Внезапно смертен

Так выглядели зомби в американских ужастиках. Этот монстр сцапал агрессивного бородача, но тот извернулся, и они стали кататься по узкой скальной полочке. Андрей прижался к стене, чтобы его не задели. Поединщики рычали, наносили удары и стонали. Кровь брызгала в стороны.

«Зомби» попытался вцепиться в горло бородачу, но пальцы одной руки оказались сломанными и неестественно изогнулись, вместо того, чтобы сомкнуться. Бородач подогнул ноги, ударом в живот перебросил противника через себя, не отпуская. Кувыркнувшись следом, он оказался на краю полочки, и рванул «зомби» за собой с торжествующим криком:

— Ты убил её! Я убью тебя!

Оба перекатились через край. Андрей опустился на корточки, глянул вниз. Два тела катились по жёлобу, не расцепляясь. Они набрали такую скорость, что их выбросило с пологого снижения за второй уступ. Клубок распался на два безвольных тела, которые продолжили кувыркаться отдельно, пока не застыли на предпоследнем уступе.

— Им нужно помочь, — уже не думая о себе, сообразил Андрей, сползая с полочки за перегиб.

Спускаться оказалось много сложнее, однако бог хранит не только дураков и пьяниц, как оказалось. За полчаса, задыхаясь и хрипя пересохшей глоткой, умирающий сумел сползти с высоты, куда поднимался больше двух часов.

Едва нога коснулась ровной поверхности, силы оставили Андрея. Он не рухнул, а мягко осел, словно тряпичная кукла, потом опрокинулся на спину, хватая воздух пересохшими губами. Рюкзак неприятно напомнил, что в нём лежит вода — бутылка мешала лечь ровно. Умирающий попытался не обратить на это внимание, но даже поёрзать и сдвинуться — не получилось.

Лишь когда скрюченные и онемевшие пальцы отошли, заныли саднящей болью в кончиках, стертых до мяса — нашлись силы расстегнуть переднюю защёлку, стащить лямку с плеча, и сместиться вбок. Спина распрямилась, а облегчение наступило такое, что Андрей захотел продлить его. Удалось и это — рюкзак словно сам подставил горловину, сквозь которую легко прошла бутылка с водой.

Отвернув липкую пробку, умирающий глотал тёплую, но как никогда вкусную воду, перхая от брызг, что залетали в дыхательное горло. Рядом послышался стон. Андрею пришлось сесть, чтобы рассмотреть — кто это? Бородатый мужчина шевельнулся, открыл глаза на кровавой маске:

— Он убил её. А я, — шевелились разбитые губы, — я убил его?

Умирающий вспомнил крик, с которым этот странный тип рванул за собой «зомби». Вне всякого сомнения, пара сводила давние счёты. Наверное, тот крупный мужчина, которого Андрей принял за спасателя, убил женщину этого. И поплатился жизнью. Или нет?

«Зомби» лежал дальше, за выступом, и увидеть, дышит ли — было трудно. Пришлось проползти эти метры на коленях, которые чувствовали острые каменные крошки, но уже не болели. Тело Андрея переполнилось страданием ещё там, наверху, и утратило способность воспринимать дополнительную боль.

Тело крупного мужчины воняло горелым — куртка во многих местах была прожжена до тела. Врач проснулся в Андрее, заставил тронуть «лжеспасателя», чтобы проверить пульс. Могучие мышцы шеи были расслаблены, но артерия пульсировала, и грудь вздымалась в медленном вдохе.

— Вот живучие, а? — поразился умирающий, соображая, как поступить.

С одной стороны, он врач, и обязан спасти этих людей, хотя бы попытаться. С другой — сюда Андрей пришёл, чтобы покончить жизнь самоубийством. Какая разница, нарушит он клятву Гиппократа или нет, если жить осталось всего ничего? «Мёртвые сраму не имут» — мелькнула в памяти древнерусская цитата и вернула Андрея к реальности.

— На себя бы сил набраться, — буркнул он, — а вы сами разбирайтесь.

Он помедлил, вдохновляясь, чтобы рывком вскочить и направиться в другую сторону от выступа, который загораживал путь к обрыву.

«Там осталось-то подняться на десяток метров, и всё, высоты хватит для финального шага…»

За этой мыслью нахлынуло сожаление, что он навсегда покинет мир — перестанет дышать, видеть, слышать, чувствовать — и не узнает, как зарыдает Мариша и девчонки, как проклянёт его Наташка. Нахлынуло и словно предложило одуматься, воздержаться от решительного шага, потянуть до естественной смерти.

Андрей затряс головой, избавляясь от малодушия, словно собака — от воды, пропитавшей её шерсть. Но вдруг снизу метнулась рука «зомби», и пальцы сомкнулись на горле врача. Шея сильно исхудала за время болезни, поэтому громадная лапища почти целиком обхватила её, вдавила гортань и перекрыла воздух. Паника захлестнула мозг, а естественный порыв заставил Андрея вцепиться в толстые пальцы, чтобы разжать их, но куда там! Стёртые до крови и слабые, они соскальзывали, не в состоянии ни на йоту ослабить могучую хватку.

Паника внезапно исчезла, уступив место холодной рассудительности. Ужас падения, пережитый нам, наверху, что-то бесповоротно изменил в умирающем. Хотя в голове мутилось, и обморок уже отключал зрение, Андрей не сдался. Он опустил руки, зашарил в поисках камня, который видел, подползая сюда. Увесистый обломок подвернулся сразу, взлетел и опустился на череп «зомби».

Удар следовал за ударом, но удушающая хватка не слабела. Темнота стремительно заливала мир, рокочущий гул вытеснял все звуки, сознание меркло, но неукротимое желание жить двигало рукой умирающего врача…

* * *

Рокочущий гул давил на уши, распирал голову изнутри и сотрясал тело вибрацией. Андрей открыл глаза, вяло удивился, когда «резкость» навелась сама, без привычного внутреннего усилия. Неяркий свет из круглых отверстий, люди, вблизи и снизу громадные, словно статуи Будды, а чем дальше, тем более похожие на бойцов спецназа, и вибрация от пола…

«Вертолёт? Откуда? Неужели меня разыскивали? — удивление выросло было, но увяло после догадки. — Нет, это случайность… С оружием, значит, опять беглых зеков искали… Эх, не повезло, — сожаление заставило его вздохнуть, представляя незавидное будущее, — когда вернут на пасеку, уже не убежишь… Мариша не оставит меня одного, никогда…»

Андрей попытался упереться рукой в пол, чтобы сесть, но запястья оказались скованными.

«Наручники? Почему?»

Он попробовал выкрикнуть этот вопрос, однако боль в горле перехватила звук, смешала в надсадный и беспрестанный кашель, который не давал перевести дыхание. Пока умирающий боролся за глоток воздуха, гул мотора изменился, пол качнулся, снизу раздался удар и вертолёт замер.

Спустя минуту распахнулась дверь, Андрея вздёрнули на ноги, толкнули в спину, заставили сбежать по неудобным ступенькам на траву лётного поля. «Камаз», вместо кузова которого высилась вахтовка с оконцами, перекрытыми толстой решёткой, принял бойцов и врача. А затем туда же задвинули двое носилок, где лежали тела бородача и «зомби». Голова последнего была закрыта широким коричневым полотенцем, которое промокло сверху.

«Это я его, — догадался врач, — вот почему наручники. Меня считают убийцей… надо объяснить!»

Он дернулся сказать, что всё обстояло не так, что самозащита — святое право человека, но гортань снова подвела, обратила всё в кашель и вынудила молчать, пока вахтовка тряслась по скверной дороге. Андрея снова толкнули в спину, грубо направили в нужную сторону. Теперь это была больница, вторая городская, где он работал так давно по меркам умирающего и так недавно по мнению обычных людей. Разница проявилась, когда врач приёмного покоя воскликнул:

— Андрюха? О, боже, как ты исхудал! А, ну да, рак…

«Привет, Леонов, — беззвучно шевельнул губами умирающий, не рискуя напрягать гортань, — спасибо, что узнал…»

— Симулянт он, а не раковый больной, — уверенно заявил мужчина в штатской одежде, на которого Полоцкий не обращал внимания, пока летели и ехали сюда.

— Да ладно, — возразил Леонов, — ему диагноз в области подтвердили… Андрей, а что ты в наручниках? Кстати, гражданин, вы кто?

— Следователь Калганов. Приятель ваш свою законную жену убил и в бега бросился, — обвинительным тоном продолжил штатский, — да в тайге на зеков нарвался. И неплохо так для дистрофика расправился с ними… Давайте побыстрей, осматривайте и отправляйте его в отдельную палату, а я насчет охраны распоряжусь!

Дурацкие слова про Наташу и уголовников скользнули мимо сознания Полоцкого, который опять зашёлся в надсадном кашле. Спецназовец снял наручники, незнакомая санитарка отвела и усадила Андрея в ванну, обдала из душа и взялась за санобработку.

Спустя полчаса отмытый, перебинтованный и обклеенный повязками, он лежал в палате под присмотром молодого милиционера, который отчаянно нервничал. Ещё бы! Новость распространилась мгновенно, и все врачи спешили заглянуть к бывшему коллеге, что обвинялся в убийстве — многие знали Наташу. Отказать докторам милиционер не мог, но медсестёр шугал, вымещая недовольство популярностью арестованного:

— Не положено! Только по разрешению следователя!

Умирающий лежал с закрытыми глазами и жалел себя, обречённого на мучительную смерть. Только теперь ему стало ясно, что мечта исчезнуть в тайге, уйти из жизни незаметно и безболезненно для любимой — не осуществилась по глупому стечению обстоятельств.

«Повезло же напороться на беглых! Выйди я на час раньше, и никто бы не помешал… Ой, дурак я, дурак, — снова вспомнился Андрею животный, неподконтрольный страх падения, — чего дёргался, за воздух цеплялся? Надо было оттолкнуться, чтобы вниз головой, и — привет! Даже не мявкнул бы… Или когда этот, здоровенный зомби, душил. А я сопротивлялся, камнем молотил… Неужели я его прикончил?»

Мысли текли лениво, полусонно. Скорее всего, в капельнице, что стояла у левой руки, был транквилизатор и обезболивающее. Поэтому и воспоминание о следователе не встревожило Андрея:

«Что он про Наташку молол? Я убил её? На кой чёрт мне эта крыса… Руку сломала, да. Но менты же отпустили меня? А, пошёл он, этот Калганов, всё равно я скоро сдохну… Жаль Маришу, плакать будет… И девчонок…»

И тут острая тревога пробилась через лекарственное одурение, заставила вскочить:

«Девчонки? Если Наташки нет, с кем они останутся?»

Он забыл, что раздавленное руками «зомби» горло не даст вымолвить ни слова, крикнул, обращаясь к милиционеру:

— Эй, позови следов… — и захлебнулся кашлем.

— Что?

— Следователя, срочно, — вышептал Андрей, когда справился с кашлем, разрывающим гортань, — прошу, позови… — и бессильно откинулся на подушку.

* * *

Калганов опустил трубку телефона и потёр лоб, соображая, как поступить. Оперативник колонии только что сообщил, что беглый заключённый по имени Виктор Зуев (погоняло — Зуй) дал признательные показания про убийство заключённых Воронова и Ахметова. По словам Зуя, он отомстил им за Наталью Полоцкую.

— Ничего не понимаю! Как они могли её убить, и когда?

Только что ясное и понятное дело становилось запутанным донельзя. Мотив и возможность незаметно расправиться с Полоцкой были у её мужа Андрея. Того сегодня днём удалось схватить вместе с Зуевым и Ахметовым, которого оперативник звучно именовал «Тугаром».

Пока бойцы десантировались на скальный уступ, следователь отчётливо видел, как Полоцкий добивал здоровяка Ахметова, исступленно колотя по голове. К сожалению, захватить орудие убийства Тугара, камень в ошмётках крови и мозга, никто из спецназовцев не удосужился, но какое это имело значение в тот момент! А вот теперь бы каменюга сгодилась, чтобы оспорить идиотское признание Зуя. И следователь сам позвонил оперативнику колонии.

— Слушай, этого не может быть! Они не могли, — раздражённо сказал Калганов, — останки Полоцкой нашли возле станции. Ты сам-то веришь, чтобы беглые зеки не сели на поезд, но убили бабу и вернулись в тайгу? Да мало ли что он плетёт, твой Зуев! Бредит, и всё. Как подтверждается? Даже в мелочах… И про пещеру у зоны… Охренеть!

Длинный пересказ показаний Зуя сокрушил следователя. Как башни, возводимые досужими бездельниками из косточек домино или иных неустойчивых материалов, рассыпалась версия о виновности Андрея Полоцкого.

«Но ведь не случайно встретились эти трое? Не случайно же Андрей добивал Ахметова, когда рядом с ними без памяти валялся Зуев?» — снедали его сомнения, когда Калганов позвонил в больницу, где лежал Полоцкий.

— Как он, говорить сможет? Мне надо допросить! Спасибо, сейчас приеду.

* * *

Милиционер сидел снаружи и дремал. Услышав шаги, попытался вскочить и козырнуть, но следователь отмахнулся:

— Не до тебя! Позови медсестру. И переберись внутрь, чтобы он чего с собой не сделал.

— Он вас просил, хотел сказать что-то важное. Потом отрубился, заснул.

Калганов сел рядом с Полоцким, постучал пальцем по стойке капельницы, громко окликнул. Арестованный открыл глаза, оживился, неуклюже попытался принять сидячее положение. Медсестра помогла, подтянула его щуплое тело к спинке кровати, подмостила подушку.

— Вы хотели сделать признание?

Следователь сказал это и остался недоволен собой. В голосе не было уверенности, хотя Калганову очень хотелось, чтобы подозреваемый кивнул и ответил утвердительно. О, тогда оперативник со своим Зуевым умылся бы! Но Полоцкий прошептал совсем другое:

— Прошу вас передать моей настоящей жене, что я здесь. Или выпустите… — и зашёлся в приступе кашля.

— Андрей Григорьевич, когда вы последний раз видели Наталью Полоцкую? И никакой связи с ней не поддерживали? А как же телеграмма, как же встреча на станции? Не надо врать! Телеграмму вручил Митька, то есть, Дмитрий Васильев, вот его показания. Да, принёс на пасеку и вручил вам в руки. Как это не получали?

Калганов сыпал вопросами, перебивал Полоцкого, совал ему в лицо протоколы, и терял последние крохи уверенности. Подозреваемый отрекался, словно бывалый рецидивист — от всего. На его измождённом лице читалась безмятежная уверенность и такое пренебрежение к мелочам, типа обвинения в убийстве жены, что хоть плачь следователь, хоть ругайся — сломить упорство и добиться признания он не смог бы и за сто лет допросов.

Вошёл лечащий врач, осторожно заметил, что больной утомился.

«Намекаешь, дескать, пора бы и честь знать, господин хороший? Сговорились, защитить хотите приятеля, — ожесточился Калганов, но скандалить не стал, поднялся со стула, пообещав себе, — ну, врачишки, погодите!»

— Последний вопрос, Андрей Григорьевич. Что вас привело в горы, и зачем вы встретились там с Виктором Зуевым? Что вы не поделили с Ахметовым?

— Хотел спрыгнуть со скалы, разбиться, — ответил Полоцкий, — а они помешали…

Он шепнул это с интонацией, какой обзавидовался бы драматический актёр — на полном серьёзе, с выразительной мимикой. Следователь взорвался:

— Что вы меня за дурака держите! Какое спрыгнуть? Какое разбиться? Никакой вы не больной, не раковый, и подыхать не собирались! Я докажу это!

Дверь хлопнула. Милиционер выбежал вслед за Калгановым. Лечащий врач сочувственно обратился к Полоцкому:

— Во псих! А ещё следователь. Андрей, конечно, я не верю, будто ты Наташку убил, но что ты такое натворил? Что он бесится? Понял, не лезу… Дочерям позвонить? Без проблем! Держи мобилу, пока охранника нет…

* * *

Разъярённый Калганов настоял на немедленной проверке диагноза, выставленного онкодиспансером. Завотделением не посмел перечить — пообещал. А следователь позвонил оперативнику колонии:

— Откуда Зуев знал Наталью Полоцкую? Бывшая любовница? Так он тот самый наркобарон, по делу которого она проходила свидетельницей… Вызвал в Ологош… О, блин! Настаивает, что Ахметов задушил…

И всё-таки сомнение оставалось! Пришлось звонить сельскому участковому, чтобы тот уточнил у Митьки, во сколько Полоцкому вручена телеграмма. Сергей Дмитриевич повёл себя странно — не ответил немедленным согласием, а стал мяться, словно намеревался отказать. Калганов закричал в трубку:

— Что ещё? Какого хера мямлишь? Он что, сдох, ваш Митька?

— Это… Я его задержал за хулиганство… Когда обыскивал, нашёл за подкладкой ту телеграмму. Ничего он не передал, получается… Наврал, скотина.

Швырнув трубку на аппарат, следователь сдался. Головоломка выглядела надуманной, книжной историей, но края мозаики фактов сошлись без щелей, плотнее пазла: Полоцкий не знал и не мог знать о том, что жена назначила ему встречу на станции. Значит, не мог увести её в подлесок и убить.

«Угу, сплошные совпадения, иронии судьбы… Всех судеб! Полоцкий женится на подруге Зуева, который сидит в колонии у Ологоша. Полоцкая пятнадцать лет наставляет мужу рога с кем попало, но любит Зуева и отсылает ему передачки через тётку. Зуев бежит, вызывает Полоцкую на встречу, а Тугар убивает её. Потом медведь-людоед пожирает тело Натальи, а смертельно больной Полоцкий убивает медведя и Тугара…»

— Дурдом, — вслух констатировал Калганов, швырнув папку в сейф. — Столько работы и всё напрасно! В гробу я её видел… Хер с тобой, Полоцкий, живи, подыхай, мне — фиолетово!

Он купил водки и направился домой, чтобы залить обиду на мир, где нет места логике. Спустя час с небольшим следователю стало великое наплевать на всё — он храпел, лёжа щекой на кухонном столе, в компании пустой водочной бутылки.

А Полоцкий дремал в рентгеновском кабинете, пока его детально обследовали. Контрастное вещество текло по сосудам, снимки запечатлевали, как и куда оно девалось, рентгентехник помогал Андрею поворачиваться, милиционер сидел снаружи — все были заняты ненужным делом, которое инициировал следователь, не верящий в случайности и совпадения.

Вечерело, когда процедура закончилась. Андрей сам спустился с каталки на койку и принялся за остывший ужин, что ждал его на тумбочке. Хотя всё тело ломило от боли в перетруженных мышцах, голова работала ясно. Как ни странно, он погружался в сон, лишь выдавалось свободное мгновение — на постели, рентгеновском столе, на каталке — и сумел немного отдохнуть.

А теперь к нему вернулся аппетит, да какой! Давясь от жадности, умирающий глотал куски жареной камбалы, почти не жуя, и отправлял пюре в рот, орудуя ложкой со скоростью усердного землекопа. Горло болело, но разве это могло остановить голодного человека? Отхлёбывая холодный чай, Андрей мечтал о сочном куске мяса, скажем, антрекоте или стейке.

«М-м-м! Как бы чудесно было вонзить в него зубы и растерзать, наслаждаясь мясным соком, что брызжет на язык и даже стекает по подбородку…»

Скудная еда кончилась, а мечты лишь разгулялись. Облизывая вилку, Полоцкий подумал, что Сократ был прав, совершив самоубийство на пиру — почему бы напоследок не получить удовольствие, хотя бы и от еды? Думать о скорой смерти не хотелось:

«…пожить бы еще, пока боли терпимые… Хотя, чего я себя обманываю? Всё равно скоро подыхать! Ой, неладно с моей задумкой вышло… Ладно, утром девчонки придут, объясню, совру что-нибудь… А вот с Маришей как, ума не приложу…»

Дверь распахнулась. Милиционер очнулся от дрёмы, вскочил, перехватил Катерину. Лиза и Даша прорвались, подбежали к отцу, обняли и дружно заревели. Катя хлестала молоденького сержанта по лицу, отчего тот жмурился и вслепую пытался перехватить ладошку. Мариша обошла схватку, обвила шею Полоцкого:

— Нашёлся… Я думала, больше не увижу тебя…

Андрей понимал, откуда солёная влага на его губах, и даже не помышлял оправдываться. В палате громко прозвучал возмущённый голос милиционера:

— Вы что, обозели? Немедленно выйдите, он под арестом! — и тотчас утонул в негодовании Кати:

— Ты мне руку сломаешь, дурак! Отпусти, это папа, мы его сто лет не видели! Да отпусти же!

— И правда, товарищ сержант, отпустили бы девушку, — вмешался лечащий врач, входя вместе с рентгенологом, — что бы бойцовский клуб изображаете? Тогда уж подмогу вызывайте, чтобы всех выгнать.

Милиционер растерялся, обнаружив такое количество народа в палате. Катя вырвалась из захвата, фыркнула, ещё раз обозвала стража дураком и обняла отца. Ей пришлось прихватить Маришу, которая прижималась к Андрею, отчего семья превратилась в скульптурную группу наподобие Лаокооновой, но гораздо теснее.

Врачи немного подождали, однако убедились, что внимание им никто уделять не собирается, и вмешались. Лечащий врач громко обратился к Полоцкому: