула разведка. Они докладывали, что немецко-французское командование готовит наступление, причём по трём направлениям. Нам удалось выяснить, что готовятся наступления на Минск и на Киев, и мы тут же приступили к подготовке тёплой встречи для врагов. Третье же направление пока оставалось загадкой. Какие-то силы у нас есть по всем направлениям, но их будет всё равно недостаточно для того, чтобы дать отпор сконцентрированным войскам противника. А надо бы встретить его во всеоружии.
Фронтовая разведка доносила, что мест сосредоточений врага гораздо больше, чем три. Было понятно, что это отвлекающий манёвр, и что эти части лишь иллюзия активной деятельности, а в реальности нападение, вероятнее всего, будет в самом непредсказуемом месте. И не исключён тот факт, что Минск и Киев, по итогам, тоже станут отвлекающими ударами, информацию о которых нашей разведке просто скормили специально.
Но не будем думать о плохом, будем готовиться. Доверять данным можно, но всегда нужно делать это осторожно и готовиться к любым подвохам со стороны противника, быть готовыми к самым худшим вариантам развития событий. Тем боле противник уже не раз нас удивлял.
Штаб стоял на ушах, стремясь провести аналитику и правильно расставить войска. Они стремились под разным углом проверять уже полученные данные и искать новые. Всё же мы понимали, что наверняка что-то заявлять о планах противника рано, а найти более достоверную информацию — задача не простая. Фраучи не всесилен. Да и на войне ситуация может мгновенно поменяться, с точностью до наоборот.
В моей реальности тоже был такой случай, когда десант на Малую землю готовился по двум направлениям. Причём один из отрядов был отвлекающим, во главе которого был легендарный майор Цезарь Куников. И другой отряд, который должен был нанести основной удар, готовился к атаке. Но так случилось, что основной десантный корпус высадиться не смог, и почти весь погиб. А Куникову и его бойцам пришлось стать основным десантом, который провёл атаку успешно и смог в последствии удержать оборону. Куников хоть и погиб, но был посмертно признан Героем Советского Союза. Вот и мы готовились на все случаи жизни, стараясь подготовить для врага хороший приём.
Тем временем в тылу шла своя жизнь. Но сейчас очень трудно сказать, где фронт, а где тыл. И очень кстати, например, в свежем номере Санкт-Петербургских новостей появилась поэма Константина Симонова, «Сын кавалериста». Я несколько раз даже прочитал название, хотел поправить, только потом вспомнил, что нахожусь в другом мире. Например, начало у стихотворения было чуть иное. Всё же белых в это время не рубали товарищи майоры Деев и Петров. Да и майоров в этом мире не было, поэтому два друга оказались подполковниками, и рубали они шашками не белых, а мятежников шахиншаха. Однако великая фраза сохранилась. Быстро прочитав поэму до нужного момента, вслух зачитал:
Да уж. Всё же история, несмотря на наличие магии и моего грубого вмешательства, старается идти своим путём и повторяется, порой щемя душу.
А ещё на экраны наконец вышел кинофильм «Александр Невский». Он, конечно, имел отличия от того фильма, что я видел в своей реальности. Но всё же рыцари в шлемах, похожих на вёдра, присутствовали. А песня «Вставайте, люди русские», положенная на музыку Прокофьева, стала неофициальным гимном, что то и дело раздавался на улицах и во дворах.
После публикации поэмы Симонова и запуска фильма, количество патриотов-добровольцев, что атаковали военкоматы, значительно увеличилось. Их было даже слишком много. Теперь можно было бы укомплектовать четырёхмиллионную армию только лишь из добровольцев, где только амуницию на всех взять в таких количествах. С оружием, слава богу, проблем теперь нет. Уже пистолеты-пулемёты Судаева выпускает не только Сестрорецкий и Путиловский заводы, но и ещё четыре завода по всей России. Производство ППШ тоже не отставало. Надо выделять дополнительные резервы на производство амуниции. Люди нам нужны, но и голыми их выпускать нельзя.
А недавно мне принесли проект нового автомата, в котором я узнал до боли знакомые очертания. Это был тот самый легендарный автомат Калашникова. Я позволил себе сентиментально улыбнуться. Хорошо хоть скупую мужскую слезу не пустил от нахлынувшего чувства ностальгии. Автором автомата был студент Технологического института Михаил Калашников. В этой реальности будущий талантливый оружейник стал студентом, получил образование, поэтому ничего удивительного, что свой вариант автомата Михаил Тимофеевич создал не в 1947 году, а в 1941-м. Что значит, патриотизм и хорошее образование — лютая смесь!
Что ж, я, пожалуй, немного помогу начинанию молодого конструктора. Даже, может, внесу коррективы в чертёж студента, чтобы ускорить процесс разработки. И дам задание Джугашвили, чтобы тот предоставил в распоряжение Калашникова собственное конструкторское бюро. Это нам совсем не помешает. Пусть работает. Автомат Калашникова нам нужен. Даже если не успеем запустить полноценное производство во время войны, он нам и потом пригодится.
Были, правда, не только воодушевлённые патриотическим порывом люди. Кроме бочки мёда, были и свои ложки дёгтя. Причём по размеру эти ложки были ощутимые. Мезинцев, а также иные службы докладывали, что среди студентов Минского императорского института популярно мнение, что права отдельно взятого человека должны стоять выше, чем существование всего государства, и что русский император этого не понимает и понимать не желает. А жизнь простого человека имеет огромнейшую ценность. Мол, нельзя солдат отдавать и бросать навстречу врагу.
Опять же, подхватили преступную пропаганду, что русские совершенно не считались с малыми соседями и с их чувствами, так что не удивительно, что немцы и французы на нас напали. Может, мы и большая страна по размеру, но инфантильна по сути. Мол, может и правы наши враги, что решили на нас напасть, да поучить уму разуму. Но напрямую это, конечно, не утверждалось. Это уже я понимал, изучив материал и вычленив посыл. Умный человек выводы тоже сделать сможет. Но при этом получалась парадоксальная ситуация, что новоявленные либералы вели вполне полноценную антиправительственную пропаганду, но придраться к ним не получалось. Очень всё было хитро, двояко и непонятно на первый взгляд: намёками, ужимками и хитрыми уловками действовали противники короны.
Более того, большинство студентов этих были детьми довольно высокопоставленных чиновников, которые, к моему удивлению, в основе своей придерживались патриотических убеждений и жертвовали немалые суммы на нужды фронта. А некоторые из них, особенно из офицерских запасников, даже отправились добровольцами в действующую армию. Видимо, эти студенты как-то упустили то, что происходит сейчас в Польше, например. Да и из-под надзора доблестных отцов скрылись, решив пойти наперекор родительской воле. Повезло им, что не придётся увидеть реалии войны, иначе их мнение, как мне кажется, очень быстро изменится.
Мезинцеву довольно быстро удалось разыскать источник либеральных воззрений, причём он и не прятался. Профессор Кузнецов Леонид Павлович, вполне себе русского происхождения, не белорус, не украинец, и не поляк, но от чего-то настроенный против своего же народа. Сам он происходил из семьи простых крестьян Смоленской губернии, что смогли выучить подающего надежды сына. Что и говорить, а у профессора был талант оратора, и о легко задурил молодёжи головы.
Даже нашёлся последователь Кузнецова, журналист Фёдор Лапшин, который антироссийские идеи, в той же саркастической и язвительной манере охотно публиковал. Опять же, буквально там ничего не говорилось. Но умные люди поймут. Даже строчка в конце была, что умный человек прочитает нужный посыл между строк. И благо ещё, что идеи эти не выходили за пределы Минской губернии Но тем не менее, охват получали. А в одном только Минске больше миллиона жителей, и это немало.
И что делать с этим профессором, который в своих лекциях допускает себе лишнего? Опять же, арестовывать его пока не за что. Искать компромат мне не очень хочется, хотя можно и прикопаться, вдруг он уделяет излишнее внимания смазливеньким студентам или студенткам. Но пока что дал задание людям Мезенцева провести с ним беседу, как минимум дать понять — не стоит молодёжи голову засорять своими ложными взглядами. Ну, а если не поймёт, можно будет и не церемониться.
Стоило мне дать задачу Мезинцеву, как спустя два часа поступило иное донесение. Мне объявили, что немцы и французы перешли в наступление. Мне тут же стало не до профессора и не до патриотических песен. Сейчас нужно решать иные задачи.
Глава 7
Прорыв
Сидя в обороне, врага не победить. Старая военная присказка, она же являющаяся главным кредо нашей армии. Да и не только нашей. Надеяться, что враг расшибёт лбы об щиты, и тем самым самоубьётся, надеяться не приходится. Враг обязательно найдёт способ расколоть щит, каким бы крепким он ни был. Либо обойти щитоносца со спины и ударить его по затылку.
Наша линия обороны растянулась вдоль всей польской границы, но всё же она не была единой и монолитной. На таком длинном участке попросту невозможно реализовать достаточно крепкую и непроницаемую защиту. И глупо надеяться, что противник об этих уязвимых местах будет не осведомлён. У врага тоже имеется разведка. Да и потайные тропы никто не отменял, по которым врага могли провести польские доброжелатели. Поэтому противник, как и докладывала ранее разведка, нагло, стремительно и бескомпромиссно нанёс удары по трём направлениям.
Ждали французы с немцами недолго. Враг дожидался, когда размытую осенними дождями землю прихватит первый мороз, чтобы техника смогла проехать, а ударили они 17 ноября.
К счастью, два направления ударов нами были вычислены заранее, что хоть немного, да помогло. Тот клин, который шёл на Киев, попал в хорошо подготовленный котёл, что мы приготовили задолго до наступления. Наша армия отошла на вторую линию обороны, а наступающие танки и вражеская пехота были встречены массированным артиллерийским огнём.
Там подоспели и наши танки, которые добавили снарядов, а для полного счастья противник угодил на минные поля. Вражеское наступление почти сразу захлебнулось, а следом ударила наша штурмовая авиация. Штурмовики, известные в моей истории как ИЛ-2, уничтожали отступающую немецко-французскую группировку сотнями.
На западном направлении, левее Киева, таких жарких баталий не произошло. Враг рвался к Виннице, но, уперевшись в наши укрепрайоны, что были возведены совсем недавно, (видимо, враг не знал об их существовании), был отброшен, а при отступлении вражеские войска угодили аккурат в болото, которое даже зимой не замерзало. Там они и увязали, а мы ещё добавили сверху авиацией и залповым огнём артиллерии.
Но на правом фланге, стоит признать, противник нас переиграл и сделал это весьма изящно. Накануне немецкая сухопутная группировка, с поддержкой с моря, за несколько часов оккупировала Данию.
Рокоссовский совершил ошибку, решив, что состоится вторжение в Швецию через пролив Эресунн. Сам пролив Эресунн — это самый короткий путь в Швецию. А там — и до беззащитной Финляндии рукой подать. В Финляндии наших сухопутных сил почти нет. Поэтому Рокоссовский приказал спешно перебросить резерв в Великое княжество Финляндское, чем и воспользовался противник. Как оказалось, самые большие скопления войск были сконцентрированы на Минском направлении. Как позже докладывала разведка, концентрация войск была такая, что даже если бы мы были во всеоружии, то скорее всего не смогли бы удержать оборону. Плюс, впервые за всю войну, враг использовал тяжёлые танки, против которых мы мало что могли противопоставить. Даже у нас таких танков сейчас не было.
Минус нашей разведки в том, что они не смогли выявить появление у врага новой техники. Хотя глупо их ругать. Требовать от одного Фраучи, чтобы он за один лишь год своего служения смог учесть всё и выявить то, что обычно нарабатывается десятилетиями, как минимум глупо. Я всё прекрасно понимал.
Плюсом ко всему, как назло, в укрепрайонах на Минском направлении практически перед самым наступлением произошла ротация и вместо опытных бойцов на укреплениях оказалась молодёжь. С одной стороны — недоработка и большое упущение, с другой стороны — бойцами ведь тоже надо отдыхать. И даже непонятно, что было бы хуже: молодёжь или уставшие бойцы.
Да, мы ожидали нападения на Минск, но всё-таки думали, что опытные солдаты получат хоть какую-то передышку и успеют отдохнуть и вернуться на свои посты. К тому же, мы не ожидали удара так быстро. Да и такого количественного перевеса тоже никто не ожидал. Ну что говорить. Стоит только лишний раз посетовать. Да, нас переиграли. К тому же, сыграло злую шутку и разделение наших войск. И не факт, что если бы не было этого разделения и ротации, мы смогли бы выстоять.
Надо поставить зарубку. Помимо военной разведки, нам требуется ещё и политическая разведка, чтобы быть в курсе дел других государств. Глядишь, так легко бы и не попались. Хотя, с другой стороны, в Финляндию тоже надо было войска отправить.
Российские газеты, которые внимательно следили за ходом сражений, стали обвинять командование и поносить Рокоссовского, обзывая того бездарным начальником. В итоге, в течение трёх дней вражеские войска смогли пробиться к Минску, и Рокоссовский, осознавая, что несколько наших дивизий могут оказаться в котле и бессмысленно погибнуть, приказал им отступить. В итоге, Минск был оккупирован. При том, что очень быстро. До обидного быстро.
Уличные бои вести смысла не было. Максимум, что войска могли сделать — задержать противника на короткое время и ненадолго затянуть взятие города. За такую цену, нам подобного добра не надо. Без поддержки войск удержать Минск не получилось бы. Смысла не было. Перебрасывать части из Финляндии тоже неверная идея, а лишняя суета и спешка хороша лишь при ловле блох.
В который раз посетовал, что нам необходимо увеличивать количество войск, а не раздёргивать имеющиеся.
Потери врага за это наступление, по подсчётам, составили больше двухсот тысяч человек. Мы потеряли примерно столько же, сколько у нас было потеряно за всё время с начала войны — всего пятьдесят тысяч. Да, враг потерял значительно больше войск, чем мы, но мы потеряли территории и наши города с нашими подданными были оккупированы врагом. И я затрудняюсь сказать, что в этом случае хуже.
Оставалось теперь понять, как быть дальше. Да, вряд ли враг сунется снова по киевскому направлению, но и оставлять тылы нельзя. Было принято решение во что бы то ни стало отбить Минск, но для этого нужно правильно рассредоточить силы. Единственное, что мог сделать Рокоссовский в такой ситуации, это направить армию, вернувшуюся из Румынии во главе с Жуковым, чтобы не пропустить врага вглубь России. Но это решение стояло пока под вопросом и требовало глубокого рассмотрения. Может, Жукова следовало бы и в других направлениях использовать с большим толком. Главное, не торопиться и не совершать ошибок.
Мы смогли-таки, с помощью нескольких ударов, отбросить противника на несколько километров. Но для того, чтобы вести наступление на Минск и отбить город, сил у нас пока не хватало. Необходимо было срочно доводить армию хотя бы до трёх миллионов, и это с учётом перекрытия потерь. А сейчас у нас чуть больше двух миллионов человек наберётся. И это почти впритык. И здесь остаётся либо делать как в 1941 году — бросать необученных людей на противника, либо опять немного подождать. Хотя сколько уже можно ждать? Пока мы только отступаем, лишь изредка огрызаясь.
В который раз огорчаюсь. Да у врага потерь гораздо больше, но территорию пока что сдаём только мы. А удачного момента для контрнаступления всё нет и нет.
Российские газеты, внимательно следившие за обстановкой на фронтах, продолжали обвинять во всех грехах Рокоссовского. Требовали, чтобы император его срочно сместил, а лучше отправил ссылку или казнил. И не объяснишь ведь, что Рокоссовский хоть и сдал город, но сохранил немало жизней солдат. Да и как объяснить, что страдания наших подданных в Минске под пятой врага — это трагедия, но меньшее из зол.
Чтобы отвлечь внимание газет и людей, и дать народу и армии веру в хороший исход и вдохновить на свершения, Рокоссовский с моего разрешения решился на оккупацию Швеции. Я даже заранее связался со шведским послом и принёс извинения, пообещал, что весь ущерб, принесённый Швеции, будет компенсирован. Но пока в Дании стоит немецкий корпус, который представляет особую грозу для русских территорий, мы не можем себе позволить бездействовать. Мы частично оккупируем Швецию, даже не оккупируем, а устроим в ней несколько коридоров и разместим наши части в тех местах, где может высадиться враг.
Кроме того, мы наметили и иной план. Что, если оккупация пройдёт без особых трудностей и потерь, то сразу бросить силы на освобождение Дании.
Понимаю, что по отношению к шведам мы поступаем не очень красиво. Но ни один из жителей Швеции не пострадает, а все затраты и ущерб будут компенсированы. Правда, не сейчас, после войны, и не за наш счёт, а за счёт репараций, которые мы получим от Германии и Франции. Но, тем не менее, от своих слов мы отказываться не собираемся.
Посол Швеции заявил нам протест от лица короля Швеции, а российский посол в Швеции получил ноту протеста. Однако, что примечательно, Швеция не стала не то что разрывать с нами дипломатические отношения, но даже не стала отзывать своего посла для консультации. То есть Швеция отнеслась с пониманием. Да, они недовольны. А кто был бы рад? Но при этом дали нам возможность действовать.
И ещё один плюс мы получили от оккупации Швеции — Германия и Франция лишилась поставок высококачественного железа. Мы заняли порты и не выпускаем шведские корабли. Заодно и немецкие корабли, гружённые железом, захватили и переправили в Петербург. Опять-таки, мы стоимость железа компенсируем Швеции. Даже не будем проверять, оплатили ли немцы или французы это сырье. Стало быть, если шведы и получат двойную прибыль, нам не жалко, крохоборничать мы не будем.
Я, тем временем, давил на Кутепова и Мезинцева, заставляя их ускорить темпы мобилизации. Планом максимум поставил набрать в спешном порядке в армию еще два миллиона человек и увеличить её численность до четырёх миллионов человек. Благо, добровольцев у нас хватает. Около миллиона мы наберём за счёт добровольцев, ещё миллион за счёт мужчин призывного возраста. С оружием у нас проблем нет, с обувью и продовольствием тоже, но есть проблема с обмундированием. Даже с помощью, поступающей от женских монастырей, одежды недостаточно.
Я отдал приказ изымать любое форменное обмундирование, имеющееся в разных министерствах. Например, Министерство путей и сообщения отдаст шинель железнодорожников. Связисты отдадут шинели почтальонов. Надеюсь, что мы сумеем вскоре переодеть всю нашу армию как полагается за месяц-другой, но пока должно быть хоть какое-то единообразие.
А пока мы усиленно готовились к контрнаступлению. Минск оставлять было нельзя. Разумеется, армейская разведка получила задачу связаться с теми, кто готов продолжать борьбу в оккупированном городе. Но пока нам важнее, чтобы люди себя берегли. И пока нам достаточно только разведданных и информации из первых рук. Минск — город крупный. Наверняка немцы и французы разместят там свои штабы. Но и у нас будет место для манёвра. Думаю, что наладить связь труда не составит. А самое главное, нужно начать партизанскую войну на оккупированной немцами белорусской земле, которая соответствует трети территории Беларуси.
В Польше партизанская война уже идёт. Но в Польше партизанские отряды возникают стихийно, практически без нашего надзора и помощи, но в этом они сами виноваты. А вот в Беларусь необходимо направить подготовленных диверсантов, которые будут действовать наверняка.
Ну что ж, бой продолжается.
Глава 8
Минск
Я всегда уважал белорусов, как нацию. Но всё же такой самоотверженности и боевого духа я от них не ожидал. В первую неделю, как город был оставлен армией, не прекращались уличные бои. Не такие масштабные, как если бы дома защищала регулярная армия, но тем не менее. Удивительно, что жители и оружие отыскали, и сумели организоваться.
Очаги сопротивления вспыхивали буквально на каждом шагу, не давая немцам продвинуться вглубь города. Но сила солому ломит. Все-таки, баррикады, созданные из булыжников, бревен и мебели — ерунда против танков, а плохо вооруженные люди не противник для опытных бойцов. Порыв горожан безусловно вызывает уважение и восхищение, но что они могут противопоставить обученным солдатам и военной технике?
Но, опять-таки, уже после подавления сопротивления стали возникать подпольные группы. Удивительно, потому что для создания подполья требуется хотя бы месяца два. Но нет, сопротивление организовалось очень быстро, и продолжало расти как грибы после дождя.
Несмотря на обилие резко возросшего количества подпольных групп в Минске и в части оккупированной Белоруссии, их возросшей активности, информации мне на стол поступало довольно мало. Меня это сначала удивило. Я задал вопрос, почему так? Оказалось, что меня решили поберечь, вернее, мои нервы. Решили, что императору не следует знать слишком много подробностей происходящего в Минске. Плохого, имеется ввиду.
Оказывается, немцы и французы, разъяренные возрастающему сопротивлению, принялись сортировать граждан по их национальному признаку, лояльности к новой власти, а тех, кто не соглашается служить новым хозяевам города, арестовывали и вывозили за пределы городов, и объединяли их в лагеря, которые организовывали на территориях старых тюрем, монастырей и крепостей.
Это что, оккупанты принялись создавать концентрационные лагеря? Они, разумеется, в этом деле не первые. Первыми стали «просвещенные» англичане, обустроившие концлагеря для буров. В моей истории англы и французы учредили концлагеря в Архангельской губернии, и даже за Полярным кругом.
Французы принялись создавать еще и «освободительные отряды», призванные помочь России избавиться от своего тирана — то есть, меня.
Эти отряды формировавшиеся из человеческого мусора, обитавшего на территории Минска и прилегающих территорий, а также из уголовников и людей, содержавшихся в психиатрических лечебницах. Вот они-то и выполняли самую грязную работу — выявляли и истребляли недовольных. Людей хватали на улицах. За малейшее сопротивление жестоко избивали или расстреливали на месте. Иногда людей вешали прямо на улицах. Женщинам приходилось особенно тяжко. Когда читал этот отчёт, у меня аж костяшки на руках побелели. Не скажу, что хорошо знаком с историей оккупации Минска в годы Великой Отечественной войны, но мне кажется, даже в период властвования фашистов, такого не было.
Рокоссовский, видимо, испытывая вину за то, что он сдал Минск, совершил буквально чудо, умудрившийся расставить войска таким образом, чтобы нам хватило солдат и для удержания укреплений, и оставить что-то в резерве. Нужно было собрать достаточно войск, чтобы попробовать контратаковать по Минскому направлению и постараться отбить город.
Минск — слишком важный город, чтобы просто так оставлять его в руках неприятеля.
Войска собирались в концентрированный мощный кулак в том месте, где, как докладывала наша разведка, врагов было меньше всего, где еще нет «закостенелой» линии обороны и где им можно будет нанести как можно больше ущерба. Для решения этого вопроса Рокоссовский вызвал в срочном порядке Жукова, который успел себя зарекомендовать, как прекрасный тактик. К тому же он сам вызвался, проявив большой интерес к этой задаче и пообещав, что постарается отбить город. Почему-то для него это было важным. Ну а мне, как и империи, важен результат. Впрочем, даже если это какие-то амбиции — прекрасно. Любой военачальник просто обязан иметь такие амбиции, потому что не только солдат мечтает стать генералом, но и генерал — маршалом. Ну, исходя из реалий империи, генерал от инфантерии желает получить погоны генерал-фельдмаршала. Жаль, дальше расти уже некуда. Может, есть смысл ввести еще и звание маршала для карьерного роста полководцев? Маршал рода войск, маршал Российской империи? Надо подумать. Главное, чтобы карьерный рост не строился на гибели солдат. Касательно же Георгия Константиновича Жукова в моей истории бродило столько разных сплетен, а кроме этого ещё и научных трудов, то не знаю… Но в Румынии генерал Жуков зарекомендовал себя как толковый командующий, что бережет жизни своих солдат.
— Немедленно освобождаем Минск! Немедленно собирайте все силы, какие только возможно. Бросаем туда. Оставлять такого нельзя! — ревел я в трубку.
Я понимаю, что военачальники знают лучше меня, что нужно делать, и когда делать, но удержаться не мог. Но мои полководцы тоже знали, что император у них вполне вменяемый и понимает, что можно и что нельзя. А главное — они не боялись мне возражать, особенно, если понимали, что правы. Я сам не претендую на сверхзнание, я тоже человек, а стратеги, худо-бедно, военные академии заканчивали, опыт имеют и гораздо умнее меня в военных вопросах.
Рокоссовский терпеливо выслушал, потом сказал:
— Мы уже сделали все возможное. Пока освобождать Минск рано. Чуть-чуть… Силы и средства сосредоточены, остались некоторые детали. Необходимо подвести достаточное количество снарядов для артиллерии, а командование авиадивизий просит еще немного времени, чтобы подтянуть поближе к аэродромам горюче-смазочные материалы. Как только подтянут, так сразу начнётся наступление. Если потребуется, мы город с землёй сравняем, но немцев оттуда выжжем. Но лучше бы поберечь мирных граждан, да и город желательно сохранить. К тому же, не исключено, что нам могут оказать значительную помощь изнутри.
Ага, изнутри. Да к тому времени там уже не останется ни одной группы сопротивления. Буркнув что-то невнятное, вроде «На вашей совести», повесил трубку и приказал связать меня с разведкой.
— В сельской местности возникают партизанские отряды, которые ведут борьбу с врагом. По нашим сведениям, их численность составляет две сотни. но здесь нужно учитывать, что имеются отряды и по тысяче человек, и по десять или пятнадцать. Оружие, специалисты по минно-подрывному делу отправляются в отряды либо по мере готовности, либо по заявкам. В городах — и в самом Минске, и в уездных городках с нами активно сотрудничают подпольщики, их довольно много, даже несмотря на репрессии. На место одного погибшего или арестованного встают двое. Нам удалось наладить воздушный путь, чтобы сбрасывать оружие и боеприпасы. Партизаны все подбирают, а потом умудряются тайно доставить в города. Скажем так — подпольщики сейчас активно накачиваются оружием. Они готовы сражаться. Сейчас для нас проблема — сдержать их инициативу, потому что выступление разрозненных групп ни к чему хорошему не приведет. В самом Минске подполье имеет координатора, а в оккупированной зоне пока нет. Но работа уже ведется. Сейчас партизаны и подполье передают нам информацию о местонахождениях противника, о дислокации их подразделений.
Это уже докладывал мне Фраучи, голос которого звучал так, будто бы он не спал несколько недель. А может он и не спал, кто знает?
— Значит, в Минске имеется руководитель, а в окрестностях нет… — раздумчиво протянул я.
— Именно так. С точки зрения безопасности самого подполья это плохо, потому что слишком многое замкнуто на одну фигуру. Предпочтительнее, чтобы работало несколько групп, не имеющих представления друг о друге, но нам работать с единым координатором действий гораздо проще. А координатор — талантливый организатор. Сейчас он создал систему десяток, по которой рядовые члены группы знают только своего руководителя, но не более того.
— Организатор — это какой-то военный? — спросил я, чтобы хоть как-то отвлечься от всех тех ужасов, которые свалились на меня после прочтения отчётов о происходящем в Минске.
— Нет, доктор наук, профессор Минского императорского университета, — произнёс он. — Некто Кузнецов Леонид Павлович.
— Знакомое имя-отчество, — сказал я, припоминая, где его слышал. — Это не тот ли профессор, который…
Не успел договорить, как Фраучи тут же ответил:
— Да, именно тот. Профессор Кузнецов сгруппировал вокруг себя студентов, поддерживающих его идею о том, что жизнь отдельного человека важнее, нежели судьба государства. К нашему удивлению, — Фраучи недобро хмыкнул, — познакомившись с европейскими ценностями, он быстро изменил мнение о немцах и французах, которые могут нас научить цивилизованности. И теперь уже не считает, что жизнь человека важнее существования государства. А те студенты, что слушали его лекции, теперь расклеивают листовки, режут провода полевых телефонов, разоружают одиночных солдат.
— Ну да, это всё было бы очень смешно, если бы не было так грустно, — пробормотал я.
— Не знаю, как было у них в начале, но сейчас они оказывают ожесточённое сопротивление. Как правило, те отряды врага, что устраивают зачистки и вешают людей на улицах, ищут тех самых бывших либералов. Очень уж они им насолили.
— Хоть какие-то положительные новости есть? — спросил я.
— По Минску пока нет. Усиленно готовим контрнаступление совместно с генштабом. Но это уже не ко мне, а к моему начальству или к главнокомандующему. Сами понимаете, что каждый знает лишь в пределах собственных компетенций. Но, ваше величество, положительные новости всё-таки есть, хотя они из другого места, а не из Польши и Белоруссии.
— Какие? — спросил я, забыв про всякую любезность.
— Кёнигсберга больше нет, — ответил начальник разведки.
Я не сразу понял, о чём сказал мне Фраучи.
— Что значит, нет? — удивился я, пытаясь понять куда мог исчезнуть целый город.
Поделиться книгой: