Сумерки империи. Российское государство и право на рубеже веков

При Александре II к железнодорожному строительству правительство пыталось как можно шире привлечь частный капитал, гарантируя ему выгодные заказы и 5-процентную прибыль. Однако строились дороги медленно и плохо, процветала коррупция в высших эшелонах власти. Поэтому с подачи Бунге правительство начинает само строить новые железные дороги и выкупать старые в казну.

При идеологической и организационной поддержке Н. Х. Бунге были подготовлены и приняты законодательные акты, направленные на защиту трудовых прав подданных: Закон от 1 июня 1882 года «О малолетних, работающих на заводах, фабриках и мануфактурах»[48], Закон от 3 июня 1885 года «О воспрещении ночной работы несовершеннолетним и женщинам на фабриках, заводах и мануфактурах»[49], Правила от 3 июня 1886 года «О надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих, и об увеличении числа чинов фабричной инспекции»[50]. Так было положено начало фабричному (трудовому) законодательству в России, которое, кстати сказать, было поддержано Д. А. Толстым, видевшим в нем «охранительное содержание».

Закон от 1 июня 1882 года устанавливал запрет на работу детей до 12 лет, детям 12–15 лет ограничивал время работы восемью часами в день (притом не более четырех часов без перерыва) и запрещал ночную (от девяти часов вечера до пяти часов утра) и воскресную работу, а также применение детского труда во вредных производствах.

Владельцы предприятий должны были «предоставлять возможность» детям, не имевшим свидетельства об окончании по меньшей мере одноклассного народного училища или приравниваемого к нему учебного заведения, посещать школы не менее трех часов в день или 18 часов неделю.

По закону от 3 июня 1885 года запрещалась ночная работа (от девяти часов вечера до пяти часов утра) подростков до 17 лет и женщин на хлопчатобумажных, полотняных и шерстяных фабриках. Он вступил в силу с 1 октября 1885 года. Министр финансов мог распространять действие закона и на другие отрасли, но это было сделано еще только для вредных работ в фарфоровом и спичечном производствах.

Правила от 3 июня 1886 года были посвящены надзору за соблюдением фабричного (трудового) законодательства и представляли собой систематизированный законодательный акт. По выражению С. Ю. Головиной, в этой сфере они были «первым нормативным актом, содержащим зачатки кодифицированного источника»[51]. Документ состоял из двух частей: общие правила найма, распространяющиеся на всю Российскую империю, и «особые правила о надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих». Правила комплексно решали «вопросы найма и увольнения работников, документального оформления трудовых отношений (посредством выдачи расчетной книжки), оплаты труда (включая периодичность выплаты заработной платы не реже одного раза в месяц), дисциплины труда (в частности, применения штрафных санкций за нарушение правил внутреннего распорядка, самовольное оставление работы), государственного контроля над соблюдением установленных правил»[52].

Первоначально либерализация фабричного законодательства не вызывала возражений со стороны промышленников. Однако уже при обсуждении Правил от 3 июня 1886 года и учреждении фабричной инспекции обнаружилось недовольство и сопротивление промышленников новым законодательным актам и особенно действиям инспекций. В результате правительство все чаще шло на попятную, ухудшая условия труда детей, женщин, да и всех рабочих. В названные акты периодически вносились поправки, ухудшающие правовую защиту работников. Рабочие отвечали усилением стачечного движения.

Несмотря на впечатляющие темпы роста, Российская империя все еще оставалась слаборазвитой страной. Однако второй этап развития экономики, связанный с именем следующего министра финансов С. Ю. Витте, перевел страну уже в когорту развитых стран. Но об этом мы расскажем в следующих главах.

Глава 6. Внешняя политика и строительство армии

Как мы отмечали, Александр Александрович, поучаствовав в боевых действиях, войну сильно не любил. Поэтому во внешней политике император руководствовался принципом поддержания мира со всеми государствами, а инструментом такой политики считал создание сильной российской армии и флота: «Отечеству нашему, несомненно, нужна армия сильная и благоустроенная, стоящая на высоте современного развития военного дела, но не для агрессивных целей, а единственно для ограждения целости и государственной чести России. Охраняя неоценимые блага мира… вооруженные силы ее должны развиваться и совершенствоваться наравне с другими отраслями государственной жизни, не выходя из пределов тех средств, кои доставляются им увеличивающимся народонаселением и улучшающимися экономическими условиями»[53], — заявил он на заседании Государственного совета. Император стремился показать вовремя свою силу, чтобы отбить охоту у других испытывать ее.

Вместо ушедшего в отставку графа Д. А. Милютина 22 мая 1881 года военным министром был назначен бывший начальник штаба Рущукского отряда генерал-адъютант П. С. Ванновский, с которым Александр III воевал в русско-турецкую войну. Преобразования в русской армии предусматривали: повышение боевой готовности путем увеличения количества боеспособных воинских частей; сокращение срока военной службы с шести до пяти лет, что позволяло увеличить численность обученного военному делу мужского населения страны; модернизацию военного и технического арсенала; усиление пограничных округов и крепостей вдоль западных границ России; улучшение профессиональной подготовки офицерского корпуса[54]. Значительно улучшилось материальное положение офицерского состава, были увеличены оклады жалования, введены разного рода льготы. Внедрялся офицерский кодекс нравственных и житейских правил.

Конечно, основным вопросом реализации этой программы стало финансирование реформ. Нагнетая обстановку, П. С. Ванновский в 1887 году писал: «Европа переживает ныне тревожное время, все главнейшие государства увеличивают свои военные средства… нигде также не останавливаются перед расходами, как бы велики они ни были… во всех государствах эти бюджеты были усилены чрезвычайными кредитами, отпущенными главным образом на пополнение военно-материальной части и на крепостные работы»[55]. Военному министру оппонировал на заседаниях Госсовета глава финансового ведомства И. А. Вышнеградский, который из года в год не уставал повторять, что финансовая будущность России всецело зависит от торжества мирной политики Александра III[56]. Так или иначе, баланс между нуждами армии и флота и созданием условий для быстрого экономического роста страны путем ужесточения финансово-бюджетной деятельности усилиями Госсовета и трех министерств — иностранных дел, военного и финансов — был найден.

Из армейского быта исчезли муштра и помпезность. Военная форма изменилась кардинально. Армия стала неузнаваемой. По сравнению с былым блеском она стала серой, сермяжной. Вместо прежних ранцев солдаты носили вещмешки через плечо, сильно напоминавшие нищенские котомки. Резко сокращены были столь любимые прежними монархами регулярные парады.

Вместо них для поднятия уровня боевой подготовки армии Александр III регулярно устраивал большие маневры в местностях предполагаемых военных действий, проходившие в условиях, приближенных к реальным. Вооружение российской армии стало более современным и эффективным. Численность армии к концу царствования Александра III достигала почти миллиона человек, что составляло менее 1 % от населения страны[57].

Большие планы Александр III связывал с отечественным военно-морским флотом. Учитывая уроки русско-турецкой войны, он воссоздал в 1886–1889 годы Черноморский флот. Как тогда говорили, император одел флот в броню, начав строить эскадренные броненосцы и бронепалубные крейсера, предназначенные для дальних океанских походов. Водоизмещение флота к концу царствования Александра III достигало 300 тысяч тонн, что вывело русский флот на третье место в мире после Англии и Франции[58].

По убеждению Александра III, потраченные на эти цели средства полностью возмещались миром, в котором жила Россия. Сильная Россия могла спокойно смотреть на бряцающих оружием соседей, ее боялись и уважали.

Сам Александр Александрович олицетворял своей могучей персоной силу и уверенность в себе государства российского. Говорят, иногда в качестве доказательства этой силы он в процессе общения с иностранными дипломатами любил свернуть вилку в узел, говоря: «Вот что я с ними сделаю». «…Навсегда останется удивительным, каким образом в краткое тринадцатилетнее царствование императора Александра III Россия поднялась на высоту такой внутренней крепости и такого возможного внешнего положения», — писал философ В. В. Розанов[59].

Конечно, международные кризисы возникали регулярно, но каждый раз Александру III удавалось их разрешить, не прибегая к военным действиям и не проливая русской крови, причем именно ему, а не российской дипломатии.

Исполнителем внешнеполитических замыслов Александра III, а по сути дела его письмоводителем по внешнеполитическим делам, был министр иностранных дел Н. К. Гире, не игравший решающей роли, как его предшественник А. М. Горчаков.

Александр Александрович «умел внушить за границей уверенность, с одной стороны, в том, что он не поступил несправедливо по отношению к кому бы то ни было, не пожелает никаких захватов; все были покойны, что он не затеет никакой авантюры. Его царствование не нуждалось в лаврах; у него не было самолюбия правителей, желающих побед посредством горя своих подданных, для того чтобы украсить страницы своего царствования. Но об императоре Александре III все знали, что, не желая никаких завоеваний, приобретений, никаких военных лавров, император никогда, ни в каком случае не поступится честью и достоинством вверенной ему Богом России»[60].

Единственным боестолкновением во времена Александра III стал разгром небольшого отряда афганских войск, подзуженных английскими советниками. Разрастание конфликта с Великобританией, опасавшейся появления российских войск на границе с их колонией Афганистаном, было предотвращено установлением границы между этой страной и Россией.

Балканский кризис, вызванный беспочвенными претензиями Болгарии на объединение под ее началом балканских стран, грозил началом новой войны с Османской империей. Император отозвал всех российских офицеров из Болгарии, предложив последней решать самостоятельно свои проблемы. Конфликт с турками был исчерпан.

В июне 1881 года Россия, Австро-Венгрия и Германия подписали договор, предусматривавший благожелательный нейтралитет каждой стороны в случае, если одна из них окажется в состоянии войны с четвертым государством. Он не предусматривал совместных военных действий, фактически был договором о ненападении. Однако в 1882 году Германия, Италия и Австро-Венгрия заключили Тройственный союз, который предусматривал оказание помощи друг другу в случае войны с Россией или Францией.

В ответ Александр III начал в конце 1880-х годов сближение с Францией, несмотря на антагонистические противоречия между республиканской Францией и самодержавной Россией. В 1887 году Россия получила несколько крупных кредитов от правительства Франции. Между странами были подписани тайный договор 1891 года и секретная военная конвенция 1892 года, носившая чисто оборонительный характер и не предполагавшая никаких территориальных приобретений за чей-либо счет. По его условиям Россия обязывалась поддержать Францию войсками, в случае если на нее нападет Германия или Италия при поддержке Германии. В свою очередь, Франция должна была оказать подобную помощь России, если бы на нее напала Германия или Австро-Венгрия при поддержке Германии. Все это помогло восстановить равновесие в Европе, утвердить на долгий период мир и согласие и положило начало созданию нового военно-политического союза в Европе — Антанты.

На востоке усиливалась Япония. В 1891 году началось строительство Транссибирской магистрали от Челябинска до Владивостока общей протяженностью около 7000 км. Значение магистрали было не только экономическим, но и военно-стратегическим.

Глава 7. Кончина Александра Александровича Романова

В октябре 1888 года произошло крушение императорского поезда. В несколько секунд десять вагонов, включая царский, слетели с тележек, на которых держались колеса. Все в царской столовой, где находилась основная часть императорской семьи, встало вверх дном. На поднявшегося из-за стола императора рухнула крыша, и он успел удержать ее на своих плечах несколько секунд, после чего свалился под обломками. Стены вагона сплюснулись, раскидав всех завтракавших. Никто из императорской семьи сильно не пострадал.

В свите государя все получили ушибы, но легкие. При этом погибли четыре официанта, находившиеся в столовой, за перегородкой. По данным следствия, погибли 19 человек, ранены 14[61].

Следствие по делу о крушении императорского поезда велось специальной комиссией во главе с выдающимся юристом А. Ф. Кони.

В докладе Александру III он отметил: «Если характеризовать все происшествие одним словом, независимо от его исторического и нравственного значения, то можно сказать, что оно представляет сплошное неисполнение всеми своего долга. Из железнодорожных служащих, в сущности, исполнили свой долг только Витте и Васильев»[62]. Александр III, прощаясь, поблагодарил Анатолия Фёдоровича за его работу и интересный доклад и пожелал успеха в завершении трудного дела. При этом, признает Кони, «он, конечно, бессознательно пожал мне своей железной рукой руку так сильно, что, когда я вышел из кабинета, пальцы у меня были совсем белые»[63].

По решению комиссии Госсовета высшим чиновникам, обвиненным в халатности, приведшей к катастрофе, были вынесены выговоры даже без занесения в формуляр. Как признавался Кони, он был «возмущен до боли», а министр юстиции Н. А. Манасеин «подавлен и сконфужен». Показательно наказывать так называемых стрелочников император запретил.

Причиной катастрофы стала слишком большая скорость тяжелого поезда.

Как всякий русский, Александр Александрович любил быструю езду. Перегруженный состав вышиб рельсы из деревянных шпал, а ведь об этой опасности предупреждал управляющий Юго-Западной железной дорогой С. Ю. Витте, о котором тут же после катастрофы вспомнил государь.

Катастрофа не прошла для Александра Александровича бесследно. Вскоре после этого происшествия император стал жаловаться на боли в пояснице и правом бедре[64]. Болезнь неуклонно развивалась. Государь все чаще чувствовал себя нездоровым. Диагноз болезни, приведшей к кончине, поставленный на следующий день после смерти, — хронический нефрит с последовательным поражением сердца и сосудов, гемморагический инфаркт в левом легком с последовательным воспалением[65]. Один из подписантов впоследствии высказался о неточности диагноза. Вместе с тем мы знаем о коллегиальности не только посмертного диагноза, но и наблюдения за угасающим Александром Александровичем в Ливадии. О прибытии врачей писал и Николай Александрович Романов в своих дневниках 3 октября 1894 года: «Понедельник. Сегодня подъехало еще двое эскулапов, Грубе и Захарьин; так что всего их теперь набралось в Ливадии пятеро: те двое, Лейден, Вельяминов и Попов»[66].

20 октября 1894 года Александр Александрович Романов умер в Ливадии в Крыму в возрасте 49 лет. Похоронен 7 ноября в Петропавловском соборе Петропавловской крепости г. Санкт-Петербурга.

Глава 8. Константин Петрович Победоносцев

1. Общие замечания

Сразу после кончины Константина Петровича Победоносцева, можно сказать, над его разверстой могилой началась неприличная в таких обстоятельствах дискуссия о его роли в истории России последней трети XIX века. Свой вариант ответа на сакраментальный вопрос «кто такой Победоносцев?» отстаивали два непримиримых лагеря. С одной стороны — государственники, или патриоты, как они сами себя называли, а оппоненты именовали их реакционерами, ретроградами и мракобесами. С другой — западники, или либералы, которых оппоненты называли радикалами и жидовствующей интеллигенцией.

Уникальную подборку статей и заметок в российской и зарубежной прессе по случаю кончины Константина Петровича, причем как со стороны его обожателей, так и хулителей, представил И. В. Преображенский[67], бывший сотрудник канцелярии Святейшего синода, много лет служивший под началом Победоносцева.

Единственное, в чем сходились оппоненты, так это в признании его огромного влияния на социально-политические процессы в империи времен Александра III, выдающихся умственных способностей и высоких нравственных качеств.

Константин Петрович отличался повышенной эмпатией к зачастую совершенно незнакомым ему людям, попавшим в тяжелую жизненную ситуацию, оказывал им моральную и нередко материальную поддержку. Большей частью он посылал деньги, не указывая, от кого они исходят, скрываясь под именем неизвестного.

В остальном одни видели в нем ангела-спасителя России, другие — ее злого гения. Первые называли Победоносцева выдающимся церковно-государственным деятелем, при котором страна жила в покое и благоденствии, а подданные «совершали тихое и безмолвное житие в возможном благочестии и чистоте». Вторые видели в нем инквизитора и палача России, душителя свободы, ненавидящего все живое, и полагали, что именно его реакционная политика, отвращение к какой бы то ни было, хотя бы малейшей перемене привели страну к поражению в русско-японской войне и революции 1905–1907 годов.

Победоносцев вышел из религиозной среды: несколько поколений его предков были священнослужителями, дед был священником Храма Святого Великомученика Георгия в Москве. Отец его, Пётр Васильевич, был профессором словесности Московского университета, а мать, Елена Михайловна Левашова, из дворян[68]. С раннего детства его окружала атмосфера церковности, которая глубоко и крепко проникла в его душу, направив на путь служения тому сословию, из которого он вышел.

По происхождению Константин Победоносцев не принадлежал к высшим классам империи. Его фантастический карьерный рост был всецело результатом его интеллекта, неустанного труда и человеческой порядочности. Тем не менее при всех выдающихся способностях Победоносцева в значительной мере его карьера все же объяснялась наставничеством, переросшим в дружбу с наследником престола Александром Александровичем, ставшим 1 марта 1881 года российским императором.

Эти обстоятельства позволяют проводить некоторые параллели между Победоносцевым и Сперанским. Оба происходили из среды священнослужителей, оба вырвались «из грязи в князи» благодаря не только своим способностям, но и царскому покровительству. Оба оказали сильнейшее влияние на историческое развитие России. Наконец, оба отметились на правоведческом поприще. Но это чисто внешние совпадения. Сущностно это были, скорее, антиподы.

Хотя Сперанский со временем переквалифицировался из прогрессистов в охранители, вся его деятельность была направлена на развитие, в том числе права и законодательства, а не на движение вспять. Вопреки утверждениям многочисленных источников, полагаем, что Победоносцев никогда не придерживался либеральных взглядов, якобы изложенных им в анонимном памфлете на министра юстиции Панина, опубликованном Герценом в «Голосах из России» в 1859 году. Скорее всего, он его не писал[69]. Если в мировоззрении Победоносцева и были элементы либерализма, все они были подчинены особым приоритетам и ценностям Константина Петровича. Его ценностные установки сформировались в довольно раннем возрасте под влиянием патриархальной тишины старой Москвы и уюта окружающих порядков, сословных традиций семейного быта, религиозности в сочетании с глубоким патриотизмом. Он до конца жизни проявлял непоколебимую стойкость во взглядах и убеждениях, верность идеалам и искреннее, нелицемерное служение им.

2. Детство, юность, зрелость

Константин Петрович Победоносцев родился 21 мая 1827 года[70] в Москве, был одиннадцатым ребенком в семье. Семья была очень религиозная и, если можно так сказать, необычайно дисциплинированная. Руководителем семейной жизни была мама Елена Михайловна, с помощью слова божьего она ставила детей на путь истинный.

У Константина было десять братьев и сестер с обширным потомством, ко всем он относился тепло и любовно, при этом никогда не пускал в ход, подобно многим другим сановникам, своего влияния и связей в интересах их жизненных благ и карьеры. Сам он был женат на Екатерине Александровне Энгельгардт (1848–1932), дальней родственнице князя Потёмкина. Своих детей у них не было, но была приемная дочь Марфа (1897–1964).

В 1841 году Победоносцев поступил в созданное по инициативе М. М. Сперанского в 1835 году (год вступления в силу Свода законов Российской империи) Императорское училище правоведения, учился вместе с Д. Н. Набоковым, впоследствии константиновцем и министром юстиции, и И. С. Аксаковым, будущим знатным славянофилом. Обучение в училище правоведения приравнивалось к университетскому, но на деле, конечно, было выше, и его скорее можно сравнить с качеством обучения в Царскосельском лицее. Гражданское право Победоносцеву читал Александр Иванович Кранихфельд[71].

Поступление в аристократическое по составу учебное заведение было большим успехом для внука приходского священника и сына выслужившего дворянство университетского преподавателя, значительным шагом вверх по социальной лестнице. Не обошлось без связей его отца в среде московских вельмож. Наработанные в училище связи с будущими сильными мира сего сыграли немаловажную роль в его дальнейшей карьере.

Окончив училище в 1846 году, Константин Петрович возвратился в Москву, где начал юридическую деятельность (карьеру) в Московском департаменте Правительствующего Сената. От помощника секретаря он дослужился до обер-секретаря. Трудолюбие и аккуратность плюс доскональное знание законодательства принесли ему уважение чиновников и авторитет среди московской знати того времени. Параллельно со служебной деятельностью он продолжал заниматься русским гражданским правом, сравнивал отечественные источники с зарубежными, анализировал судебную практику и со временем стал известен как один из лучших знатоков этого предмета в России.

Закономерно, что в 1859 году его пригласили в Московский университет читать лекции по гражданскому праву и гражданскому процессу. Надо сказать, что Победоносцев заменил популярного в университете профессора В. Н. Никольского, уехавшего за границу в командировку. Этот факт, вероятно, был дополнительным стимулом для подготовки Константина Петровича к занятиям.

Победоносцев долгое время совмещал государеву службу и преподавательскую деятельность в Московском университете.

В это время он написал большое количество статей по гражданскому праву, судоустройству и судопроизводству. Самая известная его статья того времени — «О реформах гражданского судопроизводства», опубликованная в двух номерах «Русского вестника» за 1859 год. Статья имела большой резонанс среди тех, кто понимал катастрофическое положение суда и судопроизводства в империи. Это даже скорее не статья, а вполне себе программный документ. В ней он писал, что жизнь человека получает смысл не от материальной силы и благосостояния, а от идеи, которая ее одушевляет. В статье также указывалось на важность отделения судебной и административной частей, необходимость адвокатуры, устного процесса и т. п. Однако ни о гласности судопроизводства, ни о мировых судах и суде присяжных в этой работе ничего не говорилось, поскольку Константин Петрович изначально был против этих нововведений. Цель судебной реформы Победоносцев видел не в наделении правами, а в укреплении уже существующих прав. Он говорил о законе как о возможности, тогда как либералы принимали закон за осуществление права.

3. Государева служба

Вести о высокопрофессиональном руководителе Московского департамента Сената, преподающем в университете, дошли до императорского двора, и в 1861 году Победоносцева пригласили для обучения цесаревича Николая и великого князя Александра. Одновременно Константин Петрович стал работать в составе группы ученых-юристов, вошедших в комиссию Госсовета для подготовки проектов судебных уставов.

Под руководством Госсекретаря В. П. Буткова и его помощника С. И. Зарудного Константин Петрович активно участвовал в разработке судебной реформы.

С Сергеем Ивановичем[72] сразу же сложились хорошие деловые отношения: они вместе отстаивали целый ряд вопросов при подготовке судебных уставов, например о сроках, компетенции председателя суда, о присяжных[73].

Однако было бы ошибкой полагать, что в то время Победоносцев полностью разделял идеи либеральных реформаторов. В 1865 году он опубликовал статьи, посвященные судебной реформе, в газете «Московские новости», где выступил против «основания реформы на отвлеченных началах, но за тщательную проработку деталей с учетом местных условий».

Когда реформа стала противоречить его представлениям о ней, Победоносцев перешел в открытую оппозицию к преобразованиям, а затем стал их решительным противником. В 1884 году он писал: «Своих мыслей я об уставах не изменил, и когда сидел в комиссии, протестовал против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, не свойственных России. И наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей… Когда вышли судебные уставы, я писал для „Московских новостей“ критику их, в коей содержались те же мысли в существе, за которые сейчас ухватились „Московские ведомости“, но в то время редакция не решилась напечатать и выпустила у меня самые существенные мысли»[74]. Так что отрицательное отношение Константина Петровича к системным судебным преобразованиям вообще и к гласности судопроизводства и суду присяжных в частности было у него с самого начала.

Константин Петрович разрывался между Санкт-Петербургом, Москвой и дорогой. При этом в обоих городах у него было несколько постоянных обязанностей: в столице — обучение цесаревича и великого князя и «преобразование судебной части», в Москве — департамент и университет. Силы не безграничны, тем более дорога между Петербургом и Москвой здоровья не добавляет.

В 1863 году Константин Петрович стал обер-прокурором Московского департамента Правительствующего Сената. С тяжелым сердцем он ушел из университета, получив там хороший педагогический опыт и подготовив курс лекций, на основе которых впоследствии издал знаменитый учебник — о нем мы скажем чуть ниже.

20 ноября 1864 года Александр II утвердил судебные уставы, в подготовке которых Победоносцев принимал непосредственное участие, будучи их неравнодушным критиком. Однако для самого Победоносцева следующий 1865 год был куда более определяющим. В этом году скончался цесаревич Николай. Цесаревичем становится Александр Александрович Романов. Это событие меняет жизнь Константина Петровича: он становится сначала преподавателем государства и права, а впоследствии — основным наставником Александра. Его обучение, скорее всего, несло оттенок заметной оппозиции официальному реформаторскому курсу и правительственному либерализму. С учетом возраста Александра и скоропостижности смерти Николая обучение шло по напряженному графику.

Общение, переросшее в наставничество, продолжалось и после восхождения на престол Александра III. В. А. Томсинов указывает на то, что «свои лекции наследнику престола Константин Петрович читал до конца 1860-х годов, однако и после этого он оставался его учителем. В письмах к Александру Александровичу Победоносцев регулярно рекомендовал ему для прочтения ту или иную книгу. Причем выбор литературы для цесаревича, а затем русского императора был неслучайным»[75]. Важно и то, что Константин Петрович давал уроки супруге цесаревича Марии Фёдоровне и его младшему брату Владимиру Александровичу.

В 1868 году Победоносцев стал сенатором, работал в Гражданском кассационном департаменте. Победоносцев все откровеннее выказывал критическое отношение к реформам Александра II и даже к его образу жизни[76]. Взгляды Константина Петровича находят отклик у цесаревича и его матери-императрицы Марии Александровны, особенно в свете связи Александра II с княжной Е. М. Долгоруковой.

В 1872 году по просьбе цесаревича Победоносцев назначен членом Государственного совета, где обсуждаются проекты законов и заслушиваются доклады министров. Константин Петрович, будучи известным законоведом и опытным чиновником, активно выступал по разным вопросам, в том числе с критических позиций, весьма близких к славянофилам. Ему все сходило с рук. Он критиковал суд присяжных, Госсовет, близких к императору лиц.

До 1880 года деятельность Константина Петровича сопровождалась значительным количеством правовых публикаций, среди которых следует выделить его замечательный труд — трехтомное издание «Курс гражданского права» (1868–1880). В то время в империи был доступен «Учебник русского гражданского права» Д. И. Мейера, но «Курс» Победоносцева был, во-первых, подготовлен с учетом не только Свода законов, но и крестьянской и судебной реформ, во-вторых, давал сравнительный анализ римского права, германского и французского законодательства с русским правом и, в-третьих, учитывал практику применения и предлагал примеры, в том числе судебной практики.

Первый том был опубликован в 1868 году, второй — в 1871-м, третий — в 1880-м. Законодательство о судебной реформе вступило в силу: заработали суды, адвокатура, нотариат. Шла перестройка юридического образования, «Курс» оказался очень востребованной книгой. Г. Ф. Шершеневич указывает, что «„Курс“ г. Победоносцева стал необходимым руководством для каждого юриста, имеющего отношение к гражданским делам, стал принадлежностью самой скромной юридической библиотеки. Влияние его обнаруживалось не только на судьях и адвокатах, но и на практике высшей судебной инстанции. Во многих решениях гражданского кассационного департамента, преимущественно 70-х годов, можно заметить отражение взглядов г. Победоносцева, нередко излагаемых его собственными словами»[77].

Анализируя работу, многие рецензенты указывали на недостатки, которые связаны с его мировоззрением. «Ценности его догматических заключений в области семейного права, — пишет Шершеневич, — мешает в значительной степени то обстоятельство, что в его лице, как выразился г. Спасович, „вмещаются две персоны: он прежде всего историк-юрист, одаренный верным чутьем при оценке явлений прошедшего, но он порою бывает и богослов“. Теологическая точка зрения нередко сталкивается с юридической, и отсюда получается непоследовательность»[78].

«Курс» продолжает быть популярным и в наше время, несмотря на произошедшие потрясения в государстве и обществе. Он наряду с учебниками Мейера и Шершеневича и сейчас остается наиболее востребованным материалом для изучения гражданского и семейного права. Возможно, среди прочего это связано с большим интересом правоведов к работам дореволюционных юристов, которые были недоступны во времена СССР. Этот интерес возник еще в конце 1980-х годов и сохраняется в наши дни.

4. Обер-прокурор Святейшего синода

В апреле 1880 года неожиданно для многих Александр II назначает Константина Петровича обер-прокурором Святейшего правительствующего синода вместо графа Дмитрия Толстого. Более того, в октябре 1880 года он становится и членом Кабинета министров, и это при том что отношение императора к Константину Петровичу было достаточно прохладным. Это назначение Александр II подписал, идя навстречу своей семье.

Во главе Святейшего синода Победоносцев произвел окончательное слияние церкви и государства, более того, за счет своего могущества замкнул на себе огромную часть государственных полномочий. Существенно увеличилось число епархий, монастырей и храмов. Были открыты новые епархии: Екатеринбургская, Владикавказская, Финляндская и Забайкальская. Значительно улучшилось положение духовенства военного ведомства. Открыты были четыре новые духовные семинарии: Оренбургская, Якутская, Красноярская и Кутаисская[79].

И при жизни, и после смерти Победоносцева мнения по поводу его деятельности сильно различались. Одни считали, что он пробудил церковные силы, поднял церковную жизнь, и при нем она достигла значительной степени развития, а в некоторых своих сторонах и процветания. Другие, в том числе священнослужители, наоборот, считали, что церковь за время его обер-прокурорства была вся зашита в чиновничий виц-мундир для того, чтобы чрез чистое Христово учение проводить в народ реакционные политические взгляды.

Обновленные К. П. Победоносцевым церковно-приходские школы были призваны обеспечить усвоение учениками начал веры и нравственности, верности царю и отечеству, а также получение «первоначальных полезных знаний»[80]. Церковно-приходские школы существовали и раньше, но в 1870-х годах министерство народного просвещения Российской империи фактически подчинило церковные школы своему административному управлению. Тогда же многие церковные училища перешли в ведение земств. Теперь они назывались начальными народными училищами, но цели перед ними ставились, в общем-то, те же самые.

Наряду с правоведческими трудами Константин Петрович издал немало работ на религиозные темы. Самой выдающейся из них считается «Новый Завет Господа нашего Ииcyca Христа в новом русском переводе К. П. Победоносцева. Опыт к усовершенствованию перевода на русский язык священных книг Нового Завета»[81], в котором он проявил себя не только как богослов, но и как тонкий стилист и художник слова.

В консервативной религиозной среде он считался истинным христианином, непримиримым борцом за чистоту православной веры и с ее хулителями. В этой борьбе он не побоялся отлучить от церкви самого Льва Толстого[82]. В области религии он последовательно выступал против принципов свободы совести, отделения церкви от государства. Впоследствии в начале 1900-х годов Победоносцев решительно воспротивился реформе церковного управления, в том числе восстановлению патриаршества, созыву Поместного собора, расширению веротерпимости и т. п.

Вместе с тем часть православных считала его чуть ли не атеистом, человеком, ни во что не верящим, для которого нет ничего святого и возвышенного. По их мнению, никто более Победоносцева не содействовал падению веры в Бога, никто не принизил так религиозности русского народа, никто так не способствовал бегству всех свободных умов в материализм и атеизм. Энтузиазм, с которым «православные» разоряли церкви во время революции, в общем-то, подтверждает этот тезис.

Константин Петрович достаточно быстро вошел в новую должность. Отношения с императорской семьей были весьма доверительными, за исключением отношений с Николаем Александровичем, который его всегда опасался.

Как ни удивительно это звучит, но роль наставника для многих членов императорской семьи по многим вопросам, особенно религиозным и государственным, играл именно Победоносцев.

И конечно же, закономерно, что после гибели Александра II Манифест о восхождении на престол было поручено составить именно Константину Петровичу. Он справился. Манифест «О незыблемости самодержавия» Победоносцев подготовил один, без всяких согласований, более того, убедил Александра III не показывать никому, включая министров, до его провозглашения. О содержании Манифеста мы рассказали в главе второй настоящей работы.

К сказанному следует добавить, что в автобиографии, представленной Николаю II, сам Победоносцев пишет о Манифесте и Александре: «Положение его было ужасное — он не знал, как поступить и что делать, чтобы из него выйти. Я видел, до чего разгорались страсти, и прямо боялся за его безопасность — нечего и говорить, как боялся за судьбы России. И правда, чтобы выйти из этого положения, я убедил его сделать решительный шаг — издать Манифест 29 апреля 1881 года. Всем было более или менее известно мое в этом деле участие»[83]. Однако «…кучка людей, державших власть в руках, спешила тем более в первые же дни после катастрофы достичь своей цели. Молодой государь, захваченный врасплох страшным событием, казалось им, не мог воспротивиться — никто из них не знал его, и все они надеялись захватить его в свои руки и управлять им»[84]. Видимо, чтобы не было никому обидно, Константин Петрович решил взять бремя манипулирования императором на себя.

С восшествием на престол Александра III энергия Константина Петровича обрела новые формы и возможности. Близость к царю сделала его одним из самых могущественных людей России. При этом он никогда не использовал свое влияние на монарха для собственного обогащения и обретения высоких должностей. «Победоносцев — центральная фигура в правящих кругах эпохи контрреформ. Его личность — властная, боевая, воинствующая — представляла собой тот узел, в который сходились все нити государственной политики в царствование Александра III. На посту обер-прокурора Синода он хотел и сумел стать фактически главою правительства, твердо и цепко сжимающим в своей руке руль государственного корабля»[85], — писал историк и депутат второй Государственной думы А. А. Кизиветтер.

Победоносцев играл ведущую роль в определении правительственной политики в области религии, народного просвещения и в национальном вопросе. «Смешение принципов национального и религиозного достигло последних пределов уродства. Только православный считался истинно русским, и только русский мог быть истинно православным. Вероисповедной принадлежностью человека измерялась его политическая благонадежность»[86].

Религиозная политика Победоносцева характеризовалась очень жесткими действиями по отношению к старообрядцам, баптистам, молоканам и т. п., которых власть стала преследовать и подвергать самым настоящим полицейским репрессиям[87].

Сам Константин Петрович всячески отнекивался от своей причастности к творившемуся насилию. В уже упоминавшейся автобиографии он писал: «Не мешаясь ни в какие дела других ведомств, я вел жизнь уединенную, однако при всем том всюду — и в России, и за границей — я продолжал считаться всесильным человеком, от которого все исходит в России, и на мой счет ставились все и всякие распоряжения правительства, о коих я даже не имел понятия. Из разных углов России, из Европы, из Америки сыпались мне злобные, угрожающие письма то от нигилистов, анархистов, либералов всех оттенков, то от жидов, приписывавших мне лично все ограничения, все распоряжения об их высылке и проч.»[88].

Может, Константин Петрович лично не составлял соответствующих указов и распоряжений, не отдавал приказов и вообще не обладал необходимыми формальными полномочиями, так это было и не нужно. Вот пример обсуждения на заседании Государственного совета проекта о прекращении гонений на старообрядцев[89]: «Всем присутствовавшим было ясно, что нельзя преследовать людей за двуперстие, поклонение иконам старинного письма и вообще за желание совершать обряды и верить в Бога по-своему. Многими ораторами указывалось на то, что у нас не только ни одно инославное, но даже языческое исповедание не подвергается тем гонениям, каким старообрядческое. Вопрос о свободе был решен, оставалось приступить к баллотировке, как встает Победоносцев и произносит следующее: „Здесь говорят о свободе, которой у нас пользуются католическое, лютеранское, магометанское и даже языческое исповедание. Я знаю, господа, государства, в которых допущено обращение иностранной монеты, но я не знаю такого, в котором допускалось бы обращение фальшивой“. Это сравнение до такой степени ошеломило всех, что вместо свободы начались репрессии, и старообрядцы стали подвергаться новым усиленным гонениям, а бедных духоборов довели до необходимости переселиться в другую часть света»[90].

Если в 1881 году у большинства членов правительства Александра II хватило здравомыслия не поддаться изощренной демагогии Победоносцева и проголосовать за реформы Лорис-Меликова, то члены Госсовета десять лет спустя противостоять Константину Петровичу не смогли.

Не меньшую ненависть со стороны Победоносцева, чем представители русских религиозных меньшинств, вызывала многочисленная еврейская община. Именно он стоял за серьезным антисемитским поворотом внутренней политики Российской империи. В частности, Константин Победоносцев стал инициатором выселения евреев из Москвы в 1891–1892 годах, при нем стали происходить еврейские погромы, против которых выступали многие видные религиозные деятели, включая епископов православной церкви[91].

По истечении 20 лет с начала действия судебной реформы и четырех лет после смерти Александра II обер-прокурор Святейшего синода в октябре 1885 года представляет Александру III доклад по форме, а по сути программу пересмотра судебных уставов «О необходимости судебных реформ», т. е. реформирования результатов судебной и других реформ Александра II, хотя это было, как говорится, совсем не по его кафедре. Корректировка реформы в значительной степени удалась (см. § 3 главы 4 настоящей работы). Изменилась судебная система империи, принципы разделения административной и судебной власти, а также гласности и внесословности судов были попраны при утверждении императором актов, посвященных земским участковым начальникам.

5. Победоносцевский проект России

Константин Петрович Победоносцев написал огромное количество работ, научных и публицистических, государственно-правовых и религиозных. Часть записок и докладов была опубликована после его смерти. Многие работы, особенно после того как он стал обер-прокурором Священного синода, были направлены на формирование мнения императора, его окружения либо давали направления мыслям лиц, влияющих на принятие тех или иных решений. Часто Константин Петрович объединял эти две цели, т. е. убеждал и направлял.

Все это принесло Победоносцеву громкую славу идеолога эпохи правления Александра III. Однако распространяемые им взгляды отнюдь не представляли собой чего-то оригинального и во многом выражали воззрения постреформенной реакционной верхушки империи 1870–1890-х годов. Впрочем, и Александр к моменту обретения статуса цесаревича уже был вполне сформировавшейся личностью, приверженной тем же взглядам.

Константин Петрович опасался широких обобщений, а всякие теоретические конструкции и вовсе считал ложью. Предпочитал, так сказать, органическую методологию, тяготевшую к описательности и фактографичности[92]. Например, он предлагал своим студентам изучать право путем сплошного, без использования предметных указателей, чтения Полного собрания законов Российской империи, начиная с первого тома, избегая попыток систематизации и концептуализации[93]. Неудивительно, что набор его общественно-политических взглядов на историю и будущие перспективы России, выработанный в основном во время его историко-правовых штудий, носил комбинированный характер. Какая уж тут идеология.

Выражаясь современным языком, Победоносцева можно скорее назвать социальным технологом и пиарщиком.

По словам многих общавшихся с ним современников, модель России в художественном исполнении Константина Петровича выглядела так: дикое замерзшее темное поле, и среди него гуляет лихой человек. А раз так, то в России ничего так не нужно, как власть. Власть против этого лихого человека, который может наделать бед в нашей темноте и голытьбе пустынной[94].

Исходя из этой модели наш герой взял на себя и всю свою активную жизнь нес миссию по сохранению власти, власти самодержавной, поскольку, как и все консерваторы, считал ее единственно возможной для России с ее географическими и историческими особенностями. В общем, взялся обеспечить незыблемость самодержавия, которую с его слов и провозгласил император.

При этом способом решения поставленной задачи он видел не модернизацию власти в соответствии с потребностями социума, как этого требовали реформаторы, а, наоборот, такое изменение общества, при котором оно станет полностью адекватным самодержавию. А это сугубо социотехнический проект, кстати сказать, впоследствии взятый на вооружение большевиками, пытавшимися перекроить общество под диктатуру пролетариата.

Возможно, Константин Петрович лучше всех понимал принципы функционирования сущности под названием «самодержавие», главный из которых — полная экспроприация властью любой социальной и политической субъектности из окружающей действительности. Никаких политических субъектов, кроме власти, быть не должно, включая самого царя, что так наглядно продемонстрировал еще Иван Грозный на примере несчастного Симеона Бекбулатовича. В вотчинном государстве, из которого выросло самодержавие, не было даже никаких экономических субъектов, поскольку земля здесь давалась за службу, а не служба шла с земли.