Помоги проекту - поделись книгой:
Дверь шумно распахнулась. Вышел мелкий человек, покопался в паху, звучно зажурчал струйкой. К нему присоединился второй, крупный, выматерился, хлопая себя по щеке. Зуй негромко зарычал, узнав Тугара:
— Всё, тебе конец!
План мести сложился, как только дверь захлопнулась. Хотя сумерки и сгустились, но луна очень вовремя выкатилась над тайгой, заливая окрестности серебряным светом. Забравшись на дальний склон, Виктор отламывал нижние сухие сучья, подбирал хворост, который попадался под ноги, и стаскивал охапки поближе к избе. Когда набралось достаточно, он осторожно, чтобы не шуметь, установил подпорку к двери. Потом для верности нашёл вторую, вдавил в землю и прислонил к створке, не дожимая, с небольшим запасом.
Окошко он осмотрел критически, прикинул, можно ли через него пролезть самому. Если вытянуть руки перед собой и не беречь шкуру, то шанс протиснуться у Виктора был. Но здоровяк Тугар — никак не прошёл бы. На всякий случай оставив напротив окна крепкий дрын, Зуй подпалил хворост. Опыт туриста не подвёл — все углы занялись одновременно. Только дверь оставалась нетронутой. Виктор не хотел рисковать, а подпорки могли сгореть раньше, чем задохнутся пленники. Нет, Тугар не должен выбежать и спастись!
Треск огня разбудил уголовников — створка двери дрогнула, когда кто-то попытался вышибить её изнутри. Основная подпорка стояла незыблемо, а вторую Виктор подправил ногой, вбил под нижнюю поперечину. Мат и угрозы в его адрес участились — Тугар безошибочно вычислил виновника поджога.
Зазвенело стекло. Зуй бросился в сторону окна, схватил дрын. Высунулась рука, потом вторая, они уцепились за края бревен, и вот появилась голова Ворона, которого подталкивали изнутри. Несколько быстрых ударов импровизированной дубиной раздробили ему пальцы, сломали запястье и разбили голову. Заливаясь кровью, Ворон отчаянно завизжал и упал внутрь избы. Из окошка потянулся дымок, который становился гуще с каждым мгновением — какой-то из углов сруба уже прогорел насквозь. Визг и мат прекратились, сменившись надсадным кашлем двух человек.
Стоять возле избы стало невозможно, она полыхала гигантским костром, озаряя поляну и поджаривая траву на изрядном расстоянии. Огонь подползал к двери, которая сотрясалась и сотрясалась.
— Вот гад, какой живучий, — с ненавистью, но и толикой зависти к Тугару, прошептал Виктор, уступая нестерпимому жару ещё несколько шагов.
Словно ответ, грянул очередной толчок изнутри, который одолел сопротивление нижней подпорки. Пропахав борозду, она свалилась, а удары сыпались и сыпались, сотрясая дверное полотно, собранное из толстенных плах. Наверное, гвозди и железные навесы двери раскалились, обуглили дерево, в котором сидели, и утратили начальную прочность. Подпорка держала другую сторону, у щеколды, и ничем не могла помочь ослабевшим навесам. Удар за ударом выворачивал несокрушимые, казалось бы, кованые дверные петли из гнёзд. И выворотил-таки!
Пылающая по верху дверь дрогнула, вместе с подпоркой рухнула в сторону, а из густо дымящего проёма на четвереньках выполз человек. Скорее — выпал, ткнулся лицом в угли, взвыл, срываясь на кашель, поднялся, обжигая ладони, и побежал к воде. Он ничего не видел, ослеплённый огнём и едким дымом, но ручей был так близко, что десятка шагов оказалось достаточно. Ощутив под ногами воду, Тугар упал туда и принялся кататься в жалком русле, остужаясь и гася тлеющую одежду.
Виктор упустил момент, когда мог бы наброситься и ударить временно ослеплённого убийцу дубиной, а когда спохватился и подбежал — было поздно. Тугар вскочил, сжимая в руке камень:
— А-а-а! Я убью тебя, Зуй!
Голыш, килограмма на два весом, ударил Виктора в грудь, едва не свалив. Рёбра хрустнули, от боли перехватило дыхание, а противник уже подхватил другие метательные снаряды, каждый из которых был способен размозжить голову быку. По счастью, гудящий костёр слепил Тугара, и броски получались неточными. Уворачиваясь от камней, Виктор быстро отступил и пустился наутёк, кляня свою нерешительность.
Обойдя горящую избу за пределами освещённого круга, Виктор поднялся на противоположный склон. Отсюда он видел всё, оставаясь невидимым Тугару. Тот никуда не ушёл от пожарища, только выбрался на другую сторону ручья, сел там на траву и замер, даже не обиваясь от комаров.
А вот Виктор извёлся, страдая от сломанных рёбер, что хрустели при каждом неловком движении, и всё-таки продолжая махать у лица веточками. Обессиленный, он вырыл две неглубоких ямки — под бедро и под здоровое плечо, со стоном упаковался в спальный мешок, засунул голову в рюкзак и только тогда смог уснуть.
Утром Тугар долго бродил по ещё пышущему жаром пожарищу, палкой разгребал головешки и пепел, пока не отыскал железку ножа. Виктор смотрел, как уголовник тщательно очистил лезвие, втыкая его в землю, подправил на плоском камне и лишь после этого двинулся прочь.
— А у меня ничего нет, — горько посетовал Зуй, роясь в тех же головёшках.
Топор, вернее, железка, составила его добычу. Возможно, удалось бы найти что-либо стоящее, но прогоревший в лобной части череп заставил Виктора содрогнуться и быстро уйти. Вряд ли это был Хлыст. Похоже, тот скончался раньше и закопан где-то по пути сюда. Ворон, конечно, это Ворон, которому Зуй не позволил выбраться из огня.
— Он тоже убил Наташу, — выкрикнул Виктор оправдание, обращаясь к небу, но душа не согласилась, и облегчение не пришло.
Однако рефлексировать хорошо, когда ты здоров, сыт, никуда не торопишься, а все долги розданы. Сейчас всё обстояло с точностью наоборот. Жрать хотелось зверски, сломанные рёбра болели, мешая дышать, мщение не удалось, а убийца с каждой минутой удалялся.
Догоняя Тугара, Виктор держался склона, где подлесок давал возможность присесть за куст, если бы уголовник оглянулся. Но убийца брёл вперёд, обшаривая глазами распадок. Наверное, он решил, что Виктор сбежал, и разыскивал следы. Или надеялся нагнать, чтобы поквитаться.
Сообразив это, Зуй усмехнулся:
— Плохо ты меня знаешь. Я тебя не оставлю, пока не урою…
В голове родился очередной план. Если заманить Тугара в скалы и там устроить камнепад или осыпь? Виктор в школе увлекался горным туризмом, и мог на глаз определить опасные места. А вот убийца — вряд ли. Это давало шанс свершить месть. Но чтобы заманить, надо привлечь к себе внимание.
«На выходе из распадка начинается отрог. Там где-то был цирк, метров пятьсот донизу. Как раз то, что надо…»
Приняв решение, Виктор поднялся выше, перевалил на другую сторону и почти сбежал в параллельный распадок. Теперь всё зависело от его скорости. Бежать оказалось больно, почти невыносимо больно. Место ушиба набухло, отекло, стало тяжёлым и на каждом шаге подрагивало вверх-вниз, дёргая за собой сломанные рёбра, которые терлись сломанными краями.
Он попробовал прижать перелом рукой, но стало ещё хуже. Бег, даже трусцой, требовал усиленного дыхания, иначе не хватало воздуха, и в глазах появлялись белые мухи. Боль, боль, везде боль, постоянная боль…
И все же Виктор успел!
Тугар вывернулся из-за поворота, когда фигурка Зуя четко рисовалась на серых камнях курумника. Убийца метнулся к деревьям и укрылся за ними, как только заметил жертву. Он поверил, что нагнал мстителя и сам остался незамеченным. Теперь оставалось самое сложное — привести его в нужное место, не попавшись в лапы прежде времени. Гандикап в полкилометра позволил Виктору незаметно оглянуться — Тугар не отставал, но и не нагонял.
Вероятно, уголовник хотел незаметно подкрасться во время привала или ночлега. Но день только входил в свои права, а останавливаться Зуй не собирался — месть должна свершиться сегодня.
Есть хотелось неимоверно. Спазмы скручивали желудок болью, а газы редкой пустой отрыжки наполняли рот и нос тёплым кислым запахом. Из травы выпорхнул крупный кузнечик на красно-чёрных крыльях. Сделав крутой вираж, он чуть не ударил Виктора в лицо и попался в ладонь, поднятую для защиты. Упираясь сильными шипастыми ногами, кузнечик пытался высвободиться — жвалами щипал мякоть пальца.
— А ведь это акрида, — мелькнуло воспоминание школьных лет, — ими питались отшельники. Сожрать, что ли?
Ножки и крылья полетели прочь, но кузнечик продолжал кусать палец, источая из пасти зеленоватую жижу. Свернув и отбросив голову, Зуй положил приготовленное тельце на язык и проглотил, легко пересилив отвращение. Оглянувшись и не видя Тугара — значит, тот ещё далеко — он бросился ловить и глотать кузнечиков, пока в желудке не появилось приятное ощущение наполненности.
Тем временем день стремительно хмурился, а небо зарастало тучами. Отдалённые громы стали раскатистее, мгновенные огненные деревья то вспыхивали в небесах, то врастали в землю. Надвигалась гроза, и это беспокоило Виктора. Мокрые скалы — не шутка. Достаточно поскользнуться, повредить ногу, чтобы месть превратилась в жертвоприношение, где роль ягнёнка сыграет Зуй.
«Надо оторваться, переждать грозу, а как подсохнет, показаться Тугару…»
Виктор перешёл на бег, скрываясь за скалистым гребешком, где крутяк раздваивался. Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт… Естественно, Тугар поступит, как все, и свернёт вниз, в дол, который открывается на равнину. А там такая видимость, что он быстро убедится в ошибке. И стоит Зую появиться на гребне, как преследование возобновится.
Виктор вскарабкался на уступ, постанывая от боли, которая не то, чтобы ослабела, но стала привычнее. Вертикальная щель сгодилась, как укрытие — он втиснулся в неё вместе с рюкзаком. Тугар прошёл нижней тропой, прячась за камни. Он ещё не понял, что сбился со следа. Зуй ухмыльнулся, представив, как убийца взбесится, когда увидит равнину, где нет ни души.
И тут небо с треском лопнуло, заливая мир потоками воды.
Тугара на равнине не было. Изумлённый Виктор ещё раз, уже последовательно, прочесал взглядом равнину до подошвы горы. И вздрогнул:
— Твою мать!
Убийца кого-то преследовал. Он лез по каменной осыпи, сложенной из глыб разной величины, а выше его метров на триста, по скальному жёлобу медленно карабкался человек в такой же тёмно-синей куртке, что была у Виктора.
— Он его за меня принял. Убьёт ни за что!
Зуй прикинул свой маршрут. Чтобы перехватить того чувака, следовало пройти траверсом, но при этом Тугар мог засечь Виктора и свернуть, что нежелательно. Сейчас эта пара в незримой связке шла в жёлобе, где от камнепада не увернуться. Достаточно одного приличного булыжника, чтобы образовалась каменная шрапнель, которая изрешетит и сметёт убийцу.
— Но мужика-то зачем? — возмутилась совесть Виктора, разбуженная встречей с обгоревшим трупом Ворона.
«А хули он сюда затесался, — угрюмо проворчал уголовник Зуй, понимая, что других аргументов ему не найти, — под ногами крутится, мешает?»
Но Виктор уже принял решение и двинулся по скальной полочке, привычно постанывая от боли в груди. Он цеплялся за выступы, заклинивал кулаки в щелях, втискивал распухшие у обломанных ногтей и нагноившиеся пальцы в узкие «кровососы». На маленькую боль от содранной кожи и кровь Зуй не обратил внимания. Счёт шёл на минуты. Надо было поспеть в намеченную точку чуть раньше пары «горовосходителей», а Тугар слишком быстро нагонял мужчину в синей куртке.
Андрей медленно брёл в сторону горы. Силы убывали слишком быстро, поэтому приходилось отдыхать каждые несколько минут. Вчерашнее желание жить до последней минуты, отпущенной Судьбой или мойрами — давно сошло на нет. Воодушевление от победы над медведем растаяло без следа, осталось одно неукротимое желание — уйти, как можно дальше. Успеть, пока ещё есть силы.
— Нет, вы меня не найдёте… Я исчезну, растворюсь в тайге… — хрипел Андрей, заставляя себя перелазить толстенные стволы и замшелые глыбы.
Тайга ощутимо редела — склон становился круче. Сквозь острые силуэты елей просматривался высоченный, в сотни метров, обрыв, который казался недостижимым. Андрей подавлял отчаяние и боролся с желанием отказаться от подъема, лечь у подножья.
— Нет, здесь я не останусь, разве что внезапно сдохну!
Ему едва хватило сил на простейшую хитрость, чтобы сбить погоню со следа. Андрей сначала пошёл вниз по реке, а потом сделал на берегу, у глубокого места, «натюрморт» из обуви и одежды. В кармане шорт осталась записка: «Я устал. Нет сил и желания мучится самому и мучить других. Маришка, прости, но так лучше для всех. Андрей».
Надевать запасные брюки и обуваться пришлось много позднее, ведь он упорно брёл против течения — по колено, и то и по пояс в холодной воде — чтобы надежно сбить любую собаку со следа. Андрея хватило потом еще метров на двадцать вверх по руслу хилого притока Мрассу, где он без сил выбрался на плоский валун и долго отлеживался. И неизвестно, сколько километров пришлось пройти вдоль этого ручья в сторону горы, с обрыва которой только и разбиваться вдребезги.
«Хорошо, что аппетита нет, — вяло подумал беглец, — лишь жажда мучит…», — и проверил запас воды. Флажка на поясе была полна, а в бутылке оставалось больше половины. Должно хватить до вершины.
«Не вершины, — поправил он себя, — только до края обрыва. Дальше не полезу. Мне и ста метров хватит…»
В голове мутилось, зрение подводило, отчего последние деревья расплывались темными пятнами на серо-фиолетовом фоне. И слабость, проклятая слабость!
Вечер наступил слишком быстро, когда Андрей только миновал последние, уже хилые и корявые ёлочки. Впереди, насколько удалось рассмотреть, громоздилась осыпь из глыб разного калибра. Она круто уходила вверх, в небеса. Прижавшись к ещё теплому боку громадного осколка горы, которую завтра предстояло покорить, беглец погрузился в тревожную полудрёму-полувоспоминание о недавних событиях…
Ночь минула быстро, но Андрей так продрог, что дождался солнца, долго вбирал в себя тепло и осматривал скалу. Наконец, он согрелся и выбрал самый короткий путь до края обрыва. Это было естественное углубление типа трещины или расселины в скале, которое размыло дождями. Получился жёлоб шириной метра три, по дну которого шла узкая траншея, и всё это — в крутой наклонной скале. Вверху, метров сто или больше — точно не определишь, да и нужно оно Андрею? — траншея и жёлоб перегибались, исчезая из глаз. То есть, там была, должна была быть площадка, где он сможет перевести дух, раздеться и шагнуть навстречу избавлению.
Зачем раздеваться? Спроси кто, умирающий бы не сумел ответить, но знал, что так обязательно сделает. Какие-то мелкие соображения на этот счет мелькали, но он их не фиксировал и не запоминал — вроде бы, чтобы опознать не сумели, если найдут.
Подъём оказался труднее, чем казалось. Уже забравшись так высоко, что вся равнина оказалась, как на ладони, Андрей вынужден был сделать остановку. И тут ему стал понятен весь ужас положения. Он не мог вынуть из рюкзака бутылку с водой, потому что, стоило отпустить одну руку, как тело отклонялось в сторону, ноги соскальзывали с жалких выступов, и падение становилось неминуемым. Если бы при этом была гарантия, что он разобьется вдребезги, насмерть, так нет — ниже склон терял крутизну. Андрея ждало позорное приземление, с царапинами, ушибами и синяками.
— Вот это попал, как кур в ощип!
Он вынужден был вжиматься в трещину, унимать частое дыхание и глотать скудную, горькую слюну. Сердце выделывало чёрт-те какие номера, то заходясь в бешеной скачке, то размеренно и сильно сокращаясь, отчего тело вздрагивало в такт ударам. В глазах темнело и прояснялось, но сознание не покидало Андрея Полоцкого, за что он искренне благодарил собственные надпочечники и нервную систему:
— Не подведите, осталось немного, совсем немного… И мы обретём покой…
Он шептал это, отчетливо представляя, почти видя в себе почки, а над ними ту самую железистую ткань, которая предала его, перестала подчиняться нервной системе и непомерно разрослась, убивая хозяина и сама себя. Андрей умолял не эти бездушные кусочки плоти, а организм в целом, ту волшебно согласованную структуру, полная власть над которой не дается даже йогам. И мольба, похоже, оказалась услышана — он устоял.
Налетел сильный порыв ветра, надавил в спину, помог держать равновесие. Гром, рычавший вдалеке, приблизился, а солнце перестало палить. Мир потемнел, приготовился к грозе. Андрей заспешил. Ему казалось, что по этому жёлобу обязательно ринется вода сокрушительной силы — и ведь смоет, непременно смоет, как едва не случилось в прошлый раз, после встречи с медведем.
Наверное, поэтому второй подъём, до уступа, дался ему легче. С трудом переводя дух, умирающий подтянулся, лёг грудью на относительно ровный камень и неуклюже забросил ногу. Сделав последнее усилие, он перевалился через край.
— Всё!
Как по команде, сверкнула молния, ударил гром и хлынул ливень. Вода рухнула, разбилась о скалу, образовала замечательную смесь с воздухом, которая смягчила пересохшие глотку, гортань, бронхи, проникла в лёгкие и принесла неимоверное облегчение.
Андрей радовался и смеялся, как заливается ребёнок, получив долгожданную игрушку. А вода собралась в поток, примчалась по склону с мелкими камушками, которые секли голову и запрокинутое им навстречу лицо. Но теперь эта мелкая боль радовала, как оздоровительный массаж. На несколько минут ливня умирающий забыл о своем состоянии, о том, зачем он здесь, что намерен сделать — обо всем. Он радовался и глотал чистую прохладную воду, не вспоминая о бутылке, которая так и болталась на дне рюкзака.
Ливень кончился быстро. День начал светлеть, вода ушла из под ног, и тут Андрей обнаружил, что ошибся — обрыв оказался за стеной, которая имела отрицательный уклон. Прыгать было некуда, разве что в жёлоб? И кувыркаться донизу дурак дураком, чтобы потом, в синяках и ссадинах лезть по другому пути?
— Ну, нет! Возвращаться я не стану.
Лезть стало удобнее — жёлоб сузился и растрескался, создав много ступенек. Оставаясь пологим, он манил вверх, обещая открыть доступ к обрыву. Андрей нашёл выступ, похожий на стул, развернулся, присел, чтобы перевести дыхание. Обзор был первостатейный. Равнина открылась полностью, и в прозрачной, но расплывчатой от испарений дали проступил город. Нерезко, словно мираж в пустыне, высились многоэтажки, муть заводского района марала небо желтизной, а рядом сверкала гладь водохранилища.
— Лепота… — с непонятной самому грустью процитировал Андрей героя любимой комедии.
Но внезапно его внимание привлёкло движение в жёлобе, где недавно прошёл он. Какой-то человек лез следом. Зачем? Тревога хлестнула умирающего, заставила соскочить и броситься на штурм очередного участка.
— Кузьма, Маришка… Они выследили, догнали! Наняли альпинистов-спасателей… Сейчас догонят, скрутят и вернут с позором. Нет! Не дамся!
Андрей карабкался, отринув мысли, кроме единственной: «Успеть, не даться в руки!» Жёлоб сужался, становился круче, но трещины в нём помогали, как ступеньки верёвочной лесенки — оставалось лишь цепляться руками и вбивать в них ноги. В пальцах появилась боль — кожа утончилась на кончиках и стёрлась на суставах. Но кто обращает внимание на мелочи, когда ставка на кону — жизнь?
Преследователь настигал. Андрей уже не уговаривал организм — сил не оставалось, гонка забирала их полностью. Слава богу, сердце перестало дурить, стучало ровно, хотя и часто. Зато появилась проблема иного рода — жёлоб стал настолько крут, что приходилось напрягаться, чтобы руки не выскользнули из мокрых щелей. Кроссовки пока не подводили, их эластичные подошвы словно залипали на камнях, хотя верх истрепался и дыры протёрлись на носах.
Снизу донёсся злой окрик:
— Я тебя достану, сука! Порву!
Андрей удивился, но сбавлять ход не стал. Он представил, как сам бы злился, заставь его кто-то гнаться по такому крутяку, Небось, заматерился бы не тише!
Он увидел над собой очередной перелом, где можно прилечь, перевести дух и прыгнуть, наконец, с обрыва. Вложившись в последнее усилие, умирающий выбросил вверх руку, зацепился за край, вытянул вверх вторую. И тут камень под пальцами хрустнул, подался, отломился. Андрей потерял равновесие, ощутил, как скала, к которой он только что прижимался грудью — стала отдаляться. Цапнув полочку второй рукой, он на миг остановил падение, но пальцы заскользили по мокрому монолиту, доползли до края и потеряли контакт с опорой.
Страх обжёг Андрея изнутри. То самый, первородный страх, который достался нам от предков, которые падали с деревьев, но сумели зацепиться и спаслись, навсегда вписав ужас перед падением в генетическую память. Не думая о том, что он лез сюда с намерением разбиться вдребезги, умирающий отчаянно ловил воздух перед собой, борясь за ненужную только что жизнь.
— Не-е-ет, не-е-ет!
Рука наткнулась на что-то, вцепилась и задержала тело, изогнувшееся дугой. Перед глазами Андрея оказались ботинки. Когда он задрал голову — мужчина, обросший щетиной, но со следами испанской бородки, облегчённо сказал:
— Успел, ух… Напугал ты меня, дед. Какого хрена тебе здесь надо?
Страх отступил, освободил голову умирающего, но мускулы не хотели успокаиваться — трепетали, медленно расставаясь с тем напряжением, которое испытали в предсмертный миг. Сердце понемногу умеряло бешеное колочение, а кожа лица горела, как ошпаренная кипятком. Пришло понимание и выродилось в насмешку над собой:
«Перепугался, а зачем? Надо было посильнее оттолкнуться, чтобы упасть на в жёлоб, а сразу на нижнюю полочку. Как раз бы и убился, почти двадцать метров…»
Но спаситель руку не отпускал, смотрел требовательно. Признаваться всякому встречному, ради чего он, Андрей Полоцкий, взбирался? Так ведь если типчик спросит, а чего же не упал? Разницы-то нет, где разбиваться, мол. И станет высмеивать, чего доброго…
Даже перед смертью становиться посмешищем умирающий не захотел, поэтому ответил грубо:
— Надо. И я не дед.
— Не дед, и ладно. Вали-ка ты отсюда, пока этот гость не нагрянул. Он по мою душу, так я хочу его встретить…
Бородатый утратил интерес к Андрею, подтаскивая большие плоские камни к самой кромке скальной полочки и осторожно выглядывая вниз. Но преследователь увидел его — снизу донесся крик:
— Всё! Я догнал тебя, сука…
Бородатый сел, упёрся ногами в камень, столкнул вниз. Тот загрохотал по жёлобу. Снизу раздался вскрик и мат.
— Что ты делаешь! — закричал Андрей, бросаясь на человека, который затевал убийство спасателя.
— Отвали, — зарычал тот, рукой отбрасывая умирающего и сталкивая следующий камень.
Андрей поднялся на ноги и прыгнул, хватая бородатого за шею, но удар в лицо разбил нос и оглушил. Однако этих секунд хватило, чтобы «спасатель» взобрался на полочку. Вид крупного разъярённого мужика был страшен — лысая голова в каких-то жутких струпьях, одежда, разодранная на спине и почерневшие руки, залитые кровью. Наверное, на них пришёлся удар камня.
Поделиться книгой: