Пастернак, Нагибин, их друг Рихтер и другие

Рихтер потому и коллекцию своих картин передал в Пушкинский музей и попросил меня отнести Ирине Антоновой, директору музея, письмо, в котором завещал все картины Музею личных коллекций. Только попросил сделать это втайне от Нины Львовны, так как понимал, что ее истерики он не выдержит и будет вынужден забрать картины обратно. А Митюля словно чувствовал это и то и дело требовал, чтобы картины вернулись домой. Официально Рихтер отдал их Пушкинскому только на выставку. «Выставка давно кончилась, почему вы не приносите картины?» – напоминал он Рихтеру. «Он тут же начнет продавать их», – сказал мне Светик.

И передал для Антоновой два письма, которые я и отнесла. В первом было поздравление с Новым годом, а во втором – дарственная на коллекцию картин. Я попросила Антонову сделать так, чтобы об этом не узнала Дорлиак.

«Я все понимаю, – ответила Ирина Александровна. Открыла сейф, положила туда конверт. – До определенного дня об этом никто не узнает». Услышав ее «до определенного дня», я вздрогнула, так как поняла, что она имеет в виду…

* * *

У меня с Дорлиак отношения были поначалу самые добрые.

Когда она после войны появилась в нашем доме на улице Фурманова, где жил Светик, она мне очень понравилась. Своей дореволюционной красотой.

Нина Львовна была намного старше Рихтера, и я относилась к ней с большим почтением. Светик считался, да не только считался, но и был членом нашей семьи. Говорили даже, что мы внешне были с ним похожи, все думали, что мы брат и сестра. Нина Львовна удивлялась: «Почему все так думают? Я лично никакого сходства не нахожу!»

А Светик с легкостью получал продовольственные карточки на нашу семью. Как-то Нина Львовна попросила меня уговорить Светика поехать вместе с ней в круиз на теплоходе. Поездка была бесплатной, с полным пансионом, что в послевоенные годы было большой удачей.

А Светик, словно предчувствуя что-то, категорически не хотел ехать. Вечером накануне отплытия теплохода у меня зазвонил телефон. «Вы не знаете, где Святослав? – почти кричала в трубку Дорлиак. – Нам завтра в шесть утра надо быть на Речном вокзале, а я не могу его нигде разыскать». Я тоже встревожилась.

И вскоре узнала, где находится Рихтер. Оказалось, он был у своих лучших друзей на Клязьме и категорически не хотел вновь встречаться с Дорлиак. Но мне удалось переубедить Святослава. И почти за руку привести его в дом Дорлиак на Арбате, где она тогда жила. Из круиза Святослав вернулся уже другим человеком. Получается, я сама отвела его к Дорлиак.

Но я никогда не жалела о том, что не стала женой Рихтера. Во-первых, в те времена девушки вообще не ставили себе цель как можно быстрее выйти замуж. Хотя моя мама, которая обожала Светика и которую он тоже очень любил, наверное, была бы счастлива. Но… Мне было жалко Святослава. Ну какая бы из меня была жена? Я же совершенно антихозяйственный человек, идеал наоборот. Какую бы жизнь я смогла ему предложить? Тем более что мы остались друзьями, очень близкими людьми. У нас не было друг от друга никаких секретов, мы говорили обо всем. У нас было абсолютное доверие.

Как-то в разговоре с Ниной Львовной он произнес: «Випа сказала…» И Нина взорвалась: «Конечно, если Випа сказала, то только это и правда!».

Он мне много писал отовсюду, где бывал. Как-то из Франции прислал открытку. Пишет, что гулял по какой-то сельской дороге и зашел в кабачок, где было так же весело, как «в наши фурмановские дни».

Я потом спросила его, разве весело нам было в комнате на улице Фурманова, ведь мы там постоянно ждали его ареста.

А Светик ответил: «А мы были так дружны, что об этом просто не думали…» Первое время после возвращения из того круиза Рихтер еще приходил ночевать к нам. А потом перестал.

«Все правильно, – сказала я ему. – Ты же женился».

На что он резко ответил: «Я никогда на ней не женюсь». Вообще, вторая половина, которую выбирает себе человек, – это очень важно. Вот только выбирает ли?..

Наверное, поначалу Нина Львовна видела во мне соперницу и сделала попытку поссорить нас со Славой.

* * *

Как-то 8 Марта мы решили устроить «марсельский кабачок». В этот день наши соседи как раз уезжали в деревню, и вся квартира оказывалась в нашем распоряжении. В такие дни мы украшали комнаты и устраивали праздник. Но в этот раз праздника не получилось.

Оказалось, что 8 марта – день смерти матери Нины. И она решила, что я нарочно выбрала этот день для веселья, и сказала об этом Светику. Причем говорила об этом с полной уверенностью, так как якобы узнала о моих коварных планах от нашей общей знакомой, жены одного талантливого виолончелиста.

Когда я встретила эту женщину, то спросила у нее, за что она меня так ненавидит, если распускает обо мне такие гнусные слухи.

Она с недоумением посмотрела на меня: «Вы знаете, как я люблю своего мужа? Так вот пусть он на месте умрет, если то, что вы говорите, правда. Клянусь его головой, что это не так». Я поверила ей и обо всем рассказала Светику. Тот передал это Нине Львовне, а она только поморщилась в ответ: «Слава, я больше не хочу касаться этой истории». Потом, когда она поняла, что я не представляю для нее никакой угрозы, у нас с ней сложились ровные отношения. Иногда она звонила, когда Рихтер был на гастролях, и говорила: «Напишите Славе письмо, он просит».

Мы ведь с ним постоянно переписывались…

* * *

Нина Львовна пережила Славу на один год.

У нее давно был рак. Но мы знали, что она сделает все, чтобы пережить Рихтера. Ей ведь надо было успеть передать все своему Митюле.

И она это сделала…

* * *

Почему умер Рихтер?

Здесь много причин. У него были проблемы с сердцем. А лечение, которое за границей проводила Нина Львовна, было неудачным.

Неугодный врач не допускался к Рихтеру. Академик Воробьев потом говорил, что не может понять, как могли упустить предынфарктное состояние Рихтера… Тут Нина…

В ней было странное сочетание железного характера с разбросанностью: когда лекарства дать, какому врачу позвонить.

Какая-то российская небрежность.

Как Наташа с ужасом говорила: «Она горстями давала ему какие-то лекарства». И, конечно, сам инфаркт пропустили.

* * *

Лечиться Светик не любил.

Смерти не боялся абсолютно. В нем до конца была жажда жизни. У него был высокий уровень сахара в крови.

Ему была нужна строгая дисциплина медицинская, а Нина на это не обращала внимание…

* * *

На Николиной Горе у него была старая, кажется еще дореволюционной постройки, дача с запущенным садиком. Мы с ним там долго сидели за неделю до его смерти.

Хороша погода такая была.

Он расспрашивал меня про всех наших общих знакомых. Строил планы на будущее – в этом сезоне, говорил, еще не буду играть, а вот со следующего начну. Ему так хотелось заниматься. А в фильме, который был снят в последний год его жизни, он предстает таким унылым старым человеком. Его жизнерадостность и любовь к людям совсем не отражены.

Да ведь и фильм-то был снят обманом…

Вера Ивановна говорила о фильме французского режиссера Бруно Монсенжона «Рихтер непокоренный». Счастье француза состоит в том, что Рихтер впервые согласился не просто дать интервью, чего он и так крайне не любил, а сделал это перед телекамерой.

Первоначально Монсенжон должен был писать биографию Рихтера. «Я видел рихтеровское лицо, слушал его сногсшибательные откровения и вынужден был ограничиваться только магнитофоном – это была пытка, пытка, – вспоминал Монсенжон. – Нина Дорлиак считала, что фильм о Рихтере необходим, но что я должен снимать скрытой камерой.

Я сказал: «Это невозможно. Он должен быть в курсе, если он обнаружит камеру где-то за стеной – это же предательство». И я ждал.

В сентябре 1995 года он был очень мрачным, депрессивным. У него это, знаете, шло циклами. Наконец к концу октября что-то поменялось. В какой-то момент он спросил: «Может быть, то, что я говорю, не очень интересно?».

И тут я, как охотник, поймал его: «Что вы! А еще интереснее, если бы с камерой». И, знаете, он ответил: «…но, может быть, потом?». То есть он не сказал «нет». К сожалению, вошла Нина Дорлиак и начала настаивать на идее фильме. Он отреагировал как зверь: «Нет, не хочу!»

Во время работы над фильмом Бруно стал свидетелем того, как складывались взаимоотношения между Рихтером и Дорлиак. Нарочно или нет, он рядом смонтировал в фильме высказывания Рихтера о том, что он играет только три часа в день, и утверждение Дорлиак о том, что он занимался по шесть часов…

Монсенжон признавался, что Рихтер не обращал никакого внимания на то, что перед ним стоит камера. Он просто говорил то, что считал нужным. Фильм монтировался уже после того, как Рихтера не стало. «Дорлиак хотела представить его святым и просила убрать скандальные моменты. Я ничего убирать не стал. Потому что он не был святым. Он был невинным».

В фильме есть его слова про семью: «Когда мама перевезла Кондратьева, я думаю, что папа все понял».

Почему Слава вообще согласился сняться в этом фильме?

Думаю, тут было страшное давление Нины, ей же деньги заплатили. Славе деньги не давали, считалось, что он ничего не понимает в жизни. Когда Слава не разрешил снимать его за роялем, Нина хотела снять его скрытой камерой. Но этого не допустили Наташа Гутман и Элисо Вирсаладзе.

А родители этого француза были богатые люди, они пригласили Светика с Ниной в свой дом на побережье Средиземного моря. Там красиво, конечно, но… У меня есть маленькая фотография, на которой снята маленькая избушка в Тарусе, где Рихтер жил. Он обожал ее и говорил, что ничего лучшего на свете не существует.

* * *

На столике возле кровати Веры Ивановны действительно лежала фотокарточка, на которой был снят небольшой двухэтажный дом, окруженный зарослями рябины. Но меня больше потрясла не скромность дома. А то, что его изображение находилось возле кровати Веры Ивановны. Словно она только что пересматривала эту фотографию.

А может, так оно и было…

Сам Рихтер обожал этот дом, главными достоинствами которого он называл отсутствие воды и электричества. Нравилось ему и то, что добраться до него можно было, только пройдя несколько километров пешком через лес. Во время нашей следующей встречи на столе у Веры Ивановны я заметил старую школьную тетрадь, на обложке которой перьевой ручкой было написано: «Для Славы (экземпляр Ml)». Прохорова, заметив, что я пытаюсь рассмотреть тетрадь, передала ее мне.

* * *

Мы в прошлый раз говорили о домике в Тарусе. Так вот его строительством занимался Володя Мороз, бывший муж Наташи Гутман. Но вся эта затея закончилась большим скандалом. Вообще, Мороз был историком музыки.

Володя был большой друг Славы. Очень красивый человек. В него была влюблена Нина Дорлиак, но у самого Мороза был роман с Наташей Гутман. Наташа и стала его женой. На этом браке настоял сам Мороз.

Прожили они, правда, недолго. Мороз любил выпить, а вот работать совсем не любил. Но даже этого короткого брака хватило, чтобы Нина Львовна невзлюбила Наташу и наложила запрет на общение с ней. Светик 18 лет не мог ее видеть. Все приходилось делать в тайне. Наташу Гутман Нина простила, лишь когда Светик уже не мог выступать один. А ведь зарабатывал только он…

А отношения с Морозом закончились страшным скандалом. И победил в нем Митюля.

Володя считал себя учеником Роберта Фалька. И сам Роберт Рафаилович прислушивался к его мнению.

Но Мороз был спекулянтом, он вообще авантюрист по характеру. А Светик пытался ему помогать. И Митюля, видя, что Морозу уделяется много внимания, решил от него избавиться.

Я говорила уже, что Митюля поколачивал Нину, он же пил сильно и под конец потерял все свои человеческие качества. Как-то в очередной раз побил Нину, и она сказала: «Больше не могу, вызывайте милицию».

И Мороз вызвал. А Нина ведь еще истеричкой была. Она тут же уложила Митюлю в постель, обложила грелками. И когда пришел милиционер, то Мороз еще и оказался виноват.

Кстати, с Владимиром Морозом у Нины Львовны был единственный в жизни роман. Светик знал об этом, но относился совершенно спокойно. У меня с Володькой были хорошие отношения. Он меня называл так – «Сказительница».

Но я ничего не придумываю. Вы можете сами посмотреть эту тетрадь. В ней Мороз написал все, что случилось из-за строительства дома в Тарусе…

* * *

Я с трепетом раскрыл уже ветхую от времени рукопись. Было видно, что писал Мороз в момент большого эмоционального подъема, все буквы были разными по размеру. Некоторые слова, выведенные черными чернилами, можно было прочесть с трудом – они расплылись на бумаге, видимо, от слез того, кто читал тетрадь. Тогда, пятьдесят лет назад, когда это было написано, или позднее, перечитывая. Я тоже почувствовал мурашки на коже: видно было, что все написанное – пережитая правда. С позволения Веры Ивановны я дословно, сохраняя орфографию автора, приведу здесь содержание тетради, из которой многое становится ясным. Эти записи, как мне показалось, являются своеобразной иллюстрацией всей совместной жизни Святослава Рихтера, Нины Дорлиак и тех, кто заступал на территорию этой странной пары. И объяснением того, почему все в итоге сложилось именно так, а не иначе…

* * *

Написанное в этой тетради может быть зачеркнуто только сообща троими людьми. Для этого им нужно вместе поднять бокалы и торжественно сказать друг другу что впредь их отношения будут определяться только любовью. Я буду ждать приглашения на эту встречу до 27 апреля и если оно не последует буду считать что ОТСТАВКА МОЯ ПРИНЯТА.

ДЛЯ СЛАВЫ (экземпляр № 1)

На первой странице

(а далее – по порядку):

Нине Львовне Дорлиак

Святославу Теофиловичу Рихтеру

Евгении Михайловне Лелиной

Сильвии Федоровне

6 января 1962 г.

Я отрываю Вас от своих дел и прошу Вас простить меня за это. Это объяснение – предисловие к передаче дел, связывавших меня со Славой, тому, кто захочет добровольно испытать испытанное мною. Кто это будет – я не знаю. И потому обращаюсь ко всем Вам во-первых: с объяснением, во-вторых: с информацией о положении дел, которые мне выпало вести, в-третьих: с передачей разных документов (квитанций, договоров и прочее). Прошу читать до конца даже тогда когда будет казаться невозможным.

Я был чуть ли не единственным человеком из окружения Рихтера с которым у него были, главным образом, деловые отношения. Они были связаны с искусством или, во всяком случае, требовали творческого подхода. В них было мало праздности. Оттого я зову их – деловыми.

С деловых отношений началась наша дружба. Это – выставка Фалька. Потом было многое: «воспоминания о Прокофьеве», стройка, посещение мастерских художников и проч.

Были всякие мелочи доставлявшие Славе радость: устройство маскарада, кинохроника и пр. Но, всего могло быть больше и все могло быть лучше.

Кончились, как мне кажется, наши деловые отношения – выставкой Краснопевцева.

Почти с самого начала и до 4 января 1962 года Ниной Львовной осуждалось любое совместное начинание. Если Нине Львовне не удавалось его сорвать в начале, тогда по ходу его делалось так что оно теряло свой свет и обрастало пререканиями, обвинениями и прочим: слепым и мелочным.

Больше всего пришлось вытерпеть строительству дома на Оке. Это самое трудное, общее со Славой дело испытало характер Нины Львовны в полной мере. На отношении к стройке выказалось неприятие Ниной Львовной никакого созидания – будь то дом на Оке или выставка в комнате Рихтера.

Не для хвастовства, а для ясности скажу: тех обязанностей, которые лежали на мне хватило бы разделить на десятерых. Но их было легче выносить чем неизменную роль Нины Львовны. Потому что ЕЕ ЖАЖДЫ РАЗРУШЕНИЯ, ОТРИЦАНИЯ, ОСУЖДЕНИЯ – хватило бы ТАКЖЕ НА ДЕСЯТЕРЫХ.

Нет таких самых худых определений, обозначающих самые ничтожные, низкие качества в человеке, которыми бы я не был обрисован в глаза и за глаза. (Кстати сказать, Ниной Львовной недавно выпущена в свет характеристика В. Мороза, с целью изгадить то, что вызывает у Нины Львовны неудовольствие. Г. С. Козолупова не гнушается разносить ее повсюду)

Немного назад: После того как идея стройки на Оке была принята и одобрена всеми нами, т. е. Ниной Львовной, Славой и мною (было такое короткое время!) Нина Львовна стала порочить ее будто это самая гадкая затея. Нина Львовна предала совместную идею, отошла в сторону и стала порочить ее и срамить. «Стройка на Оке» сделалась идеей жулика и проходимца, на поводу у которого идет святой несмышленыш С. Т. Рихтер.

В этой неприязненности строился и почти построен дом. Судите сами было ли это легко.

Я спрошу: если даже эта идея была только моей, разве уж она так дурна? Ведь строить, строить дом, а не разрушать!! И: Разве (пусть идея только моя) я не платил за эту идею своим трудом деля все строительные специальности начиная от проэктировщика, ответственного за все, до чернорабочего, грузчика, снабженца, шофера?.. Разве не взял на себя то, что никто из троих не мог со мной разделить? Я многому научился на этом.

И главному: не ждать никакой благодарности. Но, и это не секрет, мотался я ради ЛЮБВИ и ДРУЖБЫ которая нас троих вначале соединила. Я поверил в их силу и верность.

После предательства дружбы ОДНИМ (Нину Львовну число ТРИ не устраивало, оно казалось ей позорным) – положение сделалось ложным. Нина Львовна поставила своей целью оторвать Славу и меня друг от друга. Она так и заявляла: я добьюсь этого.