Последний тамплиер

— Ты странно одет для рыцаря.

Я развернул драпу и показал ему меч.

— Я француз, я хорошо заплачу вам за постой.

Кузнец подошел ближе.

— Что делает франк в наших местах?

— Скрывается от врагов. Если вы добрый человек, не откажите страждущему в ночлеге.

— Ты тамплиер? — прямо спросил кузнец.

— Базиликанин, — сказал я, — это дочерний Орден.

— Я знаю, — ответил кузнец, — крест и роза… Чем ты можешь подтвердить свою причастность к Ордену?

Я показал ему жест, сделал шаг и сказал слово.

— Знаки совершенны, — молвил кузнец уже другим голосом, — входи, добрый рыцарь. Если ты ищешь, где укрыться от непогоды, ты нашел, что искал.

С этими словами кузнец поклонился мне, и пропустив вперед, указал рукою на крыльцо. Открылась дверь, на пороге появилась тучная черноволосая женщина, наверное, его жена. Увидев меня, она застыла на мгновение, из чего я понял, что она меня узнала.

Я слегка поклонился ей. Она поняла мой жест и опустила глаза, пропуская в дом.

Сев за стол, я достал золотой динар и протянул его хозяину.

— Возьми.

Без колебаний он принял плату, по-хозяйски сунув монету в шов пояса. Сделка состоялась.

Я потребовал вина и выпил залпом целую кружку. Опьянение пришло быстро — вино было добрым, но слегка водянистым и, чуть-чуть, кисловатым. А, быть может, мне это только показалось, быть может я просто привык к своему вину, которое зрело в моих погребах и готовилось из моего винограда, росшего в моем Шюре?… Я так скучал по его зеленым долам, по шуршащим, словно нашептывающим что-то ласковое, дубовым лесам, по крестьянам, которых всех знал в лицо, по небу, в которое любил глядеть сидя на стене, по соколу, парящему в вышине…

— Иди спать, — услышал я слова кузнеца, покорно поднялся, поддерживаемый им, и лег, не раздеваясь, на что-то мягкое и нежное.

Я проспал весь день. Когда проснулся, оказалось, что лежу на соломенном тюфяке, на топчане. Желудок урчал и болел. Я встал, вышел в большую комнату. Хозяев не было. Полная луна светила в открытую дверь. На столе стояли кувшин, в котором оказалось вино и миска с вареным мясом. Я нашел хлеб и стал есть. Я ел не торопясь, откусывая помалу, каждый глоток усиливал боль в животе. Когда наелся, вернулся на свой тюфяк. Я почти уснул, когда сквозь сон услышал снаружи голоса. Несмотря на то, что очень хотелось спать, я нашел в себе силы бодрствовать. Голоса приближались. Я понял, что это — хозяева. В дом вошли, отворилась дверь в мою комнату.

— Он спит, — сказала хозяйка, — крепко. Он съел все, что я ему приготовила. Я добавила в вино сонных капель. Он проспит до утра. Идем, Ганс.

Хозяева покинули дом. С улицы послышались другие голоса. Я понял, что хозяева пришли не одни.

Когда голоса стихли — люди ушли, я надел перевязь с мечом, взял кинжал и направился следом. Заметив, в какую сторону они пошли, я зачерпнул воды из колодца и стал пить ее и блевать в кусты, пока не прочистил желудок. Голова стала кружиться меньше, тошнота прошла. Напившись воды до отказа, я пошел следом за хозяевами. Я нагнал их довольно скоро. Они шли не таясь, вместе с другими простолюдинами. Всего я насчитал десять человек — пять женщин и пять мужчин. Они несли с собой на палке черного козла, который время от времени жалобно блеял. Я осторожно преследовал их, используя меч, как посох, потому что еле стоял на ногах от сонных капель.

Люди спустились с холма и вскоре оказались на той самой поляне, на которой я провел недавний день. Они развели костер, используя старые головешки. Когда пламя стало достаточно жарким, женщины разделись и образовали вокруг костра круг. Они стали что-то петь на незнакомом мне языке, а мужчины тем временем резали козла. Его кровь слили в две деревянные чаши, а тушу бросили в костер. Над поляной потек запах горелой плоти.

Я почувствовал острую тошноту, попытался сдержаться, но не смог и излил содержимое желудка на землю. К несчастью, я поперхнулся и закашлялся, а когда кашель прошел, возле меня уже стояли мужчины с дубинами. Я попытался обнажить меч, чтобы отразить нападение, но был оглушен предательским ударом со спины.

Очнулся я от того, что в рот лили какую-то жидкость. Я попытался воспротивиться, но услышал голос кузнеца:

— Скажи спасибо, что живой остался, что я отговорил братьев тебя убивать! Пей, иначе размозжат тебе череп! Пей….

— Сними с него ремень, — произнес другой голос, — там наверняка не один золотой!

Мне задрали рясу.

— Э-э-э! Да тут целое состояние….

Слова уплывали куда-то, растекались, превращались в звуки, которых я не понимал. Головная боль, вызванная ударом, постепенно прошла. Тело онемело, остались только мысли.

— Иди, — сказал мне голос и я пошел.

…Острые запахи сырого леса. Где-то кричит сова, должно быть, охотится. Цвета отсутствуют, цвета нет, потому что сейчас ночь. Цвета появятся, когда взойдет солнце, а до его восхода еще очень и очень далеко. Мне сказали идти, я иду. Куда я иду, где мое убежище? Остатки мыслей говорят, что мое убежище, мой дом — далеко-далеко отсюда, там, где садится солнце. Чтобы достигнуть своего убежища, я должен идти за солнцем. А солнце взойдет не скоро. Значит, пока можно поспать. Я ложусь на землю и зарываюсь в сухую листву. Она не приносит тепла, но создает ощущение защищенности. Эта куча из листьев и есть мое убежище до утра. Я сплю. Я не вижу снов. Я вижу только темноту и слышу один-единственный голос: «Иди!» и я иду. Я иду за солнцем. Я знаю в какую сторону оно движется. Я чувствую его сквозь густую листву леса и иду за ним. Хочется есть, а ягод нет — сейчас весна. Но молодые почки березы тоже можно есть. Хоть они и горькие, но вполне съедобны. Я срываю с берез почки, ем их и продолжаю идти. Я иду, иду, иду… Иду за солнцем. Я прихожу в деревню. Люди показывают на меня пальцами и что-то говорят друг другу, а я иду. Мне суют в руки хлеб и я ем его, и иду, иду… Я выхожу на дорогу и иду по дороге, потому что она ведет туда, где садится солнце. Я иду по дороге весь день, за солнцем. Меня объезжают телеги с крестьянами, рыцарь в сопровождении четырех оруженосцев уступает мне путь, потому что я в рясе, и что-то шепчу про себя. Я слышу знакомые слова — он говорит по-французски. Я пытаюсь тоже что-то сказать ему, но у меня ничего не получается и приходится идти дальше. Я ночую, зарывшись в листву, около дороги, потому что боюсь, что не смогу найти дорогу утром. А когда всходит солнце, я просыпаюсь и иду. Я иду день, еще день, еще много дней и прихожу в город. Я сажусь возле собора. Кто-то внутри меня говорит, что я должен так сделать. Люди мне что-то суют. А я хочу одного — есть. Я ем то, что можно есть, что мягкое и вкусное, сжимая в кулаке монеты. Голос внутри меня говорит, что монеты надо беречь. И я их берегу. Крепко-крепко. Я ночую возле собора, на земле, зарывшись в листья, а утром встаю, и снова иду. Я покидаю городские ворота и выбираю дорогу в ту сторону, куда уходит солнце. Я прохожу сады и усадьбы горожан. Начинает лить дождь. Я забираюсь в какой-то сарай и засыпаю. Я сплю всю ночь и половину следующего дня, потому что льет нескончаемый дождь. А когда он перестает, я встаю и опять иду. Я прихожу в деревню, но меня гонят от домов, где горит свет, где тепло и уютно. Тогда кто-то внутри говорит мне предложить людям монеты. Я разжимаю кулак, показываю монеты и удивленные хозяева провожают меня на сеновал, и приносят еду…

А утром я опять ухожу следом за солнцем. Даже когда оно скрыто тучами, когда холодно и дует ветер, я знаю, где оно, и иду следом за ним. Деревни сменяются деревнями, города — городами, а я все иду.

В садах расцветают деревья. Люди веселятся и танцуют. Я сижу на обочине дороги, ем предложенные ими яйца, и что-то пробую вспомнить, какое-то дорогое лицо проскальзывает в памяти, но тут же исчезает. И я снова встаю и иду, иду, иду…Я должен идти, мне так сказали.

Я знаю дорогу по которой иду. Когда-то я уже видел ее. Когда? Не знаю. Но она мне знакома. Знаком тот придорожный столб и колодец возле него. И хотя солнце идет прямо, я твердо уверен, что на этом перепутье должен свернуть налево. Теперь я иду уже не за солнцем. Но я знаю куда иду.

Опали лепестки, отцвели сады, стало теплее спать по ночам, а днем сделалось совсем жарко. Вода в реках теплая. Можно заходить в нее и сидеть в ней. Тогда становится не так жарко, тогда легче идти дальше до следующей речки, озерца, ручья, или придорожной лужи…

Поля зеленеют… В лесу появились ягоды. Их можно есть. Они сладкие и утоляют жажду. А вот эти ягоды есть нельзя — они горькие, от них болит голова и живот. Если их съесть много, то нельзя идти. А идти надо. Так мне велели.

Зеленые колосья похожи на шелк. Что такое шелк? Что-то приятное и ласковое, оно связано с тем милым лицом, что я никак не могу увидеть, даже во снах, которые стали мне иногда сниться. Зерна, которые скрывают в себе колосья, сладковатые, их приятно жевать и глотать мучнистую кашицу.

Меняются города и люди в них. Я слышу слова, я их понимаю: «дом», «дорога», «лошадь», «рыцарь». Я тоже рыцарь. И я иду.

Обозы, обозы, обозы… Солдаты в касках, рыцари на конях, брусья для требушетов, сваленные на подводы, запах дегтя, навоза, железа…. Люди идут на войну, а я иду за солнцем.

Поля стали совсем золотые. Колосья высохли, их трудно жевать. Жара невыносима. Постоянно хочется пить. Но я знаю — скоро поворот и там, в долине, течет речка. Вот и поворот. Надо идти в долину и попить воды.

Ах, как вкусна эта вода! Она такая нежная, мягкая, как шелк, или зеленые колосья. Такой воды нет больше нигде. А за речкой — холмик, где когда-то на осине повесился Сатана…

Уже полдень, солнце печет, от солнца болит голова, но надо идти.

Люди… Я их знаю. Этого зовут Пьер, а вот эту толстушку — Жанет. Вот Кларисса, это ее дети, старшего Гуго я возьму осенью в замок. Он будет сержантом. Мне хорошо, я вижу знакомые лица. Почему вы боитесь меня, почему прячете от меня своих деток? Мы же знаем друг друга всю жизнь…Дайте хлеба, я хочу есть. У меня нет монет. Дайте хлеба…

Я ем тот самый хлеб, которого, как и воды из той реки, нет больше нигде, и иду, иду, иду, иду…..

Я вижу каменные стены. Солнце клонится к закату. Но мне по-настоящему хорошо. Я пришел в свой дом, в свое убежище. Здесь не надо зарываться в листья по ночам. Здесь всегда тепло и спокойно. Здесь всегда есть хлеб, которого нет больше нигде, и мягкая, как шелк, вода…

Я подхожу к воротам, я вхожу во двор.

— Зачем ты его пустил? От него несет, как из помойной ямы, — укоряет стражник напарника.

— А что такого? Не в поле же ему ночевать…

Мой двор, мои кони …

Совсем темно. Надо идти к себе.

Я поднимаюсь по скрипучей, черной от времени лестнице, миную коридор, поднимаюсь на три ступени и открываю дверь в свои покои, прохожу, снимаю рясу и ложусь на свою кровать… Из коридора слышится топот ног. Бегут люди, много людей.

— Где он, где он? — кричат они.

Они вбегают в мои покои, я жмурюсь от света факелов, люди подбегают ко мне, хватают меня за руки, их лица злы. Куда вы волочите меня, зачем бьете? Успокойтесь, это же я…

— Боже… — слышу я голос Гамрота.

Меня отпускают, я снова ложусь на постель. Она прохладна, она нежна, как шелк. Или зеленые колосья.

— Мальчик мой, — касается меня Гамрот, — что с тобой, где ты был все это время? Жак, ответь, Жак!

ЖАК!

Это мое имя. Меня зовут Жаком. Я — баронет Шюре и граф ла Мот. Я отчетливо увидел ТО САМОЕ лицо. Ее зовут Гвинделина. Она….

Я вскочил с постели. Я проснулся. Я так долго спал!

— Гамрот…. Они сожгли ее…

— Жак… — заплакал старик.

— Не плачь, Гамрот, я уже не безумен. Я все вспомнил. Вымой меня, состриги мои ногти, сбрей волосы и бороду. Я хочу снова жить.

И Гамрот мыл мня, как в детстве, стриг ножницами грязные, длинные ногти, брил бороду, ровнял волосы. Слуги все приносили воду, Гамрот никак не мог меня отмыть. И когда, наконец, я совсем отмылся от скверны, я понял, что окончательно вернулся домой. Я снова родился, я снова начал жить.

— Гамрот, — молвил я старику, — я не хочу спать один. Пусть ко мне придет какая-нибудь девушка. Я не обижу ее. Пусть она придет прямо сейчас.

— Да, господин, — ответил Гамрот и вышел.

Некоторое время спустя, открылась дверь. В банную скользнула молодая женщина. Невысокая, крепенькая, черноволосая, с задорным личиком. Она совершенно не боялась меня, хотя в глазах ее я не увидел ни искорки похоти. Она смело разделась, взяла мочало, и сев в лохань, сказала:

— Гамрот сказал, что вам нужно вымыть спину…

Пока она терла спину, я спросил ее:

— Кто ты?

— А вы меня не помните? Однажды, вы подвезли меня в седле, когда ехали с госпожой Гвинделиной в замок ла Мот. Мне тогда было четыре года, но я все еще помню тот день.

Да, конечно, я тоже вспомнил ее, но запамятовал имя.

— Как тебя зовут, дитя?

— Нелли.

— Ты ведь из Реми?

— Да. Это моя мать предупредила вас о нападении Ле Брея.

— А где она сейчас?

— Повернитесь боком, господин. Вот так, — сказала Нелли, продолжая меня мыть, — моя мать умерла прошлой зимой, когда вы сидели в тюрьме, мой отец женился на молоденькой, а я попросилась в замок прачкой.

— Почему ты одна, где твой муж?

Женщина опустила голову, смущаясь чего-то.

— Не бойся меня, Нелли.

— А я и не боюсь. С того самого дня не боюсь. Я всегда хотела быть с вами рядом… Я вас очень люблю.

— За что?

— Потому что вы не такой, как другие господа. Вы — добрый, вы всегда прощаете, а другие…

— Когда-то я собственноручно повесил дядюшку Ги.

— Но ведь это было один раз, и как мне говорила мама, если бы вы не сделали это, вы бы не смогли разбить Ле Брея. Я ведь помню ту ужасную субботу, когда Ле Брей напал на нашу деревню. Тогда дядюшку Шарля, маминого кума, убили за то, что он вступился за свою дочь, наш дом сожгли, у соседки тетушки Мелиссы порубили весь сад. А вы не только прогнали Ле Брея, но еще и помогли потом всем нам. И ваша госпожа Гвинделина была такой красавицей … Если бы не эта графиня, вы бы могли с ней обвенчаться. Она на небесах не будет сердиться на меня, ваша госпожа, я знаю.

— Откуда?

— Я чувствую. Мне сейчас очень хорошо. А если бы она ревновала меня к вам, мне было бы плохо.

Я повернулся к ней лицом. Я посмотрел в ее серые глаза и увидел в них Гвинделину.

— Пойдем, дитя, — сказал я Нелли, — хвала богу за то, что он тебя мне послал.

Мы вытерлись, оделись и пошли в мои покои. Слуги стали убирать банную. Они хитро, но беззлобно поглядывали на нас. Наверное, Гвинделина на меня действительно не сердилась.

Часть третья Коронование

1316

После обедни я остался в часовне. Я терпеливо дождался, пока все разойдутся, и когда отец Жан собрался идти к себе, в келью на втором этаже, где он обычно проводил время между обедней и вечерней службой, подошел к нему. Он изумленно и слегка недовольно посмотрел на меня — видимо, я нарушил его планы, но сразу принял учтивый вид:

— Что тебе нужно, сын мой?

— Я хочу исповедоваться.

— Пойдем в исповедальню.

— Нет, отче, я хочу это сделать в вашей келье, чтобы вы видели мое лицо, а я — ваше.

Старик бросил внимательный взгляд.

— Идем, — сказал он, — захвати мой требник. Я не хочу закрывать храм.

Мы поднялись наверх, вошли в келью. Раньше я никогда не бывал здесь, да священник и не пускал никого в свой заветный уголок. Когда я увидел полки, заставленные книгами, я понял, почему он так поступал.