Последний тамплиер

— Об этом позже.

— Куда меня везут?

— К людям, которые хотят услышать из первых уст, как умер Жак де Моле. Обычно, разбирательство дела подателя заявки и вынесение решения суда Феме происходит иначе, на общем собрании, с привлечением свидетелей, но для вас сделано исключение. Потому что слишком многие хотят того же, что и вы.

— Вы дворянин?

— Я вправе не отвечать на ваш вопрос, — жестко ответил мой собеседник, — но вам отвечу. Да, я — дворянин.

— Почему вы состоите в этом Ордене, для чего он вообще существует?

— Наш орден, именуемый Светоносным тайным трибуналом вольных графов и вольных судей вестфальской Фемы, существует для того, чтобы совершать правосудие и творить справедливость. Мы действуем согласно божьим, а не государственным законам. К нам может обратиться любой — дворянин или босяк, и если его просьба будет обоснованна, а гнев — справедлив, мы поможем ему, не взирая на сословие. Что касательно второй части вашего вопроса, то я состою в Ордене потому, что как и вы, имею весьма веские причины мстить тем, кто прикрываясь именем Иисуса, вершит на земле дьявольские дела.

— Я часто спрашиваю себя, почему так произошло, что должность Папы, наследника престола святого Петра, оказалась проклятой, и не нахожу ответа.

— Я дам вам ответ, вернее, расскажу одну историю. Не знаю, насколько покажется она вам правдивой, но это, пожалуй, единственный ответ на ваш вопрос. Итак, Папа утверждает, что мир сотворил Господь. Но если это так, почему в нем столько крови и лжи? Ответ один, и каждый знает его, просто боится признаться в том себе — мир и людей творил не Бог, а Сатана, изначально властвуя миром в полную меру. Но однажды Господь посмотрел на Землю и увидел, насколько далеко зашел Сатана в делах своих, насколько много наплодил он греха, и послал на землю, сроком на семь дней, ангела, дабы принес тот с собой небесный свет и рассеял его среди творений Сатаны, людей, обратив их души к истинному Богу, а не Сатане, которому поклонялись люди доселе, почитая его за Бога. Но срок оказался мал, ибо людей было слишком много, и Светоносный ангел не успел закончить свое дело. Сказал Господь ангелу в седьмой день:

«Время, отпущенное тебе, истекает, возвращайся на небо, сын мой», на что Светоносный ангел отвечал: «Отец мой, люди не виноваты в том, что живут во грехе, ибо нет никого на земле, кто бы научил их мере, кто бы дал им различение свету и тьме. Дай мне еще семь дней и я завершу свое дело». И Господь дал ему еще семь дней, а по прошествии их сказал: «Время, отпущенное тебе, истекает, возвращайся на небо, сын мой», на что Светоносный отвечал: «Отец мой, людей слишком много. Дай мне еще семь дней и я завершу свое дело». И Господь дал ему еще семь дней, а по истечении их сказал: «Время, отпущенное тебе, истекает, возвращайся на небо, сын мой», на что Светоносный отвечал: «Отец мой, людей очень, очень много. Дай мне еще семь дней». Тогда Господь возмутился, и сказал: «Раз ты так любишь людей, оставайся с ними» и превратил ангела в человека. И только это свершилось, приспешники Сатаны убили Светоносного ангела, ибо знали, что рано, или поздно он сделает свое дело и все люди обратят свои души к Господу. С тех времен миром продолжает править Сатана, уничтожая тех, в ком горит божья искра, зажженная Светоносным. Сатана завладел бы миром совсем, если бы небесный свет не передавался от человека к человеку, из поколения в поколение. Если мы будем хранить и преумножать сей свет, мы однажды заслужим прощение Господне себе и Светоносному ангелу. Тогда Сатана будет низвергнут и Господь впустит людей в свое небесное лоно.

Мой собеседник умолк. Собственный рассказ взволновал его.

— Ангела звали Иисус? — осторожно спросил я.

— Да… — сказал мой собеседник. Я понял, что он удивлен моим ответом, и потому объяснил:

— Мне знакома эта история. Ее иногда рассказывал слепой старец Жоффрей, человек бывалый и вне всякого сомнения мудрый. Когда Папа снарядил Альбигойский поход, Жофрей, совсем еще юноша, бежал из Лангедока, но его схватили, так как он был вльденсом и возвели на костер. Его спас некий странствующий рыцарь, сжалившийся над молодым человеком. Правда огонь успел изуродовать Жоффрея — выжечь глаза, повредить мужское естество. С первым недостатком Жоффрей смирился. О втором почему-то отзывался восторженно, всякий раз повторяя странное слово «консоламентум». Он до сих пор живет в моем замке, этот Жоффрей, и как говорит кухарка, ночами летает на помеле.

— Вы верите этому?

— Когда я представляю Жоффрея на помеле… Мне становится смешно. Я не верю в ведьм. Еврей Гиллель, обучавший меня в Палестине грамоте и языкам, говорил, что мир намного проще, чем думают люди. Он был мудрым человеком, но я не разу не видел, чтобы он использовал свою мудрость для того, чтобы летать. Если бы человек мог полететь, он бы полетел.

— А чему еще вы не верите?

— Тому, что Господь — это некто в человеческом обличии, сидящий на троне, подобно королю. Когда я думаю о Боге, он представляется мне иным.

— Каким?

— Вы будете смеяться или, наоборот, назовете меня сумасшедшим …

— Я готов выслушать вас, что бы вы не сказали. Я уважаю чужое мнение. Даю слово дворянина, ваша тайна не покинет пределов этой кареты.

— Иногда мне кажется, что настоящий Бог — это Дева Мария с младенцем. Бог — это женщина, мать. Бог не может быть в мужском обличии, потому что мужчина не может рожать, давать жизнь. Только женщина способна произвести живое.

— Без мужчины, как известно, невозможно зачатие живого.

— По — вашему бог — это мужчина и женщина вместе, это нечто, совмещающее в себе оба природных начала? — воскликнул я, почему-то вспоминая Жанну.

— Вы так сказали, — ответил мой собеседник, — в конце-концов, хотя вы и производите впечатление человека ученого, что неудивительно, ведь вы долгое время прожили на востоке, кажется мы слишком далеко зашли в нашем разговоре. Предлагаю сменить тему беседы.

Проще говоря, спутник предложил мне молчать, что я и сделал.

Остальную часть пути мы проделали в полном молчании. Потом карета остановилась, послышался собачий лай.

Мой спутник вложил в мою ладонь вербный прут с лентой.

— Это ваш пропуск, вы случайно уронили его, — объяснил он, — когда вас введут в собрание, вы дадите этот прут тому, кто спросит пароль. На ленте написано ваше имя. Пока прут в ваших руках, вы — неприкосновенны.

Поддерживаемый им, я сошел на землю. Тотчас меня подхватили подмышки сильные руки и повели. Потом мы вошли в дом, спустились по каменным ступеням в подвал.

— Пароль! — сказал по-немецки незнакомый голос и я протянул прут с лентой. Я слышал, как те, кто вел меня, что-то тихо произнесли, наверное пароль. Потом в дверь постучали и она со скрипом открылась.

— Кто просит войти? — спросил другой голос.

— Ищущий правды, — был ответ.

— Введите его!

Я переступил порог. Меня остановили, сняли с глаз повязку. Свет факелов ударил в глаза. Привыкая к нему, я смог разглядеть обширный прямоугольный зал с кирпичными стенами и колоннами, напоминавший винный погреб, и длинный тяжелый стол, за которым сидело около десяти человек в черных плащах и черных глухих колпаках с прорезями для глаз и рта.

— Садись, — молвил тот, кто сидел в центре стола. Я оглянулся и сел на стоящий подле стул.

— Как тебя зовут? — спросил тот же человек.

— Жак де Шюре, граф ла Мот.

— Чего ты хочешь от нас?

— Я хочу отомстить за смерть женщины, которую любил, ее имя — Гвинделина, и за смерть человека, который мученически умер подобно Христу, искупив своей смертью грехи своих братьев. Его имя — Жак де Моле, он Великий Магистр ордена Храма

— Твое желание искренно?

— Совершенно искренно.

— Назови имена тех, кто по твоему рассуждению заслуживает смерти.

— Герцог Бургундский Гуго Шестой, король Франции Филипп, прозываемый Красивым и Римский Папа Климент IV. Первый отдал приказ отшельнику Якову возмутить народ в моем лене, когда я находился в заключении. Вторые два — вынесли Магистру смертный приговор.

— Историю девицы Гвинделины, от которой ты имеешь сына Филиппа, выдаваемого за сына своей супруги Жанны, мы знаем. Поведай нам о смерти Великого Магистра.

Я рассказал все, чему был свидетелем 18 марта. Мой рассказ был долгим, искренним и подробным, я не таил чувств, и когда говорил о костре, мой голос дрожал. Кода я умолк, тот же человек сказал:

— Любезные братья, судьи святой Фемы, свидетельствую, что слова ищущего были правдивы. Предлагаю начать голосование. Итак, считайте ли вы, что герцог Бургундский Гуго, король французский Филипп и Папа Римский Климент заслуживают смерти, согласно фактам, которые мы услышали ранее от трех независимых свидетелей, а также фактам, поведанным нам сейчас ищущим справедливости? Братья Смотрители, проведите голосование. Кто считает иначе, мешает камни.

С левого и правого краев стола встали два человека, вооруженных мечами, надетыми поверх плащей. Каждый из них взял по большой деревянной кружке, с которой он обошел всех сидящих за столом. После чего содержимое кружек было высыпано на два блюда пред тем, кто задавал мне вопросы. В кружках оказались камни — в одной черные, в другой белые. Смотрители сосчитали камни и доложили о результате.

— Итак, — молвил человек за столом, — ваша просьба принята единогласным голосованием совета судей Светоносного тайного трибунала вестфальской Фемы, именем Иисуса, творящих на Земле справедливость. Я имею честь сообщить вам, Жак де Шюре, граф ла Мот, что герцог Бургундский, Гуго Шестой, отдавший отшельнику Якову приказ сеять смуту в вашей земле, и заплативший ему авансом за убийство девицы Гвинделины сто динаров, умрет в течении года, считая с завтрашнего дня. Римский Папа тоже умрет, это произойдет не позднее следующего вторника, правда на основании просьбы другого достойного человека, но вы должны помнить, что на его дьявольских ладонях, есть капля крови и вашей Гвинделины, так что отчасти это будет и ваша месть. Король Франции Филипп также отойдет к вечному судье в этом году. Мое слово верно и совершено.

Человек ударил по столу деревянным молотком.

— А теперь, — продолжал он, подойдите к столу и подпишите своей кровью сей документ.

Человек положил свиток. Один из Смотрителей протянул мне короткий английский нож. Другой Смотритель поднес перо. Я взрезал палец, и выдавив каплю крови, подписал пергамент.

— Итак, — сказал тот же человек, — выслушайте все, что я вам скажу. Возвращаться в Шюре вам нельзя. Вас сразу схватят папские шпионы. Мы не знаем, какую ценность вы представляете для Папы и короля, но ваше описание разослано по всей Франции и прилегающим землям. Безопаснее всего вам будет укрыться в Империи. Мы готовы предоставить вам убежище на длительное время. Размер платы — на ваше усмотрение. Будем считать ее добровольным пожертвованием. Возьмите свой пароль, и да хранит вас Иисус!

Я взял свой прут. Мне снова завязали глаза и вывели из залы. Мы поднялись наверх, вышли из дома. Меня посадили в карету, лошади тронулись и когда ворота закрылись, я услышал знакомый голос своего невидимого спутника:

— Мне поручено отвезти вас в место, где вы будете пребывать год, пока все не утихнет. Там вас никто не найдет. Когда суд свершится, когда успокоятся страсти, вы вернетесь домой. Это не приказ, но советую вам подчиниться, граф.

— Что это за место, где я пробуду так долго?

— Еврейское гетто. Вы ведь знаете арамейский язык?

Надо ли говорить, как я был обескуражен подобным заявлением! Я помню гетто Марселя — грязные темные улочки, стаи немытых оборванных детей, горбоносые бородатые мужчины с пейсами, в черных засаленных одеждах, неприязненно косящиеся на всякого чужака, потерянные, бледные женщины, с кругами под глазами… Я искал в гетто лекаря — у одного из моих сержантов началась лихорадка. Лекарь дал мне очень горький порошок, который вначале по моему настоянию, он съел сам. Порошок неделю давали сержанту. Он поправился, лихорадка прошла. Несмотря на то, что еврей вылечил больного, все равно, даже сейчас, вспоминая лекаря, я испытывал отвращение к его масляным, слезящимся глазкам, к сальной бороденке, к крючковатым пальцам с грязными ногтями, к его вечной, казалось застывшей на лице, как комедийная маска, улыбке.

— Мне отвратны евреи, — отвечал я, — почему именно туда?

Мой спутник рассмеялся.

— Потому что вы сами — черны и смуглы. Ваша кость тонка, а нос с горбинкой. Порою мне кажется, что Бургундия, и особенно, Лангедок — больше походят на Палестину, чем на Европу.

— Я франк! — мое сердце вскипело злобой, я едва сдержался, чтобы не броситься на собеседника.

Он опять рассмеялся.

— Успокойтесь! Не принимайте все так близко к сердцу. Я просто хотел слегка развеселить вас после столь напряженной процедуры суда. Должен заметить, вы легко отделались. Обычно все протекает гораздо сложнее …

Очень долго мы молчали. Потом, как-бы продолжая разговор, мой спутник спросил:

— Кстати, что вам не нравится в евреях?

— Их Магомет слишком жесток и требует крови. У сарацинов тоже в жертву приносят барана. Но всего лишь один раз в год. А у нас вообще жертва заменена святым причастием. Мы не проливаем кровь.

— Позвольте вам возразить, любезный рыцарь, чью же по-вашему кровь вы проливали в Святой Земле?

— Это была война. Святая война за право обладания святой землей.

— Ну хорошо, пусть вы правы. Но представьте — татары, которые сейчас терзают московитов и восток Империи, приходят в ваш лен и заявляют, что явились на землю, которую считают святой, и которую хотят отобрать у вас. Как поступите вы? Чем вы ответите им на подобные заявления? Молчите граф? У вас закончились чужие мысли, те, которые говорили вам вслух командоры, епископы, орденские братья. А своих мыслей у вас нет. Ваш ум затуманен и не способен их произвести. Подумайте, граф, вы же умный человек. Найдите смелость признаться, что единственный возможный ответ — тот, который пришел к вам сейчас в голову и никакой другой.

— Кто вы такой? Почему позволяете себе столько? Вы говорите с дворянином, носящим графский титул, с рыцарем, мастером меча. Кто бы вы ни были, к какому бы тайному братству не принадлежали, согласно законам дворянской чести я имею полное право сорвать с себя эту чертову повязку, увидеть ваше лицо и заставить вас на коленях просить прощения!

— Простите, граф. Должно быть, я действительно перешел границы. Но, тем не менее, я имею право подобным образом разговаривать с вами. Я упоминал, что являюсь, как и вы дворянином. Мой титул знатнее вашего, а орденская должность слишком высока, чтобы произносить ее вслух.

— Вы тамплиер… Боже мой! Как я раньше этого не понял. Ваши речи, ваша манера вести разговор…

Собеседник неожиданно умолк. Из чего я заключил, что мои подозрения верны. Очевидно, он принадлежал к высшему капитулу, и состоял в Фемгерихте только потому, что мстил, согласно клятве, за обиды, принесенные своему Ордену. Несмотря на то, что Орден Храма был упразднен семь лет назад, мой спутник продолжал исполнять свой долг в соответствии с орденской должностью!

— Простите, — молвил я, — не вы, а ваш неразумный спутник перешел границы. Я искренне раскаиваюсь в своих словах.

— Мой долг прощать любого, кто попросит об этом, — ответил он, — вы на самом деле настолько благородны, насколько о вас говорят. Вот моя рука, граф. Если она вам понадобится, я всегда готов придти к вам на помощь.

— Благодарю, — произнес я, тронутый его речами, — в свою очередь …

Я не успел докончить фразы. Карета неожиданно остановилась.

— Что случилось? — спросил я.

— Не знаю. Так не должно быть, — отвечал спутник, — снимите повязку. Думаю, что теперь это лишнее.

Я сорвал надоевшую тряпку и посмотрел на него. Он был в темном плаще с глубоким капюшоном, скрывавшем лицо. Он сидел без движения, как статуя. Я догадался, что он прислушивается.

— Я слышу справа шаги. И слева тоже. Вот вам кинжал, — прошептал он, отцепил и протянул длинный, восточный клинок в гладких кожаных ножнах. Я выскочу вперед и попытаюсь их задержать. А вы бегите. Вдоль обоих сторон дороги — лес. В нем легко спрятаться. Дождитесь утра. О… Они совсем близко.

С этими словами он вытащил саблю, распахнул дверь и бросился в темноту. Я услышал как звякнул металл — должно быть, встретились два клинка. Мгновение я колебался — не остаться ли, помочь ему в бою. Но кто-то сказал мне в душе, что надо поступать так, как сказал мой спутник. Я осторожно высунулся в дверной проем, разглядел в лунном свете несколько сражающихся возле козел кареты фигур и бросился в лес. Я слышал сзади крики по — немецки:

— Держи, держи второго!

И бежал, сжимая одной рукой подол сутаны, а другой — кинжал. Уйдя на достаточное расстояние, я упал, прислушался и услышал шаги. Кто-то бежал за мной следом. Осторожно я приподнялся и увидел его, одетого, как крестьянин. Он уверенно держал в руке меч. И тоже прислушивался, ища меня.

— Выходи, — сказал он по-немецки, — тебя все равно найдут и поджарят.

Я осторожно снял галоты и швырнул один в ближайший кустарник. Тотчас мой преследователь метнулся туда. Я бросил второй галот, ближе к себе. Человек подбежал, я схватил его за ноги и опрокинул. Мы боролись недолго. Кинжал был остер, и распоров с треском ткань, по рукоятку погрузился в чужое тело. Жертва забилась в судорогах. Ладонь стала мокрой от липкой крови. Я вытащил оружие и вторично нанес удар. Когда преследователь затих, я оставил тело, взял меч и залег в ложбину, слушая лес, ожидая погони. Было тихо. Подождав еще достаточно долго, я вернулся к телу.

Я нарочно оставил его лицом кверху, чтобы кровь не запачкала сильно одежду. Раздев труп, я снял с себя сутану и напялил колгот убитого. Он пришелся почти впору. Затем я надел остальное. Кровь уже подсохла. Я рассчитывал утром найти ручей, или речушку, постирать окровавленную драпу, побриться налысо кинжалом и в таком виде продолжить путь.

Отчаянно борясь со сном, я просидел до рассвета на сыром валежнике. Когда стало светать, я оттащил труп в кусты, забросал его прошлогодней листвой.

Подумав, я решил все-же вернуться к дороге, на тот случай, если мой спаситель все еще лежит там, мертвый, или, что вполне вероятно, еще живой. Я пробирался с величайшей осторожностью, от ствола к стволу. Подойдя к дороге, осторожно посмотрев на нее из кустов, я увидел впереди карету, труп кучера и распростертое на земле тело в плаще. Приглядевшись, я понял — тот, в плаще, был обезглавлен. Я не заметил отрубленной головы, значит ее унесли, чтобы кому-то показать.

Крадучись, прислушиваясь к каждому звуку, я выбрался в чащу, и убедившись, что за мной не следят, направился за солнцем. Я шел долго. Лес все не кончался. Очень хотелось есть. Мне встретились на дороге лани, они не были пугливы, я смог бы подстрелить одну, будь со мной арбалет, или лук. Устав, я привалился к дубу отдохнуть и уловил, запах костра принесенный ветром. Обрадовавшись, что поблизости могут быть люди, я направился по ветру.

Запах усиливался. Вскоре я вышел на поляну, посреди которой тлели угли недавнего костра. Людей поблизости не было. Я раздул угли, подбросил валежника, и сел к огню. От тепла я быстро разомлел, меня начало клонить в сон. Не долго думая, я сгреб в кучу прошлогодние листья, спрятал в листву меч, постелил сверху шерстяную сутану, и лег на такое, столь дикое, ложе.

Я уснул сразу, словно провалился в бездну. Видения были на удивление безмятежны — весенние луга, тронутые утренним туманом, липкие, только что распустившиеся, листья на деревьях, ясное солнце и безоблачное небо. Почему-то совсем не снились люди. Наверное, я очень устал от них.

Проснулся я за полдень. Было по-весеннему тепло, влажная земля парила. Встав, я с удивлением обнаружил возле своего ложа тыквенную флягу, в которой оказалось молоко и завернутые в холщу хлеб, и печеные яйца. Я окликнул людей, но мне никто не ответил. Засомневавшись, нет ли тут подвоха, я понюхал хлеб, лизнул молоко. Я не ощутил ни странного запаха, ни привкуса горечи, свойственных яду. Еда пахла так, как и должна пахнуть простая крестьянская еда — домом. Голод взял свое. Осенив себя крестом, я принялся за еду. Я давно уже не ел такого вкусного хлеба и такой вкусной яичницы. Насытившись, я почувствовал прилив сил и бодрости. Мне пришла дельная мысль и я тотчас принялся за ее воплощение — старательно исследовал землю вокруг места, где спал и обнаружил следы крестьянских башмаков, явно женских, уходивших на север. Продолжая поиски, я также нашел еще кое-что, показавшееся мне чрезвычайно любопытным. На земле, возле кострища, виднелся на выжженной земле остаток процарапанного палкой рисунка, засыпанного углями — линию некогда образовывавшую окружность и две наполовину присыпанные пеплом, странного вида буквы, читавшиеся как «R I». Заинтригованный такой небывалой находкой, я стал на колени и принялся осторожно убирать угли, сдувать пепел, надеясь прочесть остальное. Довольно скоро я расчистил еще две буквы. Остальное оказалось безвозвратно стерто. В кругу было написано:

«..R I G I …»

И я кое-что понял, относительно того, что возможно происходило в этом месте прошлой ночью. Еще ребенком мне доводилось слышать от матушки Жюстины, нашей кухарки, о некоей фее Бригите, будто бы обитавшей в лесах Бургундии. Бригита была доброй феей и по слухам помогала людям, особенно женщинам и девочкам. На проповедях Отец Жан иногда поминал ее недобрым словом, равно как и тех женщин, кто в молодую Луну приносил ей к старой омеле, росшей возле ручья, молоко и яйца. Но все знали, что Данута тоже бывает там, и слушали подобные проповеди молча, с черезчур серьезными лицами.

Почерневшая яичная скорлупа, найденная мною в пепле, лишь подтвердила подозрения. Должно быть, в этих местах почитали Зеленую Матушку также, как и у нас, и местная колдунья общалась с ней прошлой ночью. Я надел меч, собрал в сутану остатки еды, связал ее монашьим поясом и направился в ту сторону, куда вели следы башмаков. На кусте бузины я обнаружил кусочек шерсти. Наверное, та которая шла здесь недавно, зацепила куст платком. Возле ручья я опять нашел на влажной земле четкие следы башмаков. По тому, насколько башмаки погрузились в грязь, я понял, что женщина — тучна, потому что по следам было не похоже, чтобы она несла на себе какой-то груз. Миновав ручей, я стал взбираться на холм и порыв ветра донес новый запах. Так — подгорелой хлебной коркой, мог пахнуть только дымок крестьянского очага.

По другую сторону холма, на расчищенной от поросли поляне, стоял одинокий дом. Рассудив, что в сутане мне будет легче объясниться с его обитателями, я быстро переоделся и спустился с холма. Подойдя ближе, стало ясно, что дом принадлежит кузнецу — виднелась кузня, с гнилым остовом мехов возле нее, каменная летняя наковальня под навесом. Из кузни вышел бородатый мужчина, лет сорока, несший крицу. Заметив меня, он остановился.

— Кто ты такой? — громко спросил он, — кладя крицу на землю и поднимая ржавый заступ.

— Рыцарь, — ответил я, — понимая, что нельзя темнить перед ним, — мне нужен кров.