Помоги проекту - поделись книгой:
Все хорошие начинания и стройка оказались на «военном положении». Во время когда я разрывался на части среди забот и ответственности и в данной усталости рисовал поздним вечером, Нина Львовна удостоила меня званием ПОДОНКА. В своем иступленном эгоизме Нина Львовна заявила Славе что не может больше выносить этого «подонка».(Простите я вспоминанию далеко не все чтобы оправдать свою резкость 4 января)
Не знаю чем Нина Львовна подкрепляла свою терминологию, но хорошо бы ей начать критику с самой себя. Пороча других Нина Львовна забывает о том что должна хорошо помнить. Нина Львовна рассчитывает утаить свои грехи. ПРАВИЛЬНО РАСЧИТЫВАЕТ! Пример Нины Львовны меня НЕ ЗАРАЖАЕТ. Нужно иметь особую любовь к греху, чтобы вылезая из одного попадать в другой, потому что НЕТ ХУЖЕ ГРЕХА, ЧЕМ ВЕШАТЬ СВОИ ГРЕХИ НА ДРУГИХ, И БУДУЧИ УЯЗВЛЕННОЙ И ДУРНОЙ, УЯЗВЛЯТЬ И ПОРОЧИТЬ ДРУГИХ.
Нина Львовна объявила что дружба троих неестественна и позорна и заменила ее всем известной «войной троих». Самое банальное и отвратительное, что есть на свете! У всех начинаний появился злейший враг. Надо было оградить от него дело и дружбу. Это мог сделать только Слава. Он ничего не сделал.
Самое светлое и лучшее само собой вогналось в подполье. Как воры мы обсуждали теперь все нас связывавшее. Этим подливали масла в огонь. Это наша со Славой доля в навязанной нам войне.
Я пишу не с тем чтобы обвинять, хотя и с запальчивостью. Мне совсем не безразлично что произошло. Иначе бы я просто плюнул и ничего не говорил. Я пишу чтобы прояснить РОЛИ ТРОИХ ЛЮДЕЙ.
Хорошо зная свою вину я вижу что не она привела к развалу. Она всегда была виной следственной. Меня провоцировали так долго и упорно что немудрено было сорваться. Всякий другой давно бы сдался. Меня удерживала любовь к «самому делу» и любовь к Славе. Это бесило Нину Львовну заставляя ее изощоряться и опускаться все ниже в средствах делать гадости. Спокойствие мое ее возмущало. Но…увы! и ему пришел конец.
Так что не одна Нина Львовна несет вину. Она затащила в нее всех. Третья вина (Славина) та, благодаря которой Нина Львовна празднует сейчас победу. Это вина «хозяина дома» который ничего не делал чтобы оградить гостей от бесчинств Нины Львовны. Это вина друга, который не защищал, или, плохо защищал друга. Нина Львовна появляется как из земли врываясь в душу со своим коверкающим все оружием и потом – безнаказанная удаляется. В присутствии своего мужа, в его доме, Нина Львовна провоцирует на скандал, а потом гонит вон его друзей! Какая…(не буду говорить!)…роль! Поневоле зауважаешь мудрых азиатов нашедших место своим женам по отношению к друзьям и гостям своим!
Нина Львовна называет себя женой. И понимает эту роль глубоко соответственно своему поведению. ОНА: ВРАГ № 1 ВСЕХ СТРЕМЛЕНИЙ И НАЧИНАНИЙ МУЖА. Ей не понятно что слово ЖЕНА на языке здравомыслия и любви означает – ПОМОЩЬ. Но если жена – помощь, то друг – вдвойне помощь. Я же не знаю и не вижу защиты друга. Никогда бы я не бросил общего дела если бы друг защищал меня от нападок.
В отказе защищать я вижу предательство дружбы – ВТОРЫМ. Слава не видит своего участия в войне и говорит что война ведется Ниной Львовной и мною. Какая глубокая НЕПРАВДА! Как же не понимать что Нина Львовна ведет борьбу с ЕГО НАЧИНАНИЯМИ которые через меня осуществляются! В том то и дело, что моей головой, руками, стараниями делаются дела Славы которые до предательства дружбы Ниной Львовной были общими. Вот в чем дело! Как же можно видя что именно дела, оставшиеся и без ее участия, делами общими гневят Нину Львовну отходить в сторону и оставлять меня одного под ударами.
У меня не было никаких интересов кроме тех чтобы выполнить до конца совместно намеченное со Славой. Несколько раз я готов был сорваться и отказаться от продолжения дел. Огорчение которое я видел в Славе заставляло меня преодолеть слабость.
Я знал Славину «любовь к порядку» и вместе с моею «любовью к порядку» она снова объединялась в силу. Но теперь после новой выходки Нины Львовны и после Славиной реакции на нее Я СЧИТАЮ СЕБЯ СВОБОДНЫМ ОТ ОБЩИХ ДЕЛ.
Нину Львовну не остановило лицо искусства смотрящее со стен, как, впрочем, никогда высокое не заставляло ее устыдиться собственной мелочности. 4 января 1962 г я почувствовал что никогда и ни при каких обстоятельствах НЕ ХОЧУ СОПРИКАСАТЬСЯ С ЧЕЛОВЕКОМ НИНОЙ ЛЬВОВНОЙ ДОРЛИАК. И раз общение с Рихтером и его делами невозможно без этого Я НЕ ХОЧУ ОБЩАТЬСЯ С ДЕЛАМИ РИХТЕРА.
(Нина Львовна! Вы можете праздновать победу! Голову даю на отсечение, Вы не расчитывали, что так легко добьетесь того чего безуспешно добивались годами! Не оскорбись я за картины перед которыми Вы бесстыдничали, долго бы Вам пришлось еще ждать!) Повторяю: я не имел своей личной цели – имел общую. Меня именно за это травили, а друг отходит в сторону придумывая причину личной вражды между мною и Ниной Львовной. С Ниной Львовной у меня нет общих дел и НЕТ К НЕЙ ВРАЖДЫ.У меня были ОБЩИЕ ДЕЛА С РИХТЕРОМ И ЛЮБОВЬ К НЕМУ. (Вот причина вражды ко мне многих, не только Нины Львовны)
Я ГОВОРЮ ТОРЖЕСТВЕННО – ЧТО НЕ ИМЕЮ ЗЛА К НИНЕ ЛЬВОВНЕ. Я НИКОГДА НЕ ИСПОЛЬЗУЮ СВОЮ ОСВЕДОМЛЕННОСТЬ ЕЙ ВО ВРЕД. НАПРОТИВ, Я МЫСЛЕННО ИЗВИНЯЮ ЕЕ ЗА ЗЛО КОТОРОЕ ОНА ПРИНЕСЛА И ЕЩЕ ПРИНЕСЕТ. ПОТОМУ ЧТО МОЕ ЗНАНИЕ ВЕЩЕЙ ГОВОРИТ ЧТО ДРУГОЙ ОНА БЫТЬ УВЫ! – НЕ МОЖЕТ.
У меня нет к Нине Львовне зла и вражды, но у меня есть глубокая антипатия к ее разрушительной роли. Мириться с этим в самом себе – вопрос религии и другого пути для меня нет. Столкнись Нина Львовна с себе подобным человеком – один из них был бы, наверно, уже убит.
По ходу общих дел с Рихтером я охватывал многие простейшие но тяжелые профессии; занимался черт знает чем. Делал я это во имя дружбы и любви (простите, для меня это не просто банальное определение). Сейчас они преданы и передо мною два пути: из друга и помощника превратиться в подрядчика или: из друга и помощника превратиться в художника.
Я выбираю второй путь. Он труднее и спокойнее. Я уползаю в самого себя. Вы свободны, супруги Рихтер! Я очень хорошо подумал и говорю Вам обоим: Делайте свои дела – сами И Счеты между собой, тоже. сводите без меня.
Я вам не козел, чтобы валить на меня и то, и другое. Между таких жерновов – сотрешься в порошок.
У меня есть свое Я. НЕ ОТ СКУКИ общался со всяким тяжелым народом: нанимал, покупал, перевозил, ворочал камни, следил и обдумывал, торговался, попадался «на удочку» и придумывал – где достать деньги… Не от излишней энергии я разрывался на части, не спал ночами, застревал в грязи, бегал по конторам, сидел голодным и ночевал в машине… Не от того что дорожил всем этим терпел хулу и скандалы…
Тот, кого я люблю сказал УХОДИ и я не пойду…а – ПОБЕГУ, чтобы скорее взять кисти. Чтобы все стало ясным я перед лицом каждого из названных в начале письма ЗАЯВЛЯЮ и пусть это будет ДОКУМЕНТОМ (страх боюсь кривотолков) ЧТО: Я НЕ ИМЕЮ НИКАКИХ ПРИТЯЗАНИЙ НА ПРАВО ВЛАДЕНИЯ ПОСРОЕННЫМ ДОМОМ ИЛИ ЧАСТЬЮ ЕГО.ЧТО: ТРУД ЗАТРАЧЕННЫЙ МНОЮ И СРЕДСТВА ВЛОЖЕННЫЕ МНОЮ ЛИЧНО, СЧИТАЮ ПЛАТОЙ ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ СЛЕПОТЫ СОБСТВЕННОЙ. В КОТОРОЙ ПРИНЯЛ ЗА ЛЮБОВЬ – НЕИСЧЕРПАЕМУЮ НЕНАВИСТЬ.
Нина Львовна празднует праздник. Святослав Теофилович хотевший покоя (если он только не обманывается!) теперь получит его. А мерзавец передает свои мерзкие обязанности вступающему в его должность.
Под конец я обращаюсь, извините, с напутствием к Нине Львовне, Славе и себе В равной мере, и надеюсь, что
Нине Львовне: Плохо считать себя хозяином своей и чужой жизни. Все мы равны перед Богом и никому не дано права БЕЗНАКАЗАННО терзать и губить другого. Большая и КАЗНЯЩАЯ ошибка думать построить свое благополучие на несчастии другого; и сейчас достигнув своего – смиритесь и старайтесь не делать больше зла.
Славе: Когда ты творец – ты в Боге, чем дальше ты ото всех и выше. Когда ты человек – ты в Боге, ближе ты ко всем и ниже.
Себе: Будь благодарен всем урокам жизни, помня что – все от Бога.
Пока не грянул скандал, Нина с восторгом смотрела на Володьку.
Сама Нина Львовна хотела, чтобы в Тарусе возвели виллу. Но Светик ни о какой вилле не хотел и слышать. И потому в итоге построили тот простой деревянный дом. С балкончиком на втором этаже – «чтобы было место, где смотреть на реку и пить водку», как говорил Володька.
Хозяйка соседнего участка, хитрая женщина, бежавшая в свое время в Подмосковье с Украины от голода, долго наблюдала за отношениями Нины Львовны и Володьки. А потом сказала: «Ой, Валидька, Валидька, красивэнький, маладэнький. А ты, Нина, – ты ж страшна, ты ж стара! А Наташка (это про Гутман) – маладэнька, красивэнька! Шо жтебэ Валидька? Вячеслав Трахимыч (это она так Святослава Теофиловича называла) – это ж деньги, он же роблет. Шо ж ты ж, Нинка, все смотришь на Валидьку?»
Я когда хотела в шутку позлить Володьку, то дразнила его, пересказывая эти слова.
А для Нины он был принц. Хотя потом наверняка его приписывали в любовники Святославу.
Елена Сергеевна Булгакова, которая очень любила и уважала Рихтера, и это чувство было взаимным, говорила Нине, что нельзя так забывать Святослава Теофиловича.
Нина была так увлечена Володькой, что порою забывала обо всем. Случалось, даже холодильник в их доме был пустой, ей было не до того, чтобы проследить за домработницами.
Елена Сергеевна пыталась воздействовать на Нину. «Вы можете восхищаться Володей, – говорила она. – Но и о Святославе Теофиловиче не забывайте».
…У Светика случился приступ, и его отвезли в больницу.
Я знала об этом. Конечно, ничего хорошего то, что он в больнице, не предвещало. Он сам лечиться не любил, смерти не боялся абсолютно.
За несколько минут до смерти Рихтер сказал: «Я очень устал».
Мне потом это передал сам врач, к которому обратился Светик.
Любая смерть всегда неожиданна. Но уход Рихтера стал для меня большим ударом.
Утром мне позвонила Наташа Журавлева и сказала: «Все кончено!». Наташа Гутман с Ниной Дорлиак ездили на Новодевичье кладбище выбирать место.
Наташа сразу сказала о желании Светика быть похороненным рядом с Генрихом Густавовичем, которого он считал своим вторым отцом.
Но Нина ответила: «Ну разве тогда его могилу будут видеть?»
И в итоге его похоронили рядом со стеной, на самом проходе. Правда, он лежит рядом с Лидией Руслановой, с которой был знаком по своим выступлениям на фронте.
В день похорон мне позвонила Наташа: «Остался всего час, пока он будет один в квартире». И я пошла на Бронную улицу и этот час была со Светиком.
А сами похороны…
На них случилось то, чего он сторонился всю свою жизнь – приобщение к элите. А он этого терпеть не мог.
К кому его приобщили-то? К министрам?
Сегодня начинается накручивание мифов вокруг Рихтера.
Мол, он не любил говорить по телефону. Да он просто не терпел пустых разговоров. Терпеть не мог целлофан, в который заворачивают цветы. «Зачем их так мучают», – возмущался он. На уровне интуиции понимал все.
Ему не нравилось, что к нам ходил один композитор. «Почему он к тебе приходит? – говорил он мне. – Интересно с ним разговаривать? Ну, смотри, он тебя посадит».
Я не верила. Но прошло не более чем два года, как меня действительно арестовали по доносу того самого композитора. Когда я уже находилась в тюрьме, Слава прислал мне на именины поздравительную телеграмму. «Москва, Лубянка, Вере Ивановне Прохоровой. Поздравляю, целую, Рихтер».
Следователь потом мне сказал: «Ну, враг совсем обнаглел». А Слава был бесстрашен во всем.
Однажды во время гастролей в Тбилиси, когда он уже был знаменитым пианистом, его поселили в один номер с флейтистом. Перед репетицией Светик пошел погулять. Возвращается, а войти в номер не может – дверь закрыта. Тогда он постучал к соседу и попросил разрешения выйти из его окна на карниз и пройти по нему в свой номер. Сосед позволил, только заметил, что это шестой этаж. Рихтер совершенно спокойно ступил на карниз и прошел по нему.
Я потом спросила его: неужели он совсем не боялся? «Нет, – ответил он. – Знаешь, кто испугался? Мой флейтист. Он был в номере с какой-то дамой и, когда я появился из окна, жутко испугался».
Как-то во время выступлений в Польше машина, в которой ехал Светик, попала в аварию. Прямо перед концертом его отвезли в больницу, где ему должны были наложить несколько швов. Но так как анестезия не позволила бы ему в этот же день выйти на сцену, Светик решительно сказал врачам, чтобы они действовали без обезболивания. И ему прямо по живому наложили швы.
От боли он даже потерял на мгновение сознание. Но для него это было совершенно неважно. Потому что уже через час он вышел на сцену и сел за рояль…
Совсем не боялся холода. Мы как-то в самый мороз отправились опускать в почтовый ящик письма. Славе нужно было отправить поздравления с Новым годом сорока адресатам. Светик спокойно, одно за другим, опускал письма и не обращал внимания на холод. А потом протянул мне руку: «Потрогай». Я коснулась – она была теплой. А я, хоть и была в варежках, очень замерзла.
Он объездил весь мир, и красота окружающего была для него смыслом жизни. Он замечательно описывал все, что видел. Но в последнюю неделю своей жизни, когда мы с ним увиделись, сказал: «Самые красивые и самые лучшие места в мире – это Ока и Звенигород». Основой его основ была абсолютная непосредственность и связь с природой и людьми. Он был как человек периода Возрождения, когда после веков темноты, устрашения и аскетизма вдруг все проснулось – любовь к женщине, к природе. Ему была присуща радость жизни.
И еще его отличало чувство абсолютного равенства. Когда он видел женщину, моющую полы, то тут же бросался к ней: «Надежда Ивановна, я вам сейчас помогу». И нес ведро с водой и мыл пол.
А его представляют совсем другим. Пишут, что когда ему предлагали сыграть на расстроенном фортепиано, «его лицо искажала мука». Да Рихтер чуть ли не на полене играл, когда выезжал в госпиталя или на фронт.
Когда мои соседи просили его сыграть на абсолютно расстроенном инструменте, на котором половина клавиш не работала, он садился и играл. О нем пишут как о снобе и мистике. А он не был мистиком.
У моей сестры, она была медиком, дома лежал череп. Я всегда умоляла ее убрать его куда-нибудь подальше. Ну, неприятно было постоянно наталкиваться на него.
А Светик относился к черепу совершенно спокойно и называл Катькой.
Когда я решила испугать его тем, что ночью к нему придет призрак этой Катьки, он, наоборот, обрадовался: «А чего бояться-то?»
Он был верующим человеком. Но эмоциональные проявления были ему чужды.
Когда сегодня пишут, что, приходя в церковь, Рихтер падал на колени, говорят неправду.
Он в церковь не ходил, а заходил. Но все заповеди были для него чем-то естественным. Поэтому уход матери и стал для него такой трагедией.
Мы говорили об этом со Светиком – почему она ушла, так любя сына. И решили, что это был гипноз. Дома у Рихтера было несколько икон.
Он всегда отмечал Пасху, Рождество. Его же два раза крестили. Первый раз по-лютерански и нарекли Эриком. А потом по-православному.
Светик говорил, что он помнит свое крещение. Его опустили в купель со святой водой, а он засмеялся и хотел схватить священника за бороду…
Сегодня рассказывают, что Рихтер возвышал себя над другими. Это тоже неправда.
Я никогда не слышала от него: «Как хорошо я сегодня сыграл». Наоборот, когда он слышал о себе восхищенные отклики «Гениально!», то говорил: «Гениальным может быть только художник, творец. А исполнитель может быть талантливым и вершины достигает только тогда, когда выполняет заданное художником». Смертельно боялся, когда им начинали восхищаться.
Славословий не допускал его вкус. В таких случаях он замыкался и лишь вежливо улыбался в ответ. А на друзей, которые бросались перед ним на колени и аплодировали, даже обижался. «Ну почему они так себя ведут? – спрашивал он меня. – Мне это так больно видеть».
Однажды он мне рассказывал, как кто-то из поклонников, зайдя в его гримерку, принялся целовать ему руки.
«Я чуть не завизжал от ужаса, – говорил Светик. – И в ответ бросился целовать руки тому человеку».
Рихтер любил Париж, вообще обожал Францию. В том числе и за то, что там он чувствовал себя свободно.
А здесь было всеобщее поклонение, которое его тяготило. Оно было физически невыносимо для Рихтера.
Да что говорить, если даже друг Славы Дмитрий Журавлев бросался перед ним на колени. В ответ Слава тоже становился перед ним на колени. Вообще, Рихтер радостно общался с теми, кто не говорил с ним о музыке. А большинство почему-то считало, что только с этого с ним и стоит начинать общение. Он же этого не выносил. «Чужие люди, они сейчас опять начнут говорить о том, как я играю!»
А вот еще эпизод. Светик как-то купался, и у него украли рубашку, оставив только штаны. А на берегу рабочие, которые до этого что-то чинили, сидели и выпивали. «Иди, – обратились они к нему, – к нам. Что это ты голый? Рубашку украли? Так возьми нашу тельняшку».
Светик выпил с ними, надел предложенную тельняшку и так в ней и добрался до Москвы. Он вообще к одежде относился довольно просто. У него была одна любимая рубашка, которую он носил несколько лет. А когда ее наконец выбросили, очень расстроился. Светик был очень демократичным.
Я жила в коммунальной квартире, и мои соседи, когда приходил Рихтер, часто звали его в гости. «Слав, мы тут выпиваем, заходи». И он никогда не отказывался: «С удовольствием. Вы, Ниночка, делаете такие хрустики (картошка, тертая на терке и жаренная на постном масле)! Бешено вкусно! А у вас еще и водочка? Прекрасно!» И садился с ними за стол, выпивал и шутил.
Поделиться книгой: