Помоги проекту - поделись книгой:
Так что любые намеки на политическую субъектность в виде народного представительства, самоуправления, судов присяжных, свободной прессы и прочих говорилен должны решительно пресекаться. Конечно, после Великих реформ экономическую субъектность обратно отнять уже не удастся, но «отвлеченные начала экономической свободы» по возможности должны блокироваться. Слово «рынок» носило у него ругательный оттенок. России, по мнению Победоносцева, еще на долгие годы суждено было оставаться страной преимущественно аграрной, большинство населения которой будет поглощено заботой о выживании, а не о повышении благосостояния.
Конечно, Константин Петрович и не мечтал вернуть Россию в XVII век, в чем его упрекали некоторые оппоненты. Он признавал факт необратимости развития общества, но протестовал против всякого волевого вмешательства в исторически сложившийся уклад, дожидаясь его самопроизвольных изменений. В общем, все та же уваровская теория органичного развития страны в рамках, задаваемых самодержавной властью[95].
Какова же технология канализации развития общества в нужном для власти направлении? Каков механизм взаимодействия самодержавия и подведомственного населения в условиях отсутствия народного представительства и вообще каких-либо общественных и политических институтов? Победоносцев был убежден, что единственный язык, на котором власть может говорить с народом, — это православная вера.
Православие было для него не только вероисповеданием и мировоззрением, но и образом жизни. Самодержавная власть понимает народ, поскольку имеет с ним общую веру. И народ покоряется власти только по причине этой самой общей веры. Константин Петрович считал сознание простого русского народа истинно христианским, основанным на смирении и персонализме, а потому истинно мудрым[96].
Важной составляющей народной мудрости, а точнее сказать, архаичной крестьянской культуры, которую наш герой противопоставлял всяким модернистским веяниям, считались семейные традиции в духе Домостроя: «Не место женщине ни на кафедре, ни в народном собрании, ни в церковном учительстве, место ее в доме, вся красота ее и сила во внутренней храмине и в жизни, без слов служащей для всех живым примером»[97]. Эмансипацию женщин, расширение сферы их общественной деятельности Победоносцев считал страшной угрозой устоям традиционной семьи и социальной стабильности в целом.
Константин Петрович отвергал любые модели мира, связанные со свободой выбора, теории естественного права и общественного договора, поскольку не признавал автономности человека от Бога в вопросах познания, нравственности, законодательства, человеческих взаимоотношений, творчества и т. д.
Таким образом, инструментарием своего социотехнического эксперимента Победоносцев видел воспитание, образование и миссионерскую деятельность, т. е. суггестию. Отсюда и повсеместное открытие церковно-приходских школ, служивших для него воплощением идеи об общности цели образования и цели жизни в вере, увеличение объема религиозных предметов в светской школе, цензура в отношении религиозных мыслителей, осуществление пышных религиозных юбилейных торжеств с прицелом на воспитательный эффект.
Свое мировоззрение Константин Петрович систематизировал и опубликовал в «Московском сборнике»[98] — подборке его статей, написанных в разные годы и посвященных различным аспектам общественной жизни. Это самое известное его произведение, впервые изданное во время правления Николая II в 1896 году. Впоследствии сборник неоднократно переиздавался, в том числе и в наши дни.
Довольно много внимания автор в этой книге уделил критике демократических институтов — парламента, свободной прессы, рыночных отношений. Как там у Жванецкого: «Давайте спорить о вкусе устриц с теми, кто их ел»? За неимением российского опыта он использовал идеи зарубежных мыслителей, таких как философ Т. Карлейль, правоведы Дж. Ф. Стивен и Г. С. Мэн[99].
«Перед выборами кандидат, — пишет Победоносцев, — твердит все о благе общественном, он не что иное, как слуга и печальник народа, он о себе не думает и забудет себя и свои интересы ради интереса общественного. И все это — слова, слова, одни слова, временные ступеньки лестницы, которые он строит, чтобы взойти куда нужно и потом сбросить ненужные ступени. Тут уже не он станет работать на общество, а общество станет орудием для его целей. Избиратели являются для него стадом для сбора голосов, и владельцы этих стад подлинно уподобляются богатым кочевникам, для коих стадо составляет капитал, основание могущества и знатности в обществе».
По смыслу не очень отличается от выступления 8 марта 1881 года (см. «8 марта 1881 года» в настоящей работе). Написано, конечно же, логичнее и красивее, да и вряд ли он думал, что его в 1881 году кто-то конспектирует. Тем не менее есть несколько нюансов, на которые следует обратить внимание.
Первое. В «Московском сборнике» он не говорит, что лучше, чем участие так называемых народных представителей, может быть только самодержавие.
Второе. Он не трогает в своей работе крестьянскую реформу, которая, несмотря на первоначальные заклинания ретроградов, при Александре III продолжалась. Напомним, что 8 марта Победоносцев проехался и по ней.
И наконец, третье. 8 марта он убеждал Александра III, в сборнике — Николая II, но прошло 15 лет, а аргументация Победоносцева не изменилась, в то время как общество и империя стали другими.
Суть его критики парламентаризма, в котором он видел «одно из самых лживых политических начал», вкратце сводится к следующему. Вроде это и неплохой механизм управления, но эффективным он мог стать, если бы в представительные органы власти и в правительство избирались правильные люди, устранившиеся от своей личности в пользу служения государству и обществу в лице избирателей. По умолчанию критерии правильности людей, способных образовать из себя слаженный механизм государственного управления, должны определяться властью. Ну и зачем городить этот огород, если император и без всяких представительных органов может назначить в правительство правильных людей?
К тому же идеальный механизм народного представительства в принципе недостижим, поскольку испорченное общество неспособно избрать правильных людей, а изберет демагогов и прочих «собирателей голосов», «искателей популярности на шумном рынке». «Выборы никоим образом не выражают волю избирателей. Представители народные не стесняются нисколько взглядами и мнениями избирателей, но руководятся собственным произвольным усмотрением или расчетом, соображаемым с тактикою противной партии. Министры в действительности самовластны: и скорее они насилуют парламент, нежели парламент их насилует. Они вступают во власть и оставляют власть не в силу воли народной, но потому, что их ставит к власти или устраняет от нее могущественное личное влияние или влияние сильной партии».
Иными словами, власть оказывается в руках альтернативных самодержавию политических субъектов, что недопустимо. Поэтому Константин Петрович считал демократию ущербной системой государственного управления, являвшейся плодом радикального реформирования и абстрактно-рационалистического конструирования, изначально обреченной на провал, и предрекал скорое апокалиптическое ее падение даже в таких странах, как США и Великобритания, наиболее исторически к ней приспособленных[100].
За деструктивные, по мнению нашего героя, принципы представительной демократии в России выступала лишь узкая общественная прослойка, оторванная от народа, «все безумные… журналисты, профессора, чиновники-либералы». Защитить «простой народ» от этих политических дельцов могло лишь самодержавие — система власти, опирающаяся на исторические традиции, не зависящая от порочных по своей сути парламентских механизмов и системы выборов.
Можно долго разбирать и критиковать аргументацию Константина Петровича, но для экономии сил и времени обратимся к критерию истины, к которому апеллировали последователи Победоносцева, пытаясь опровергнуть наскоки на него ряда публицистов: «История покажет, кто прав, а кто нет». Сто лет прошло, и история показала заметное увеличение числа демократических стран за счет ранее автократических. А обратного процесса не наблюдается.
Очень недоволен был Константин Петрович и свободной прессой, в которой видел еще одного несанкционированного субъекта политики: «Ежедневный опыт показывает, что тот же рынок привлекает за деньги какие угодно таланты, если они есть на рынке, и таланты пишут что угодно редактору… Самые ничтожные люди… могут основать газету, привлечь талантливых сотрудников и пустить свое издание на рынок в качестве органа общественного мнения», «Газета, становится авторитетом в государстве, и для этого единственного авторитета не требуется никакого призвания. Всякий, кто хочет, первый встречный может стать органом этой власти… и притом вполне безответственным, как никакая иная власть в мире»[101].
С особой подозрительностью Победоносцев относился к ответственной бюрократии, на глазах наращивавшей свою управленческую субъектность. Понятия «бюрократия», «чиновничество» были наполнены для него почти таким же негативным смыслом, как «либералы», «интеллигенция», «журналисты» и т. п. Он видел в бюрократии формализованную механическую силу, оторванную от народной «почвы», способную стать орудием разрушительных для традиционного уклада реформ, средством проведения в народную среду чуждых ей начал, и призывал к переходу к «небюрократическому самодержавию».
«В России бумагой и уставом мало что можно сделать, но все можно человеком. Я никогда не верил в учреждение и регламентацию… Что бы ни говорили теории… — движущая сила всего есть живой человек и в нем — живой огонь, от одного к другому передающийся»[102]. Власть самодержца должна оставаться неограниченной, не связанной формальными ограничениями, не зависящей ни от каких внешних сил. В то же время реализовывать эту власть предполагалось в максимально живой, небюрократической форме.
Для этого государь должен положить свою душу и здоровье на алтарь «живых», неформальных способов управления на основе личных контактов, не замыкаясь в рамках официальных административных механизмов и бюрократических формальностей, «отдать себя работе, которая сожигает человека, отдавать каждый час свой и с утра до ночи быть в живом общении с людьми, а не с бумагами только»[103].
Понятно, что живому человеку, к тому же вынужденному постоянно контактировать с придворными и правительством, за народными настроениями во всей России не уследить. Поэтому в системе управления необходим важнейший элемент — доверенный царский советник, который находился бы постоянно при царе и пользовался его неограниченным расположением. Именно он должен был донести до государя потребности основной массы народа, к чему неспособны были, как доказал наш герой, представительные учреждения.
В качестве такого интерфейса между императором и народом Константин Петрович скромно предлагал себя: «Я старовер и русский человек. Я вижу ясно путь и истину… Мое призвание — обличать ложь и сумасшествие». «Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует»[104]. Став этим самым царским советником, «ближним боярином», он и получил инструментарий для реализации своего социотехнического проекта.
Стремясь выстроить «живую, небюрократическую» систему управления, Победоносцев самостоятельно решал, когда и по какому поводу обращаться к монарху.
Он играл решающую роль в назначениях на государственные посты, поскольку считал эту сферу деятельности важнейшей. Именно от людей, а не от учреждений зависело направление государственной политики и эффективность управленческой деятельности.
Обер-прокурор старался держать под контролем назначения в Сенат и Государственный совет, на губернаторские посты, в отдельных случаях даже на должности среднего и низшего звена в государственном аппарате (директора департаментов, полицеймейстеры и др.)[105].
Свой эксперимент Победоносцев рассчитывал осуществить предпочтительно суггестивными методами, черпая аргументацию в православии и народной мудрости[106], а также на основе кадровой политики с опорой на «тружеников провинции, скромно делающих дело в своем углу». Методы государственного насилия он понимал как вспомогательные, прежде всего для подавления деструктивных элементов. Однако в самодержавной России мощность этих двух методов была несопоставимой, и на первый план вышло именно насилие. Как говорили злые языки, церковь превратилась в молельню при полицейском участке. Да и сам Константин Петрович со временем превратился в заскорузлого церковного бюрократа.
Победоносцевский проект потерпел крах еще при его жизни, что смело можно было предположить в самом начале его осуществления. Как сказал тогда Константину Петровичу М. Т. Лорис-Меликов, «Вы оригинально честный человек и требуете невозможного»[107].
6. Историческое значение Победоносцева
Константин Петрович практически в одиночку сумел осуществить, говоря современным языком, инсталляцию, изображавшую эпоху правления Александра III в виде периода благоденствия и процветания[108]. Эту композицию можно описать словами отца нашего героя П. В. Победоносцева: «Мы родились в России, осыпанной щедротами небесной благости, возвеличенной и превознесенной мудрыми монархами… Природа и искусство открывают для нас все источники жизненных потребностей и роскоши, промышленность и торговля наделяют нас избытками стран отдаленных… Законы, внушенные человеколюбием, начертанные опытностью, ограждают нас от бурь политических и нравственных. Все пути к наукам и знаниям отверсты; все способы пользоваться плодами трудов показаны»[109]. Широкие круги консервативно-реакционной общественности истово верили, что так оно на самом деле и есть.
Этот образ и сегодня на некоторых производит сильное впечатление, хотя хорошо известно, какие подспудные общественно-политические процессы происходили в последней трети XIX века и к каким последствиям они привели. Кстати сказать, как и в последние годы правления Александра I, когда были написаны приведенные выше строки.
В первом случае дело закончилось восстанием декабристов, а во втором — Великой русской революцией.
Еще одним пиаровским достижением Победоносцева стала собственная демонизация в глазах либеральной общественности, выстроенный им имидж всесильного царедворца, злого гения, злостного реакционера, накрывшего Россию совиными крылами[110], при том что формальных властных полномочий, чтобы творить эти ужасы, он не имел и мог претендовать разве что на роль их вдохновителя. Тем не менее вера во всемогущество обер-прокурора Синода среди либералов была столь велика, что некоторые из них писали ему письма, намереваясь открыть глаза на пагубность проводимой политики и надеясь, что он быстро все исправит.
Среди напуганных этим мифом интеллигентов нашелся один особо нервный по имени Николай Лаговский, который в марте 1901 года покушался на жизнь Константина Петровича, «но, слава богу, не совсем удачно». «Хотел истребить меня как главного виновника всяких стеснений, мешающих прогрессу и свободе»[111], — сообщал наш герой в своей автобиографии.
Октябрьский 1905 года Манифест Николая II (см. § 3 главы 10) он не принял и был уволен с должности обер-прокурора Синода и члена Комитета министров с оставлением в должностях члена Госсовета, статс-секретаря и сенатора.
Но и после его отставки многочисленные демонстрации, проходившие по Литейному проспекту Санкт-Петербурга, никогда не пренебрегали возможностью остановиться «против темного двухэтажного дома № 62, где много лет живет Константин Петрович, чтобы прокричать ему слова ненависти и злобы, прокричать и двинуться далее в торжественной и шумной манифестации во славу грядущего сознательного пролетариата. Крик толпы доносится до восьмидесятилетнего старца, но он не вызывает его ответной злобы, слова песни ничего не говорят его сердцу… Удрученный годами и болезнями, умудренный громадным житейским и государственным опытом Победоносцев, сыгравший в первые дни восьмидесятых годов прошлого столетия такую решающую роль в русской истории, через двадцать пять лет после тех приснопамятных дней, когда он отринул приближение даже тени конституционализма на русскую землю, сходил медленно в могилу с арены жизни при торжестве именно тех начал, которым он когда-то нанес такой сильный удар и против которых он так упорно боролся»[112].
Беспокойная душа покинула тело Константина Петровича Победоносцева 10 марта 1907 года. Погребен у алтаря церкви Свято-Владимирской церковно-учительской школы в Петербурге. На отпевании члены императорской семьи не присутствовали.
Герой этого очерка был одним из самых противоречивых деятелей российской истории. Он не был убежденным славянофилом, поскольку расходился с ними по некоторым вопросам, особенно в оценке роли Петра Великого. Не был он, конечно, и западником, поскольку понимал их базовые ценности совершенно по-своему, но все-таки использовал некоторые достижения западной мысли, особенно консервативного толка. Думается, что ценность этой исторической личности состоит в том, что на ней как бы сфокусировались все три русских раскола — религиозный (XVII в.), культурный (XVIII в.) и мировоззренческий (XIX в.), причем последний не преодолен до сих пор.
Часть II. Эпоха Николая II (1894–1917). Гибель самодержавия
Великие державы не бывают побеждены — они обычно кончают самоубийством.
Глава 9. Николай Александрович Романов. Силы и обстоятельства, влиявшие на императора
1. Великий князь, цесаревич Николай Александрович Романов
Николай Александрович Романов родился 18 мая 1868 года. Отец его, Александр Александрович, в это время был цесаревичем, мать — Мария Фёдоровна Романова. Дед, Александр II Николаевич, был императором. Николаем родители назвали первенца в честь Николая I Павловича, а также старшего брата отца императора.
Николай Александрович был старшим сыном и после гибели Александра II и восшествия на престол Александра III в 1881 году стал цесаревичем, законным наследником престола. Николай Александрович рос в напряженной атмосфере вечных разговоров о заговорах и неудавшихся покушениях на жизнь его деда императора Александра II. Николай, будучи малолетним ребенком, присутствовал при его мученической кончине и на прощании, что оставило неизгладимый след в его душе.
Через семь лет после рождения воспитателем великого князя был назначен генерал и педагог Григорий Григорьевич Данилович.
Образованием цесаревича Николая занимались великие умы и педагоги того времени, преданные императорской семье. В их числе были начальник Главного штаба генерал Н. Н. Обручев, профессор Николаевской академии Генерального штаба, генерал М. И. Драгомиров, министр иностранных дел Н. К. Гирс, историк Е. Е. Замысловский (профессор Петербургского университета), специалист по международному праву М. Н. Капустин (профессор Московского университета), химик Н. Н. Бекетов (профессор Петербургского университета) и др. Среди наставников особенно выделялись обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев и председатель Комитета министров Н. Х. Бунге. Именно они сыграли значительную роль в становлении личности цесаревича.
О Победоносцеве мы подробно рассказали в предыдущей главе. В основе его мировоззрения лежало недоверие к несовершенной природе человека, а внешний мир представлялся ему вечным хаосом, который нуждается в постоянном упорядочении, поэтому он призывал своего ученика отказаться от реформаторских инициатив и сосредоточиться на нравственном перевоспитании общества.
Николай Христианович Бунге (1823–1895) был известным экономистом, профессором и ректором Университета св. Владимира в Киеве. По своему мировоззрению он был либералом и с молодых лет прочно усвоил западные ценности с их гуманистической направленностью. Однако вера в самоценность свободной личности, признание прав частной собственности и частной инициативы, преданность идеям гласности и правопорядка сочетались у него с представлением о самобытности российской государственности, приверженностью монархической форме правления и ярко выраженным неприятием радикальных идей. Бунге принял активное участие в либеральном движении, выдвинулся как известный публицист, стал одним из творцов Великих реформ — входил в состав правительственных комиссий по подготовке отмены крепостного права, разработке нового университетского устава 1863 года, составлению проекта реформы кредитных учреждений.
Александр III уважал Николая Христиановича, считая его «превосходным, благородным, без задних мыслей человеком»[113]. Это сыграло решающую роль при назначении киевского профессора в 1880 году товарищем министра финансов, а в 1881 году — министром финансов. Он вошел в историю как крупнейший реформатор царствования Александра III, непосредственный предшественник С. Ю. Витте и П. А. Столыпина. О его деятельности на этом посту мы также рассказали в главе 5.
В конце 1886 года Бунге был вынужден покинуть финансовое ведомство в результате интриги, затеянной против него Победоносцевым и Катковым[114], но его отставка не стала опалой. Александр III неожиданно для всех назначил Н. Х. Бунге председателем Комитета министров, поскольку ценил в нем его «душевную чистоту и хрустальную честность», несмотря на то что его взгляды «существенно расходились с правительственными воззрениями того времени»[115].
Победоносцев так характеризовал своего воспитанника Николая Александровича Романова:
«Он имеет природный ум, проницательность, схватывает то, что слышит, но схватывает значение факта лишь изолированного, без отношения к остальному, без связи с совокупностью других фактов, событий, течений, явлений. На этом мелком, однозначном факте или взгляде он и останавливается… Широкого, общего, выработанного обменом мысли, спором, прениями, для него не существует»[116].
Бунге говорил, что цесаревич «положительно очень умен и в высшей степени сдержан в проявлении своих мыслей»[117]. Он стремился убедить наследника в необходимости политики реформ и заботы о низших сословиях.
Оба воспитателя стремились воздействовать на цесаревича и после того, как обучение было окончено. Николай Александрович встречался с ними на заседаниях Государственного совета и Комитета министров, членом которых он был назначен в мае 1889 года. В декабре 1892 года был образован Комитет Сибирской железной дороги. Его вице-председателем стал Н. Х. Бунге, а председателем Александр III сделал цесаревича Николая[118].
Между двумя наставниками цесаревича Николая Александровича развернулась настоящая схватка за мировоззрение будущего царя. В итоге система взглядов Николая Александровича всю его жизнь отличалась двойственностью и непоследовательностью. Охранительные настроения сменялись осторожными либерально-консервативными и наоборот.
После восшествия на престол Николая II соперничество Победоносцева и Бунге продолжалось уже в коридорах власти.
Победоносцев постоянно был при Николае II, в то же время император постоянно общался с Бунге и обсуждал с ним важнейшие вопросы.
Вопреки бюрократической традиции, председатель Комитета министров на некоторое время получил право регулярного утреннего доклада. Всеподданнейшие доклады министров императору проходили теперь в его присутствии. «Н. Х. Бунге возлагал, по-видимому, особые надежды на новое царствование в смысле изменения в направлении внутренней политики. Выражая нам свою печаль по поводу кончины императора Александра III, он прибавил тут же, что падать духом не следует, что надо, напротив, надеяться на новое царствование, открывающее и новую эру государственной жизни. Он, несомненно, имел в виду возможность и своего более непосредственного влияния на дела управления»[119]. Николай Христианович рекомендовал императору продолжить реформаторский курс Александра II.
Константин Петрович с помощью своего влияния при дворе неоднократно торпедировал реформаторские начинания Николая Христиановича[120], но в итоге, несмотря на то что тот ушел из жизни значительно раньше Победоносцева, окончательная победа в этом противостоянии оказалась за Бунге.
2. Восшествие на престол
После кончины Александра III 20 октября 1894 года Николай Александрович стал российским императором. Николай был рядом с отцом в последние дни его жизни. В Ливадию, понимая близкий исход, подъехали многие члены императорской семьи. Николай добился разрешения приезда и своей будущей жены, принцессы Виктории Алисы Елены Луизы Беатрисы Гессен-Дармштадтской, внучки королевы Виктории. Николай и тогда, и впоследствии называл ее Аликс. Будущие супруги были помолвлены в апреле 1894 года. На следующий день после кончины Александра III Аликс приняла православие под именем Александра Фёдоровна. «И в глубокой печали Господь дает нам тихую и светлую радость: в 10 час. в присутствии только семейства моя милая дорогая Аликс была миропомазана, и после обедни мы причастились вместе с нею, дорогой Мама и Эллой»[121], — писал в своем дневнике Николай. Известно, что первоначально родители отговаривали Николая от этого брака[122].
Бракосочетание молодого царя состоялось менее чем через неделю после похорон Александра III. Медовый месяц новобрачных протекал в атмосфере панихид и траурных визитов. Самая нарочитая драматизация не могла бы изобрести более подходящего пролога для исторической трагедии последнего русского царя. Молодая императрица с трудом говорила по-русски. Аликс должна была в течение короткого срока изучить язык своей новой родины и привыкнуть к ее быту и нравам. Она делала ошибки, незначительные сами по себе, но равносильные страшным преступлениям в глазах петербургского высшего света. Это запугало ее и создало известную натянутость в обращении с окружающими[123].
Неожиданная смерть Александра III застала цесаревича врасплох. Он не ощущал себя способным принять тяжкое бремя власти.
«Что будет теперь с Россией? — воскликнул он в беседе с великим князем Александром Михайловичем. — Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами»[124].
Тут-то и напомнил о себе К. П. Победоносцев, который стремился усилить свое влияние на молодого императора. «Ведь Вы никого не знаете. Ваш отец при вступлении на престол был в таком же положении, я один был около него. И теперь, если Вам что понадобится, то пошлите за мной, — мне ведь ничего не нужно, я желаю только служить Вам», — сказал он Николаю[125]. Победоносцеву было поручено составить речь, которую император произнес 2 ноября 1894 года на приеме членов Государственного совета в Аничковом дворце. Однако манифест о вступлении на престол Николая II поручили написать не ему, а начальнику Главного управления уделов Л. Д. Вяземскому[126].
Зато Победоносцев стал автором речи императора перед депутациями от дворянства, земств, городов и казачьих войск, собравшимися в Зимнем дворце 17 января 1895 года, в которой он осудил «людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления» и заявил о своем намерении «охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял мой покойный родитель»[127]. Это было воспринято либеральной общественностью как обновленная версия Манифеста 29 апреля 1881 года «О незыблемости самодержавия».
3. Ходынская катастрофа
Логическим продолжением восшествия на престол стала православная коронация императора Николая Александровича и императрицы Александры Фёдоровны, состоявшаяся 14 мая 1896 года по традиции в Успенском соборе Кремля в Москве.
Празднования коронации запланировали на субботу 18 мая на Ходынском поле. Однако они были омрачены гибелью людей, подданных императора, пришедших на праздничные гулянья, из-за неорганизованности праздничных мероприятий, на которых, по разным оценкам, было до 500 тысяч человек. Погибли в давке от полутора до двух тысяч человек. Вряд ли кто из присутствовавших знал, что Ходынское поле было местом учения саперного батальона. Те, кто были впереди, поняли свою роковую ошибку, но нужен был по крайней мере целый корпус, чтобы своевременно остановить этот безумный поток людей. Все они попадали в ямы, друг на друга, женщины, прижимая к груди детей, мужчины, отбиваясь и ругаясь[128].
После доклада императору о гибели людей Николай принял решение продолжать праздник и, как планировалось, прибыл с супругой на Ходынское поле после того, как его отмыли от крови, унесли задавленных и раненых. Более того, вечером был проведен бал.
Сам император писал в своем дневнике: «До сих пор все шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки[129], наперла на постройки, и тут произошла страшная давка, причем, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек! Я об этом узнал в 10½ ч. перед докладом Ванновского; отвратительное впечатление осталось от этого известия. В 12½ завтракали, и затем Аликс и я отправились на Ходынку на присутствование при этом печальном „народном празднике“. Собственно, там ничего не было; смотрели из павильона на громадную толпу, окружавшую эстраду, на которой музыка все время играла гимн и „Славься“»[130].
Давка на Ходынском поле и особенно реакция императора на случившееся нанесли серьезный удар по его репутации. «Вечером император Николай II присутствовал на большом балу, данном французским посланником. Сияющая улыбка на лице великого князя Сергея заставляла иностранцев высказывать предположения, что Романовы лишились рассудка»[131]. Великий князь Сергей Александрович был московским генерал-губернатором и, безусловно, нес ответственность за ходынскую трагедию.
По стране поползли слухи о заговоре против императора: специально все сделали, чтобы очернить молодого царя, а тот якобы не понимал или даже не знал, что происходит на самом деле.
Между тем императорская чета 18 и 19 мая посетила пострадавших в Старо-Екатерининской и Мариинской больницах.
Отсутствие контроля в сфере общественной и государственной безопасности серьезно обеспокоило императорскую семью, особенно вдовствующую императрицу Марию Фёдоровну.
Первоначально расследование было поручено министру юстиции Н. В. Муравьёву. Его отчет носил уклончивый характер, без организационных и нормативных выводов. Мария Фёдоровна настояла на новом следствии, которое возглавил граф К. И. Пален. Граф обвинил в невыполнении своих обязанностей генерал-губернатора и московскую полицию, однако по итогам был уволен только обер-полицмейстер Власовский. Других выводов в этот период времени сделано не было[132].
4. Между аристократией и бюрократией
Непосредственное влияние Н. Х. Бунге и К. П. Победоносцева на политику Николая II было кратковременным. Впоследствии эта политика, особенно внутренняя, осуществлялась в условиях влияния на императора со стороны двух центров — императорской фамилии и все набиравшейся могущества бюрократии. Причем если реформы осуществлялись силами бюрократии, прежде всего Совета министров, то от императорской фамилии в основном прилетали крупные неприятности.
Император Николай II в трудные минуты жизни имел обыкновение спрашивать совета у своих многочисленных родственников; об этом свидетельствуют как дневники самого Николая, так и воспоминания родственников.
Николай Александрович всех их устраивал на большие государственные должности.
Например, дядя Сергей — великий князь Сергей Александрович, по мнению великого князя Александра Михайловича, «был в значительной степени ответствен за катастрофу во время празднования коронации Николая II на Ходынском поле в 1896 году… Совершенно невежественный в вопросах внутреннего управления, великий князь Сергей был, тем не менее, московским генерал-губернатором, занимал пост, который мог бы быть вверен лишь государственному деятелю очень большого опыта».
Великий князь Алексей Александрович состоял на государственной службе и занимал должность не более и не менее как адмирала Российского Императорского флота. Трудно было себе представить более скромные познания, которые были по морским делам у этого адмирала могущественной державы. Одно только упоминание о современных преобразованиях в военном флоте вызывало болезненную гримасу на его красивом лице. В одно прекрасное утро он узнал, что российский флот потерпел позорное поражение в битве с современными дредноутами микадо. После этого великий князь подал в отставку и вскоре скончался.
Братья Николая II Георгий и Михаил Александровичи прямого отношения к делам управления государством не имели. После отречения Николая в 1917 году в пользу Михаила тот, посоветовавшись со своим окружением, отрекся от престола.
Двоюродных дядей у императора было 11. Из них самое большое влияние на государственные дела имел великий князь Николай Николаевич-младший. Два важнейших акта в истории России — Манифест 17 октября 1905 года и отречение императора Николая II 2 марта 1917 года — тесно связаны с активностью великого князя Николая Николаевича.
Его младший брат великий князь Пётр Николаевич вел скромный образ жизни в рядах офицеров Драгунского полка, а вот его супруга великая княгиня Милица Николаевна (дочь князя Николая Черногорского) и ее сестра Стана (супруга великого князя Николая Николаевича) имели дурное влияние на императрицу. Каждый раз, когда они встречали «замечательного» человека, они «тащили» его в императорский дворец, как это было с Григорием Распутиным. В своих разговорах и действиях они были совершенно безответственны.
Самый известный из двоюродных дядей Николая II Константин Константинович, сын великого князя Константина Николаевича, был талантливым поэтом и очень религиозным человеком. Он с большим тактом исполнял обязанности президента Императорской Академии наук и был первым, кто признал гений биолога Павлова. Константин Константинович ненавидел политику и чуждался всякого соприкосновения с политическими деятелями.
Двоюродный дядя Николай Михайлович — автор монументальной биографии императора Александра I, которую мы цитировали в наших предыдущих очерках. Будучи горячим поклонником парламентского строя, он не хотел допустить того, чтобы создание в России конституционного строя по образцу III Французской республики закончилось полным провалом.
Другой двоюродный дядя, Александр Михайлович, посвятил себя военному флоту. С ноября 1902-го по октябрь 1905 года был первым и единственным руководителем (главноуправляющим) Главного управления торгового мореплавания и портов, стал членом Комитета министров, впоследствии вернулся во флот. Участник так называемой безобразовской клики, выступавшей за агрессивную политику России на Дальнем Востоке. С 6 декабря 1915 года — адмирал. Организатор и главнокомандующий русских военно-воздушных сил. Один из немногих уцелевших после революции членов императорской фамилии. Автор «Книги воспоминаний», давшей отечественной истории много фактов, которую мы здесь цитируем[133].
Родственники всегда чего-то требовали. «Николай Николаевич воображал себя великим полководцем. Алексей Александрович повелевал морями. Сергей Александрович хотел бы превратить Московское генерал-губернаторство в собственную вотчину. Владимир Александрович стоял на страже искусств»[134].
Николай Александрович и Александра Фёдоровна смотрелись как идеальная супружеская пара. Они хотели иметь много детей и, конечно же, сына. Однако в течение семи лет у императорской четы родились четыре дочери. Это их угнетало. Наконец 30 июля 1904 года императрица родила наследника.
Трех лет от роду, играя в парке, цесаревич Алексей упал и получил травму, вызвавшую кровотечение. Придворный хирург применил все известные медицине средства, чтобы остановить его, но они не дали результата. Царица упала в обморок. Ей не нужно было слышать мнения специалистов, чтобы знать, что означало кровотечение: это была ужасная гемофилия — наследственная болезнь мужского поколения ее рода в течение трех столетий. Здоровая кровь Романовых не смогла победить больной крови Гессен-Дармштадтских, и невинный ребенок должен был страдать от небрежности, которую проявил русский двор в выборе невесты Николая II.
За одну ночь государь состарился на десять лет. Однако императрица не захотела подчиниться судьбе. Она непрестанно говорила о невежестве врачей, отдавая явное предпочтение шарлатанам. Все свои помыслы обратила она в сторону религии, и ее религиозность получила истерический характер.
Таким образом, почва для появления чудотворца была подготовлена, и вот обе «черногорские княгини» без особого труда убедили императрицу принять Распутина[135]. Именно этот человек внес огромный вклад в дискредитацию Николая II в глазах не только элиты, но и значительной части населения.
Александра Фёдоровна, супруга самодержца, в дела управления государством поначалу никак не вмешивалась. После событий 1905–1907 годов ее влияние было незначительным, другое дело — перед началом и во время войны.
Второй центр влияния — бюрократия, а конкретно — Совет министров Российской империи. Николай II чуждался независимых людей, смотрел на своих министров как на простых приказчиков. Он нередко подвергал жестоким испытаниям их самолюбие и чувство собственного достоинства на почве самомнения или даже зависти к их способностям и достижениям. Предлагая премьерство Коковцову, он сказал: «Надеюсь, вы меня не будете заслонять, как Столыпин?»[136] Неудивительно, что при комплектовании правительства в основном происходил отрицательный отбор, заложенный в свое время еще Победоносцевым.
Вот как описывал Александр Михайлович Романов диалог императора и обер-прокурора Святейшего синода по поводу назначения министра внутренних дел: «Кого, Константин Петрович, Вы бы рекомендовали на пост министра внутренних дел? — спрашивал Николай II, когда в начале 1900-х годов революционеры начали проявлять новую деятельность. — Я должен найти сильного человека. Я устал от пешек».
«Хорошо, — говорил „Мефистофель“, — дайте мне подумать. Есть два человека, которые принадлежат к школе Вашего августейшего отца. Это Плеве и Сипягин. Никого другого я не знаю».
«На ком же из двух остановиться?»
Поделиться книгой: