Совок-8

Услышав про Тютюнника, Гусаров к моему отказу отнёсся с пониманием и пообещался быть на моей территории не позже, чем через пять минут. Вместе с Павлом Валерьевичем.

Еще раз с неприязнью взглянув на материалы дела по «ликёрке», я уже без малейших сомнений сгрёб их и засунул в железную пасть сейфа. И, чтобы добить последние всплески возмущения своей старушки-совести, провернул ключ на все три оборота.

— Заходи, давай! — прозвучал от двери суровый голос Бори.

Повернувшись, я увидел рослого и крепкого телом подростка. Вернее сказать, парня лет шестнадцати. Так-то он выглядел на все семнадцать и даже старше, но еще утром ознакомившись с соответствующей графой в паспорте мамы Ларисы, я точно знал, что ему шестнадцать.

— Здорово, бомбист! — поймав на себе настороженный взгляд старшего из отпрысков четы Силантьевых, бодро поприветствовал я его. — Проходи, присаживайся!

— Чего это я бомбист? — не слишком уверенно поинтересовался юноша бледный, со взором горящим. — Ничего я не бомбист! За что вы меня арестовали? Я из-за вас, между прочим, сегодня свой рабочий день прогулял! — продолжал ершиться возмущенный Павлик.

— Ты рот закрой и на вопросы следователя отвечай вежливо! — не совсем логично выстроив своё приказание, потребовал от подростка опер, — Или я тебя начну сам спрашивать, а это будет больнее!

Дофин нефтедобывающей династии Силантьевых сначала застеснялся и сник, но через несколько секунд снова расправил плечи. Хотя было видно, что напыжился он, изо всех сил преодолевая, если не страх, то очень тревожное беспокойство.

— Не имеете права, я несовершеннолетний! — пошел с главного и, пожалуй, единственного козыря Павел, в тот же миг присев от звучного подзатыльника.

— Ты не в своем пионерлагере, гадёныш, находишься! — негромко, но веско объяснил ему Борис, — И про своё несовершеннолетие ты забудь! Оно тут не играет! Для таких, как ты, Силантьев, специальные колонии предусмотрены. Они так и называются колониями для несовершеннолетних! И ты мне поверь, Силантьев, тебе туда лучше не попадать, плохо там! Ты там через неделю уже повеситься захочешь!

Теперь борец за права несовершеннолетних правонарушителей вконец сдулся и противопоставлять себя милицейскому произволу перестал. Потерев пострадавший затылок, он умолк и упёр свой, вмиг утративший дерзновенность взгляд, в пол. Всё-таки, не так уж и неправ был Антон Семёнович Макаренко. Далеко не садист и не дурак он был, применяя телесные наказания к своим воспитанникам. Доставая их души из оболочек отъявленных зверей и подонков. Но в данном конкретном случае всё гораздо проще. Поскольку стоящий в пяти шагах юнец, ни зверем, ни, надеюсь, подонком, еще не является. Но запросто может им стать, если попадёт на малолетку. С её беспредельными неписанными законами и порядками.

— Ты, Павел, проходи ближе и вот на этот стул садись, я поговорить с тобой хочу! — предложил я насупленному Силантьеву.

— Борис Мефодьевич, вы не против того, что мы с гражданином Силантьевым пообщаемся в более доверительном формате? — подмигнув Гусарову, поинтересовался я у него.

Не ожидавший, видимо, такого моего финта опер, скорчил удивленную рожу, однако не проявив неудовольствия взялся за ручку двери.

— Я Борис Григорьевич, вообще-то! — не выказав обиды, поправил он меня и вышел в коридор, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

— Видал, с кем приходится работать? — обратился я за сочувствием к юному балбесу. — А про лагерь для несовершеннолетних он тебе не соврал. Хреново там таким, как ты! Особенно первоходам. Ты же еще не судимый?

Подошедший ближе и уже взявшийся за спинку стула Силантьев, отрицательно помотал головой и замер. Возможно, он ожидал продолжения к сказанному мной.

— Да ты садись! — взглядом указал я ему на стул, — Чай будешь?

Неразговорчивый парубок неопределённо пожал плечами и присел на предложенное ему место. А я, испытывая закономерное желание напитать организм влагой, включил чайник в розетку. Потом вернулся на место и расположился за столом.

— Вот, что, Павел! — выдохнул я в сторону от подростка нашатырную отрыжку, — Ты уж извини меня, но что-то я себя плохо чувствую, — сознался я, недобрым словом поминая в эту минуту начальника Октябрьского РОВД, — Поэтому долго с тобой разговаривать я не буду. Так что, если ты не конченый дебил, то постарайся меня понять с первого раза! Ферштейн?

— Только я английский в школе учу, — уточнил немногословный невольник после того, как уже согласно мотнул патлатой головой в ответ на немецкий вопрос.

— Так даже лучше! — не стал вдаваться я в долгие пояснения. — Главное, чтобы ты не тупил! Я буду тебя сейчас уличать в нехорошем поступке, а ты слушай и пока молчи. А то у меня плохое самочувствие, а, следовательно, и настроение. И я могу разозлиться! Договорились?

Силантьев снова мотнул башкой. И снова молча. Нет, не в мать уродился парень. Хотя, может оно и к лучшему… Н-да…

Минуты три или больше, я максимально доходчиво излагал суть и доводы. Разоблачая Павла Валерьевича и уличал его в содеянном им варварстве. Давая понять, что отпираться ему в сложившихся обстоятельствах не имеет никакого смысла.

— Там на гире твои отпечатки пальцев! — бросил я жадный взгляд в сторону зашумевшего чайника, — Завтра утром уже заключение эксперта будет готово.

— Нет там никаких отпечатков! — на раз ожив, встрепенулся наивный юноша. — Нет их там!

— А тебе откуда об этом известно, друг ты мой любезный? — подойдя к самобранному столику, начал я готовить себе напиток. И противотанкисту Силантьеву заодно.

Поняв, что прокололся и выдал себя с головой, малолетний битюг расстроился уже совсем бесповоротно и, глядя в пол, начал грызть ногти.

— Когда тебя будут допрашивать под протокол, обязательно скажи, что машину покалечил из-за того, что с этим Шкатулой ты в ссоре, — поставил я перед пацаном стакан с чаем, — Сахар вот в банке и печенье бери!

Я снова устроился за своим столом и приступил к чаепитию, насыпав в свой бокал двойную дозу сахара.

— Почему в ссоре? Зачем? — также, не ограничивая себя в глюкозе, загрузил в стакан четыре ложки сахара юный спортсмен.

— Потому что статья совсем другая! — подув в бокал, пояснил я, — Если на почве личных неприязненных отношений. Скажешь, что давно уже с ним поругались и, что он тебе даже пару затрещин отвесил. Запомнил? Тогда условный срок тебе будет.

— Я вообще ничего говорить не буду! И сознаваться не буду! — выхлебав полстакана моего чая, взялся вдруг поновой ершиться Силантьев. — Нет у вас на меня никаких доказательств!

— Будут! — вздохнул я, — Чуть позже, но обязательно будут. Только тебя дурака, к этому времени уже на тюрьме пропишут! А раз посадят в СИЗО, то, значит, ты социально опасен. И тут уж ты на условку можешь не рассчитывать! Потому что прокурор будет добиваться от суда реального срока для тебя. Не захочет же он признавать себя мудаком, который малолетку в тюрьму безосновательно закрыл!

Бомбист Силантьев задумался надолго. Шумно втягивая в себя кипяток, он безостановочно, одну за другой, затачивал мои печеньки. Мешать я ему не стал. Приоткрыв тумбу стола, я достал еще одну пачку.

— Ладно, я всё расскажу! — подцепив ногтём упаковку «Юбилейного» и разорвав верхнюю бумажку, развернул пергамент молодой проглот, — А как вы догадались, что это я?

— Видишь ли, Павел, — взял я из стремительно убывающей стопки печенюшку, — Дело в том, что я очень умный! — взметнувшийся в мою сторону недоверчивый взгляд недоросля, мне не понравился. — А потом, я был в твоей комнате и видел твой спортивный инвентарь.

— И, что? — затупил, обещавший не тупить, перспективный атлет.

— А то! — отказавшись в пользу подрастающего поколения от выпечки, допил я пустой чай из бокала, — У тебя там все гири по парам. Две на шестнадцать кило, две на двадцать четыре и только на два пуда там почему-то одна. И я полагаю, это потому, что вторая в машине. Так?

— Так! — снова нахохлился тяжелоатлет Силантьев, не забывая добивать мои юбилейные углеводы. — Козёл он, этот дядя Лёша! — угрюмо отрекомендовал он мамкиного бойфренда.

Трудно было не согласиться с парнем. Но и смириться с его методами мести за порушенный семейный очаг, тоже было нельзя.

— В чем-то ты прав, но так тоже нельзя! — осторожно выразил я своё неодобрение, — Ну, порезал бы шины или ржавым гвоздем слово неприличное на капоте написал, что ли! Но тридцать два килограмма железа! Откуда кидал-то?

— С крыши, — после паузы признался юный бомбист, — Я бы в этого гада кинул, но мать его не выгнала. Хоть и обещала! — с неподдельным сожалением оглядев пустую разодранную пачку из-под печенья, продолжил сокрушаться Силантьев.

— А вот этого больше никому не говори! — грозно повысил я голос на распалившегося мстиеля-террориста, — Если конечно в тюрьму не хочешь. Ты не подумал, что запросто мог убить совершенно постороннего человека?

На моё удивление в глазах Павла промелькнул ужас. Надо же, дошло! И даже занятия с гирями не помешали его мозгам.

— Короче так! — я потянулся к телефону, — Первое и самое главное! Со Шкатулой ты был в ссоре, потому что он тебя когда-то ударил. И второе, не менее главное! Гирю ты метнул в машину, как и хотел, понял? Бросать её в Шкатулу ты даже и не думал! Всосал?

Силантьев подумал, подумал и только потом неохотно кивнул, соглашаясь с моей установкой на дачу заведомо ложных показаний. Ничего не скажешь, основательный молодой человек.

Из его рассказа я понял примерную картину состоявшейся людской драмы и автомобильной трагедии.

Оба сына, вписанные в паспорт блудливой родительницы, находились в пионерском лагере. Но, если младший Сергей там отдыхал, то старший Павел возмездно трудился помощником физрука.

И, если бы не день рождения потаённого предмета его страсти, то в городе он не появился бы. А домой он в любом случае попасть не должен был, потому что сразу после торжества планировал вернуться в лагерь к отбою. Но случилось нежданное счастье. Во время празднования проявилась взаимная симпатия со стороны именинницы. И влюблённый помощник лагерного физкультурника, в соответствии с чьим-то перлом, что счастливые часов не наблюдают, начисто забыл про время. И про последний автобус в далёкий пригород он забыл тоже.

Только по этой причине Павлик и пришел переночевать под родную крышу. Чтобы первым же рейсом уехать в лагерь и поспеть к утренней зарядке.

Открыв своим ключом входную дверь, первое, что он услышал, была мамкина имитация бурного оргазма. Того самого, на который и ссылался в моём присутствии кобель Шкатула, доказывая мне и самой Лариске, что он любовник, хоть куда.

Но у распутной мадам Силантьевой на этот счет еще ночью сложилось совсем иное мнение. Наверное, по этой причине, добросовестно стонущая под неубедительным помбуром и лениво рассматривающая люстру Лариса, бдительности не утратила, и сына всё же заметила. Скомкав финал феерического, но фальшивого оргазма, она накинула халат и, выскочив в коридор, затолкала ошеломлённого наследника в его комнату. Где и объяснила ему шепотом, что во взрослой жизни иногда такие вот форс-мажоры случаются. Даже в таких приличных и интеллигентных семьях, как у них. В том смысле, что передовикам нефтедобывающей промышленности порой неожиданно выделяют новые «Жигули». И, что только это является причиной данной пикантной случайности. Про которую вахтовику-отцу лучше бы не знать.

Насчет сохранения спокойствия родителя Павел не возражал. Но оставлять безнаказанным похотливого мерзавца Шкатулу он категорически не хотел. Однако с матерью спорить не стал и по её просьбе затаился в своей комнате, пообещав тихо покинуть квартиру рано утром. А в комнате ему на глаза попались его привычные гири. Которые, как когда-то Михаила Самуэльевича Паниковского, и подвигли его неокрепший рассудок. Дождавшись храпа из соседней комнаты, Павлик взял из ряда самый тяжелый снаряд и, выскользнув из квартиры. А потом прямо через техэтаж поднялся на крышу. Всё, что случилось дальше, я знал сам. Без отца, сына и без далеко не святого Шкатулы.

— Ну, что, Силантьев, пошли? — без строгости в голосе позвал парня Гусаров.

Я как надо проинформировал опера, сообщив ему правильную версию снятой с Павла фактуры. И настоятельно попросил его держать ситуацию в русле. Боря не перечил и крови бомбиста не жаждал.

— Ты запомнил два самых главных пункта? — задал я контрольный вопрос тяжеловозу.

Грустный Павлик лишь покивал мне в ответ. После чего они с Гусаровым наконец-то убрались из моего кабинета.

Я тоже не стал задерживаться. Выдернув из дверцы сейфа связку ключей, я тоже вышел в коридор. Там меня и зафиксировала, так не вовремя появившаяся Лидия Андреевна.

— Надо же, а я думала, что напомнить придётся! — обрадовалась Зуева, — Ты план движения дел захватил? — она подозрительно оглядела мои пустые руки.

— Нет, любимая, не захватил! — вынужден был развести я эти пустые руки в стороны, — Я домой иду. А Данилину передай, что все вопросы пусть адресует к Дергачеву!

В конце-то концов, не одному же Пашке Силантьеву наслаждаться бомбической местью!

— Как, к Дергачеву? Как это домой⁈ — закудахтала до бескрайности растерянная Лида. — А ну стой, Корнеев! — запоздало заверещала она мне в спину.

Однако я уже свернул из коридора на лестницу и сыпанул по ней вниз через две ступени.

Прислушавшись к состоянию души и тела, я с минуту взвешивал риски. Потом отомкнул автомобиль и сел за руль. Даже, если придется нести ответственность на общих основаниях, то санкции этого времени за нетрезвую езду ведут свой отсчет от предупреждения и до штрафа. Но кто сказал, что ГАИ Октябрьского района отнесётся ко мне, как простому смертному⁈ Я же целый лейтенант милиции! Тем более, что рулить буду с троекратным превышением осторожности.

Во дворе дома я уже был минут через пятнадцать. Замкнув машину и поздоровавшись с бабками на скамейке, я пошел разбитой походкой в подъезд. Хотелось в душ, а потом в постель. И спать до самого утра. Да, нашатырь, это эффективное средство, но в сочетании с алкоголем, он слишком плющит. Меня, во всяком случае.

— Чего вылупилась? — снимая туфли, обратился я к традиционно выскочившей в коридор Елизавете, — Соскучилась? Ты, подруга, имей в виду, в понедельник в школу пойдём устраиваться! Жить под одной крышей с полуграмотной дурой я не могу! Для меня это унизительно, душа моя, Лиза! Чего ты? Обиделась, что ли?

Глаза пельменницы из Урюпинска были наполнены испугом.

— Вот! — протянула она мне бланк телеграммы Лиза.

Глава 14

Ты что себе позволяешь, Корнеев⁈ — майор Данилин явно встал сегодня не с нужной мне ноги. Не нужной ни мне, ни сидящим в его кабинете следователям нашего отделения.

Уже минуты три я стоял, переминаясь тоже с ноги на ногу и лениво думал, что же мне сейчас изобразить на своём лице? Искреннее раскаяние нерадивого подчинённого или же оскорблённую добропорядочность примерного служаки. Пусть и коварно оболганного. Ну, или неправильно понятого майором Данилиным.

— Ты, лейтенант, вчера Лидии Андреевне, воспользовавшись её доверчивостью, бессовестно лапши на уши навешал! И, с присущим тебе нахальством, вечернюю оперативку проигнорировал, сославшись на начальника РОВД. Но я-то ведь не наивный идиот!

При этих его словах Лидия Андреевна Зуева очень мило покраснела. А коллеги совсем не по-товарищески, заулыбались.

— Я-то тебя, прохиндея, давно уже понял! — похоже, что Алексей Константинович сегодня, вставая утром с постели, ступил не на одну, а сразу на обе ноги. И обе они оказались не те. — Ты мне поясни, ты кем себя возомнил, Корнеев? — прикурил новую сигарету от еще непогасшего бычка рассерженный шеф, — Ты думал, что я не решусь спросить у Дергачева, что, как и почему? Ты думал, прокатит твоя шняга?

Не дождавшись от меня какой-либо реакции, Данилин перегруппировался мыслями и зашел с другой стороны.

— Говорят, что ты вчера среди бела дня по райотделу пьяный и расхристанный разгуливал? — приступил к моему следующему смертному греху майор-инквизитор, — Чего молчишь? — он глубоко затянулся и выпустил из себя весь дым в помещение, — Жаль, что мне слишком поздно об этом доложили! Ты ведь сейчас в этом безобразии уже не признаешься, а, Корнеев? — с сожалением и долей надежды оглядел меня начальник.

— Так точно, товарищ майор, не признаюсь! — не стал поваживать я руководство на лёгкую добычу, — Неправда всё это! Гнусные инсинуации! — сходу отмёл я беспочвенные наветы лживых доглядчиков и доносчиков.

В дверь кабинета постучали со стороны группы учета, выполнявшей параллельно еще и функции приёмной.

— Какого черта? Кто там еще⁈ — часть недобрых чувств, безусловно, предназначенных мне, шаровой молнией устремилась к еще невидимому стукачу-посетителю.

— Извините, Алексей Константинович, — головой просунувшись в приоткрытую дверь, пискнула испуганная рыком майора Антонина, — Но по внутреннему до вас Дергачев никак дозвониться не может. Возьмите трубочку, пожалуйста!!

С сожалением прервав воспитательный процесс своего самого любимого подчинённого, начальник следствия злобным взглядом придавил и без того отчаянно робеющий коллектив. А уже только потом оглянулся на селектор и на моросящую красным на его панели лампочку.

— Майор Данилин! Слушаю вас, товарищ подполковник! — не отбывавший воинскую повинность в Советской армии Данилин, простодушно обращался к начальству строго по количеству звёзд на его погонах.

— Так точно! — озабоченности на его лице прибавилось, но на меня он смотрел уже без прежнего желания высечь шомполами, — Я понял вас, товарищ подполковник!

Положив трубку на рычаг селектора, Алексей Константинович достал из мятой пачки новую «родопину» и, отвернувшись к окну, начал её разминать своими длинными, как у пианиста, пальцами. Начисто забыв про только что прикуренную и тлеющую в пепельнице предыдущую цигарку.

— К начальнику райотдела ступай, Корнеев! — неохотно произнёс шеф, так и не посмотрев в мою сторону, — И давай, поторапливайся! Живее, лейтенант! Живее, я сказал! — снова вдруг обрёл уверенную строгость Данилин и ожег меня суровым взглядом. Тем самым, всем дав понять, что последнее слово осталось за ним. И, что в этом доме хозяин по-прежнему он.

Так и не успев определиться, каким выражением лица целесообразнее было воспользоваться в этом кабинете, я пошел к выходу.

К Дергачеву мне идти не хотелось. Совсем. Даже при самых лучших раскладах, ничего хорошего меня на этой встрече не ожидало. Вчера он больше часа тянул из меня жилы, пытаясь разговорить несмышлёныша в лейтенантских погонах и вызвать его на откровенность. В ход шло всё. Кнут в виде многозначительных, хмуро изучающих взглядов и устрашающих намёков. И традиционный пряник. Который щедро предлагался в качестве покровительственно-доброго отношения ко мне со стороны товарища подполковника. Вообще. То есть, в дальнейшем. И «Посольской» водки, в частности. То есть, в режиме реального времени и прямо сейчас.

Отчаянно лавируя и местами изображая идиота, я всё же выстоял во время каверзного и, надо признать, довольно изощрённого развед-опроса.

Так что да, идти не хотелось, но деваться было некуда. И я двинулся мимо капитальной женщины, и вертихвостки Антонины. Туда, куда был только что послан.

— Звал? — войдя в приёмную подполковника и кивнув на дермантинувую дверь, спросил я у секретаря.

— Заходите, Сергей Егорович! — с неизменным спокойствием, не ответив на вопрос, порекомендовала мне добрая женщина, — Василий Петрович вас ждёт.

Не сумев сдержать печального вздоха, я потянул ручку двери на себя.

— Разрешите, товарищ полковник? — испросил я позволения у стоящего у окна Дергачева.

— Проходи, Сергей! — разрешил он войти, — Проходи и присаживайся. Чай будешь?

Меня насторожило такое, ничем не прикрытое, а главное, ничем не мотивированное благодушие начальника Октябрьского РОВД. Такого просто так не бывает. Чтобы по имени и чай.

— Спасибо, товарищ полковник, Данилин меня уже угостил! — по инерции и привычно соврал я руководству, усаживаясь на указанное место.

Чаю можно было бы и выпить. Но лишний раз гонять явно благоволившую мне секретаршу своими хотелками было неправильно. Женщина уже лет пять, как перешагнула порог бальзаковского возраста. К тому же, сквозь капрон и, не исключено, что гэдээровский, просвечивали следы варикоза. Так что с учетом этих обстоятельств, я принял решение отказаться от предложенной мне чайной церемонии. Пусть тётенька отдыхает и по-прежнему остаётся ко мне доброй.

— Данилин, он да, он, конечно, всегда чаем угостит! Для подчинённых он отец родной! — судя по тону и взгляду, подпол мне не поверил. Но уличать во лжи, не в пример майору, он меня не стал.

— Тебе из УВД не звонили? — осторожно и не глядя на меня, спросил Дергачев, — Из области?