Помоги проекту - поделись книгой:
Интересно, как там у вас в Звенигороде?
Крепко целую и шлю приветы всем зверям (надеюсь они не распустились…)
Твой
Здравствуй Випа!
Я стою на родной почве и езжу по ней на машине.
Проехал Карпаты; все цветет белым и розовым цветом. Изумительные деревянные церкви в деревнях, – произведения искусства!
К сожалению, плохая погода
Как ты живешь и как себя чувствуешь? Как люди-звери? Как Наташа и ее дети? Саша уже обожает Москву? И не любит Германию? Ну вот: надо уже бриться, одеваться и ехать водою на концерт (зал около моста Риальто). Целую Тебя крепко.
Передай приветы всем кому хочешь.
Твой
Випа, Зайчик!
Ехал из Вены на машине среди потоков дождя, грома и многочисленных молний; поспел прямо к концерту.
Здравствуй Випа!
Пишу сразу за январь и февраль и, потому такие открытки!
Что же могу сказать?.. Что очень много надо работать и, чем дальше, тем больше. За этот год, сегодня, у меня уже восьмой концерт. В Японии организация абсолютно безукоризненная, всё…
живу недалеко от этой прекрасной площади, (на открытке La Place des Vosges) Мой отель на острове Сен Луи и из моего окна я вижу крыши и мансарды с множеством труб.
Потолок в моей комнате поддерживают старые черные балки, а из окна слышен Париж.
…Я занимаюсь и лелею маленькую надежду, что в январе стану давать концерты в Италии.
Поздравляю с наступающим Рождеством Христовым и наступающим неизвестным новым годом.
Желаю здоровья, сил, спокойной мирной жизни! Приветы всем людям-зверям.
Целую крепко.
Твой
Рихтер обожал животных. Когда ему предлагали сесть в кресло, на котором спала кошка, Светик отказывался.
«Нет, ее же будить придется. Я лучше где-нибудь в другом месте сяду».
Нашу собаку Альму любил так, что мог есть с ней пельмени из одной тарелки. Когда он был еще совсем маленьким, то говорил дяде: «Я тебя не люблю. Ты плохой, потому что на охоту ходишь, зверей убиваешь. А они же наши братья». А как-то пришел ко мне очень расстроенным, на нем лица не было.
«Знаешь, – говорит, – мне рассказали, что режиссер Тарковский на съемках сжег живую корову. Я его ненавижу. Тот, кто может совершить такой зверский поступок, – не человек. Если он не смог иначе выразить то, что хотел, значит, ему не хватило таланта. Я больше не желаю даже слышать его имени».
У него была какая-то внутренняя связь, единение с природой. Будь то человек, листок с дерева, огонь. Он никогда ничего не боялся. Мы раньше устраивали дома елки и украшали их ватой, это была его идея. И однажды вата загорелась. Мы растерялись, а Светик одной рукой (у него были широкие ладони) р-раз и погасил огонь. «Ты же мог обжечься», – испугались мы. «Нет, – отвечает. – Если сразу берешь огонь, никогда не обожжешься».
Рихтер был удивительно неприхотливым человеком. Любил бывать за границей, ходил там в самые изысканные рестораны. Но, приходя ко мне, просил пожарить ему картошки. Стричь его могла только виолончелистка Наташа Гутман, которую он обожал. Как и ее мужа, скрипача Олега Кагана.
Светику легко давалось то, что нам было трудно. Как-то мы прошли пешком много километров до древнего монастыря. Подойдя к его стенам, буквально свалились от усталости. А Светик тут же пошел осматривать монастырь. Увлекался живописью. Фальк говорил, что если бы Рихтер посвятил свою жизнь этому, то из него вышел бы большой художник.
Мы с ним сидели у него на даче на Николиной Горе за шесть дней до его кончины. Он верил в будущее, говорил, что через год начнет играть… Неожиданно Светик поднял голову и проследил взглядом за взлетевшей с ветки птицей.
«Знаешь, почему она так встрепенулась? – спросил он у меня. – Она заметила кошку. Вон, видишь, та крадется по забору? Но уже поздно – птица вне опасности. Молодец! Я за нее очень рад!»
По дороге в дом мы увидели мертвого голубя. «Випа, давай его похороним», – предложил Светик. Мы вырыли ямку, закопали голубя и только после этого пошли домой… Да, я его видела за шесть дней до смерти.
Он вспоминал третью ночь фашистской бомбежки, когда мы на крыше нейгаузовского дома тушили немецкие зажигалки. Рихтера тогда очень потрясли перекрещивающиеся в небе лучи прожекторов, выискивающих самолеты. «Это как Вагнер, – говорил он. – «Гибель богов». Вспоминал Звенигород, в котором придумал проводить свой фестиваль. Говорил: «Знаешь, Випа, меня, наверное, опять повезут на море. Мне нужен еще один год, прежде чем я начну играть. Я понемножку уже играю».
Тогда он не играл из-за депрессии. Переживал свою полную оторванность от родной земли, от друзей. Говорят – он же был во Франции, на море, которое любил. Да, любил. Но три месяца сидеть и только смотреть на море… А спорить с Ниной Дорлиак он не мог…
Союз с Ниной Львовной не стал для него выходом из постигшего его несчастья. Даже по словам ее подруг, она была человеком глубоко подозрительным, болезненно относящимся к жизни. Она была значительно старше Рихтера. Они с Рихтером до конца дней говорили друг с другом на «вы». Нина обожала, причем болезненно, только своего брата и племянника Митюлю.
Этот Митюля был ее главной болью. Она переживала, что тот неудачный актер.
«Слава, вам повезло, – говорила она Рихтеру. – А вот мальчик бедный, ему не повезло».
Светик рассказывал мне, как после удачного концерта, который он дал, к нему явился этот самый Митюля и заявил: «Вы – бездарность! Думаете, это очень сложно? – и забарабанил пальцами по столу. – А я, – продолжал он, – последний Дорлиак!».
Я спросила, не был ли тот пьян (эта пагубная страсть сгубила отца Мити и передалась по наследству и ему).
«То-то и оно, что в этот раз он был абсолютно трезв, – ответил Рихтер. – На что я ему медленно ответил: «Волга впадает в Каспийское море. Вы – последний Дорлиак, а я – полная бездарность. Все правильно, Волга впадает в Каспийское море». Рядом сидела Нина и умоляла племянника замолчать, но он все не мог остановиться со своими обвинениями и претензиями. Чего она только не делала для этого Мити, пользуясь именем Святослава. Все подчинено было Митюле.
Сейчас он – наследник Рихтера. Нина все сделала для этого.
Митюля был жертвой страстной и безумной любви Нины Львовны. Она очень любила своего брата, актера Театра им. Вахтангова. Тот был красивым человеком, но особым талантом не выделялся. На гастролях заболел брюшным тифом. И когда начал выздоравливать, попросил принести ему водку с селедкой. Что и сделал его товарищ, который лично мне об этом рассказал.
Выпив, Дорлиак умер. Митюле тогда было года три. После смерти брата Нина целиком взяла племянника на себя. У Митюли было чувство абсолютной вседозволенности, лет с 15 он уже выпивал. При этом у него было чувство юмора, способности к языкам. Я же с ним занималась английским. И он показал себя очень способным.
Когда я сказала об этом Светику, он ответил: «Вот увидишь, долго он не продержится».
И точно, после двух занятий молодой человек ко мне больше не пришел.
Митюля верил, что он – непонятый талант. Хотя идиотом не был, у него была какая-то живость ума. Когда после одного из домашних концертов кто-то из поклонников Светика бросился перед ним на колени, чего он терпеть не мог, Митюля произнес:
«Сюда бы сейчас брандспойт». Все в доме делалось только ради него.
В один из дней Нина Львовна уговорила Светика пригласить композитора Дмитрия Шостаковича. Поводом стал домашний спектакль, который устраивала Нина Львовна. Ее обожаемый Митюля должен был играть одну из ролей в пьесе английского драматурга. Причем все другие занятые актеры выучили свои роли, а Мите, видно, было лень, и он читал свою роль по бумажке. Шостаковича пригласили для того, чтобы он, как влиятельный человек, смог замолвить при случае о Митюле словечко. Нина надеялась, что Дмитрий Дмитриевич скажет, какой Митюля гениальный актер.
Шостакович пришел со своей молодой женой. Всего гостей было человек двадцать. Мы посмотрели спектакль, выпили чаю и разошлись. Никаких ожидаемых последствий для карьеры Митюли тот спектакль не имел.
От Шостаковича у меня осталось непростое впечатление.
У него были какие-то белые, как мне показалось, глаза. И еще он очень суетился. Да, у меня от него осталось какое-то не светлое ощущение, как будто он все время чего-то боялся.
Подруга Нины Львовны говорила мне, что Дорлиак была глубоко несчастна. Но она ведь и Рихтера не сделала счастливым. Все время мерилась с ним талантом.
Раздражалась, что Слава мог радоваться жизни, людям, молодежи. Возмущалась, как Рихтер мог отвечать на все письма, которые получал.
– Как вы можете писать всем этим ничтожным людям! – говорила она.
– Почему «ничтожным»? – удивлялся Светик. – Для меня все люди одинаковы.
Ненавидела Наташу Гутман, 18 лет не позволяла ей общаться с Рихтером. Светик очень переживал из-за этого, но ничего сделать не мог.
– Неужели ты не можешь настоять? – спрашивала я.
– Нет. Начнутся такие истерики…
Как они познакомились с Ниной Львовной? Это была заслуга матери Дорлиак. Та преподавала в консерватории и однажды подошла к Славе с просьбой – сделать «ансамбль с Ниной».
На тот момент Рихтер уже начал выступать, Нина тоже пела со сцены какие-то шлягеры. Но голоса особого у нее никогда не было. Нина сама мне говорила: «Мама сделала чудеса с моим голосом, она вытащила из меня все, что можно». При этом, конечно, нельзя у нее отнять того, что она была художественно образованна. И в итоге Рихтеру стало интересно с ней играть. Помню, они поехали в Тбилиси и имели там успех. И потом Дорлик решила, что со Святославом стоит иметь дело.
Все деньги были в ее руках. Она говорила, что Слава ничего в финансах не понимает. И если он потом хотел кому-то помочь, например Елене Сергеевне Булгаковой, у которой было тяжелое положение, то был вынужден занимать… Я на Нину смотрела снизу вверх, она же была намного старше Славы. Она казалась нам сказочной принцессой, не от мира сего, нежная, хрупкая, косы вокруг головы.
А меня часто принимали за сестру Славы, я ходила в филармонию карточки получать. И мне там стали говорить: «Вы плохо за братом смотрите, на него Дорлиак нацелилась». Я отвечала: «Бог с вами, она из другого мира». Абсолютно не верила. И мои подруги тоже не верили. Когда вам 20 лет, а женщине 30, она для вас – человек из другого мира.
Со мной она была мила. А потом…
Как-то я поговорила с Мариной Тимофеевной, которая руководила концертным отделом. Спросила у нее, что за разговоры ходят о Нине и Славе, ведь она же старше.
«Вера, вы очень ошибаетесь. Дорлиак – железный человек, и если она нацелилась, так и будет», – сказала мне эта мудрая женщина. Я Славу никогда не расспрашивала о начале его отношений с Ниной… Наверное, вначале был какой-то романтический момент в их выступлениях. Но потом разница во взглядах на жизнь стала критической. И только ее слезы и уверения в том, что она умрет, если Слава уйдет, держали его возле нее. При этом она на него всегда смотрела сверху вниз. Так что неудивительно, что у него случались периоды депрессий. Но он был настолько одаренной натурой, что использовал всякий повод для радости…
Уйти от Дорлиак он не мог.
Почему он ее терпел?
А почему он хорошо играл на рояле? Потому что это был Рихтер.
Он был человеком, который ненавидел слезы. Говорил мне: «Я не могу видеть, как женщина унижается».
Он пытался прятаться у друзей, но Нина его разыскивала и начинала «умирать». Нина Львовна была болезненным человеком, чуть что, у нее начинались истерики и даже туберкулез. Этого Светик выносить не мог. Ему было проще мириться с тем, что она рядом.
А в идеальную семью Рихтер после предательства матери уже и не верил. Впрочем, официально они не были мужем и женой. Когда незадолго до кончины Светика Дорлиак предложила ему оформить отношения, он ответил, что не видит в этом смысла. Он понимал, что все это делалось только для того, чтобы сделать Митюлю официальным наследником.
Поделиться книгой: