Совок-8

— Этот, как ты выразился, сопливый лейтенант, в горТОРГе на весь райотдел дефицита выбил! Повторяю, на весь райотдел, майор! Я сомневаюсь, что это под силу тому же Дергачеву, Витя! Потому что городское Управление торговли ему не по зубам! А Корнееву, как оказалось, по зубам! А еще он полторы тысячи денег из своего кармана не пожалел на это оперативное мероприятие! Вот так запросто! Полторы тысячи! Ты же, я надеюсь, понимаешь, что это было оперативное мероприятие, а никакая не благотворительность со стороны, как ты говоришь, сопливого лейтенанта⁈

В ответ майор молчал и продолжал упрямо смотреть в свой стакан с недопитым чаем.

— Всё равно, товарищ генерал, не верю я, что происходящее есть результат проведённой Корнеевым комбинации. Это же высший пилотаж! Такому опытные опера учатся не один десяток лет! А лейтенант меньше двух лет прослужил! И опером он ни дня не проработал!

— Ну, ну… — генерал Данков всё же вспомнил про поднесённый ко рту стакан и с удовольствием сделал из него большой глоток, — Может, ты и прав, Витя, может и прав… Ты, вот что, ты давай-ка, иди и проконтролируй нашего товарища комиссара. А то неровён час, он еще на больничку сбежит. Ума и прыти у него на это хватит. И придётся нам тогда, майор, ждать, пока он там не перезимует! Иди, а я думать буду…

Организованное отступление.

Оживать Дергачев начал после того, как мы покинули генеральский кабинет и приёмную. Пост на входе УВД он уже прошел относительно бодрым шагом. Всё это время мы шли молча. В машину загрузились тоже, не произнеся ни слова.

— Попить дай! — сипло скомандовал водителю подполковник.

Водила, чутко воспринявший нештатное настроение шефа, выскочил наружу и открыв багажник, закопошился в нём. Назад он вернулся с уже откупоренной бутылкой нарзана. Выхватив посудину, Дергачев надолго присосался к ней. Опустошив бутылку, он сунул её под сиденье.

— Принеси еще! — удовлетворённо выдохнул он уже нормальным голосом, — И ему тоже! — не уточняя, кому именно, распорядился начальник.

Поскольку в машине никого больше не было, вторую, вернее, третью бутылку, сержант протянул мне.

— Благодарю душевно! — я тоже не стал адресной конкретизировать свою признательность за угощение и с жадностью приник к горлышку.

— Ты это чего, как зычара сиженный изъясняешься? — вдруг с неожиданным проворством обернулся ко мне подпол, — Ты, вообще, кто такой есть? Скажи мне, Корнеев, из какой преисподней тебя ко мне прислали⁈

Не зная, что ответить, я просто тупо молчал и прикладыался к бутылке. Водитель тоже замер, сосредоточенно уставившись в панель приборов.

— Ну и гад же ты, Корнеев! — неопределённо и даже как-то укоряющее-жалобно сообщил мне своё невысокое обо мне мнение подполковник Дергачев, — Прибить бы тебя, интригана хитрожопого! Без всякой жалости, прибить! Да только ведь за тебя, Корнеев, как за нормального человека посадят! — сокрушенно покачал своей массивной головой мой добрый руководитель. — Ну, а ты-то чего застыл⁈ Поехали на базу! — уже привычным рыком, отвернувшись от меня, шуганул он сержанта-водителя.

До райотдела весь оставшийся путь мы преодолевали, пребывая в молчании.

— За мной! — не оборачиваясь, велел мне хмурый подпол, когда я вслед за ним вошел в двери РОВД.

Даже не повернув головы на выскочившего с докладом из ОДЧ дежурного, Дергачев прошествовал к лестнице. Едва успевая за шагающим через ступеньку дюжим начальником, я послушно двигался за ним. Командирского лица я видеть не мог, но судя по шарахавшимся от него и прилипающим к стенам сослуживцам, добросердечности на этом лице было немного.

— Я занят! — бросил он на ходу секретарше, — Не пускай никого! И закусить собери!

Потешив себя надеждой, что в мыслях о предстоящем усугублении строгий начальник про меня забыл, я притормозил. И остановился в приёмной.

Но оставшаяся открытой в кабинет дверь и не в полной мере цензурное приглашение с упоминанием моей фамилии, какие-либо сомнения и надежды исключили напрочь. Поймав напоследок сочувственный взгляд секретарши, я шагнул через порог на красную ковровую дорожку к лобному месту.

Дойдя до средины кабинета, я почтительно замер, не желая каким-то неправильно истолкованным движением спровоцировать дополнительную агрессию и без того взвинченного руководителя.

— Ты чего встал, Корнеев? Решил, что настало время приличного человека из себя изображать⁈ Ты не трудись, лейтенант, не кривляйся, всё равно не выйдет у тебя ничего. Я тебя, прощелыгу, давно уже раскусил! Нет в тебе ни совести, ни уважения к старшим, Корнеев! Нахал ты, лейтенант! Нахал, да еще и наглец редкостный! Не стой, как столб, проходи и садись!

В кабинет без стука вошла секретарша. Пройдя в незаметную дверцу за кадкой с фикусом, она принесла сначала из потаенного помещения разрисованную под скатерть клеёнку. А потом деловито начала расставлять на неё тарелки с небогатой снедью. Подрезав напоследок колбасы, сыра и помидоров с огурцами, она так же молча покинула кабинет.

Избавившийся от кителя Дергачев, расстегнул застёжку галстука и оставив его висеть на заколке, прошел к холодильнику и достал из него бутылку «Посольской». Причем, взял не початую на треть, стоявшую на полке, а полную из морозилки.

— У меня люди вызваны, товарищ полковник! — попытался я сойти с тропы на алкогольный эшафот. — Да и капитан Зуева меня, наверняка уже обыскалась! Она уже и так меня грызёт нещадно! — я постарался выстроить на лице тоскливую обреченность.

— Я же тебя просил, Корнеев! — с хрустом скручивая пробку на бутылке, произнёс Дергачев, — Не играй со мной! Ты меня за кого держишь? Зуеву ты е#ёшь и потому ни хера её не боишься! Так что не п#зди и садись за стол!

Деваться было некуда, еще со стародавних времён своего первого призыва в несокрушимую и легендарную, в мозгу было отпечатано, что приказ начальника, есть не что иное, как закон для подчинённого. Изображать робкого юношу мне за сегодня и самому уже изрядно надоело и по примеру старшего товарища, я тоже снял китель.

Пройти к стенному шкафу и так же, как подполковник, повесить его на плечики, я не решился. Поэтому пристроил свою хламиду с лейтенантскими погонами на спинку стула. Подумав еще немного и заметив, что Дергачев набухал в стаканы до половины их объёма, я тоже расстегнул резинку галстука.

— Ты, лейтенант, всё же знай меру! И место своё знай! — неодобрительно набычился начальник Октябрьского РОВД, поднимая свой стакан.

Глава 12

В свой кабинет я всё-таки сегодня попал. Но только часа через полтора или чуть больше. Когда посольское питьё из уже второй бутылки испарилось наполовину. Алкогольную передозировку мне сегодня словить категорически не хотелось. Поэтому, наплевав на субординацию и вялые угрозы Дергачева, я решительно встал из-за стола. И, сграбастав со спинки стула свой китель, не мешкая, вышел вон из начальственного кабинета. Такого гостеприимного, и хлебосольного сегодня для меня. И не опасного.

Несмотря на обильную закусь в виде колбасно-сырной и овощной сухомятки, меня всё же слегка штормило. Уже не впервой я вынужденно отметил, что восприимчивость к алкоголю у нового юношеского организма оказалась существенно острее, чем у того, у ветеранского прежнего.

Пройдя мимо секретарши и, о чем-то шептавшимися с ней двумя тётками из бухгалтерии, я вышел из приёмной. И побрёл в сторону своей холостяцкой берлоги-офиса. Прикидывая мутными мозгами, как долго еще продлится мой пространственный комфорт. Работать одному и свободно дышать перегаром в отсутствии кого-то из коллег, мне было гораздо удобнее. По моему расчету, Юля еще не родила и моё одиночество, учитывая её последующий кредит, тьфу ты, декрет, продлится почти на год. Если, конечно, за это время никого ко мне не подселят.

Однако, принимая во внимание недавние тенденции и склонность руководства к отъёму лишних квадратных метров, моим надеждам вряд ли суждено сбыться. И мне, скорее всего, придётся смириться с уплотнением. В конце концов, всех алчущих супостатов, посягнувших на вторую половину служебного кабинета, мне сожрать не дадут. И да, всё-таки жаль, что женщины с воспроизводством ребёнков умудряются укладываться в девять месяцев. Брали бы они лучше пример с добросовестных и неторопливых слоних. А Юле надо будет что-то подарить. Не забыть бы про неё.

Однако, что-то я снова туплю, ведь когда придёт срок и моя икряная соседка по кабинету отмечет своё потомство, наши девки об этом обязательно сообщат. Уж они не преминут. Незамедлительно известят посредством бесцеремонных поборов «на зубок» первенцу мадам Иноземцевой.

Передвигаясь по коридорам РОВД, я заметил, что попадающиеся навстречу коллеги сегодня были гораздо внимательнее и учтивее ко мне, чем обычно. Некоторые из них, особенно женщины, даже уступали мне дорогу, аккуратно обходя меня вдоль стен. Только поднявшись на свой этаж и взглянув на висевшее в рекреации зеркало, я понял причину столь уважительного к себе отношения. Увиденное отражение меня не то, чтобы расстроило, но оно и не порадовало. Я был вынужден признать, что три расстёгнутые верхние пуговицы на рубашке и вольно висящий на заколке галстук, офицерского лоска, и солидности мне не добавляли. Отцепив от рубашки вместе с латунной заколкой форменный галстук, я сунул его в карман брюк и свернул в свой аппендиксный отросток.

— Здравствуйте, Сергей Егорович! — робко раздалось откуда-то сбоку.

Опасаясь быть усмотренным Лидией Андреевной и уличенным ею же в нарушении формы одежды, визуально я сейчас контролировал только её дверь. И потому, на остальные сектора обстрела моего временно усеченного внимания в данный момент не хватало.

Обернувшись на приветствие, я увидел знакомое лицо. Не сказать, чтобы это лицо вызвало у меня положительные эмоции. Скорее, наоборот.

— И ты здравствуй, сын Мордухая! — ответил я и, помятуя об угрозе быть пойманным в непотребном виде своей начальницей, начал активно попадать ключом в замочную скважину.

Попал почти сразу и, наверное, именно потому самодовольно улыбнулся. В очередной раз убедившись, что я всё еще дееспособный мужчина. И в самом прямом смысле неплохой попаданец.

Плотно затворив за собой дверь, прошел к электрочайнику и уже почти приложился к его носику, когда от входа постучали. Пришлось отказаться от водопоя и, придав голосу импозантный тембр, разрешить войти страждущему.

От сердца отлегло, когда вместо ангельской красоты лика мадам Зуевой, я увидел жопообразную физиономию Алёши Вязовскина.

— Чего тебе, постылый? — я опять взялся за чайник, совсем не опасаясь прослыть в глазах газовщика невежей и хамоватым гопником. Мнением Вязовскина обо мне я наплевательски пренебрёг.

— Повестка! — в распахнутых до бритвенной узости глазах кладовщика-газовщика читалось недоумение пополам с тревогой, — Вы же меня вызывали! Вот! — для достоверности своих слов Алексей протянул в приоткрытую дверь руку с какой-то мелкой бумажкой.

Точно, не врёт коварный метеоритчик, действительно, посылал я ему повестку. Специально хотел пообщаться с ним в застенках райотдела. Дабы продуктивнее разговор сложился. В прошлый раз после наших бесед именно в этом кабинете, он свой нынешний срок как раз и получил. Даже несмотря на коррупционно-родственную защиту со стороны майора Мухортова. Значит, в этот раз мне с ним будет полегче. Во всяком случае, так быть должно и я так думаю.

— Ну и чего ты там стоишь? — вспомнились мне недавние гонения и придирки, исходившие от подполковника Дергачева, — Может быть, ты хочешь приличным человеком в моих глазах прослыть? Так ничего не выйдет у тебя, Вязовскин, я тебя, шельму, насквозь вижу! Заходи уже быстрей, лишенец, и дверь за собой прикрой как следует! Из какой только преисподней тебя на мою голову прислали! Соавторство с подполковником Дергачевым помогало мне гораздо выразительнее формулировать свои мироощущения вообще и конкретную неприязнь к Алёше-бздуну в частности.

Алёша, что-то невнятно бормоча в своё оправдание, жирной мышью прошмыгнул в кабинет и крепко притиснул дверь. И опять встал, как некрасовский пилигрим у парадного подъезда.

— Проходи, присаживайся! — указал я стеснительному кладовщику на стул с торца своего стола, — Или жопа болит?

Намерений разводить политесы с этим неприятным типом у меня не было. Да и сроки по уголовному делу не резиновые. Исходя из всех этих объективных и субъективных обстоятельств, со спиртовым кладовщиком я решил не церемониться и работать в максимально жестком режиме. Вплоть, до рукоприкладства в лайтовой промоверсии. Но только, если это действительно понадобится для дела.

— Не болит, — настороженно и недоверчиво присел на предложенный стул Алексей Мордухаевич, — С какой стати она у меня должна болеть? Я абсолютно здоров! — осмелился огрызнуться пока еще свидетель Вязовскин. — И при чем тут моя жопа⁈ — начал волноваться кладовщик Алёша, как я подозреваю, морщась, от выразительного амбре моего перегара.

— Ну, раз здоров, то вон, возьми с подоконника графин и сходи за водой! — повелел я неприятному посетителю, — Туалет в конце коридора. А про твою многострадальную жопу. Вязовскин, мы позже поговорим.

Отказать в этой незначительной услуге посетитель мне не посмел. Схватив графин, он поспешил удалиться в указанном мной направлении. А я, защелкнув дверь на задвижку, достал из кармана брюк так удачно экспроприированный Ярыгиным у медиков пузырёк с нашатырём. Распахнув обе створки окна, я накапал в стакан вонючей субстанции. Отчаянно решившись аж на двойную дозу в четыре капли. Потом почти до краёв добавил из чайника воды и, зажмурившись, начал запихивать этот гептил в свой организм. Решив, что, если и начну вдруг блевать, то открытое окно будет мне в помощь. Но обошлось. Хоть и с большим трудом. Буквально в течение каких-то двух-трёх минут я начал ощущать нарастающее состояние абстиненции.

Прислушавшись к своим внутренним позывам и ощущениям, я с глубочайшим удовлетворением прочувствовал почти достаточную трезвость ума и изрядную твёрдость духа. Достаточную для дальнейшего и продуктивного общения с Алёшей. Ну и отлично!

Сунув, уже не единожды пригодившийся за сегодня, пузырёк в ящик стола и, оставив окно распахнутым, я пошел открывать дверь.

А вот пить из этого, приписанного к моему кабинету, графина мне теперь точно нельзя. Такая мысль у меня в голове промелькнула, когда в дверь ввалился невольный сторонник советско-уголовного ЛГБТ. Кстати, что побуквенно означает эта замысловатая аббревиатура, я не помнил. Помнил только в целом, что пидарасы.

— Присаживайся и рассказывай! — велел я Вязовскину, когда он поставил на подоконник принесённый графин с водой. — И только попробуй мне соврать, Алексей! Слово тебе даю, ты об этом горько пожалеешь!

Свидетель из Алексея поначалу был никакой. Да и позже он не одумался и не исправился. По своему обыкновению, он меня боялся, но юлил, сука, и вертелся, как глист на сковородке. Нипочем не желая помогать следствию своими откровенными и правдивыми показаниями. Все мои вопросы так и остались без нужных мне ответов.

Я пока что сдерживал своё нарастающее раздражение, но всё больше и больше утверждался в мысли, что неспроста Алёша встал на путь жесткого отрицалова. При его, пусть и подловатой, но всё же природной ссыкливости, он вот так, за здорово живешь, ни за что не отважился бы отказывать мне в информационном вспомоществовании. Единственным мотивом в таком, не свойственном ему поведении, может быть только опасение еще больших неприятностей. А самые неприятные неприятности для него сейчас и на всю его оставшуюся жизнь, это казённый дом. Где обитают злобные, извращенно-ничтожные подонки-содомиты. Полтора месяца беспощадно и практически беспрестанно тиранивших его дымоход.

Вывод напрашивался единственный и он однозначно указывал на то, что Алёша снова наступил в кучу дерьма. И молекулярно-атомный состав этой кучи, я был готов поспорить, наверняка предусмотрен уголовным кодексом РСФСР.

— Ну вот, что, Алексей! — приняв решение больше не сдерживать в себе химическую реакцию принятого вовнутрь аммиака на ранее принятую этиловую составляющую, — Долго я терпел твои издевательства над своим измученным нарзаном сознанием! А ведь я тебя предупреждал, что за враньё ты ответишь! Так, Алексей? Предупреждал же?

Душистый перец Вязовскин сначала просто отвёл взгляд, а потом и вовсе поворотил свою упрямую луноликость в сторону пейзажа за окном.

— Даже так⁈ — хмыкнув, удивился я, — Бунт на корабле? Отставной козы литератор решил пободаться с советскими следственными органами? А ты не забыл, жопошная твоя душа, кто ты есть? Ну, так я тебе сейчас напомню! Во-первых, ты мелкий жулик и пошлый плагиатор! Да еще и осужденный преступник со вступившем в законную силу приговором. Ты вспомни, придурок! У тебя же срок на рогах висит! — глаз Алёши я не видел, но, что его объёмные щеки мелко тряслись, было хорошо заметно и со стороны его затылка.

— Запомни наипервейшую заповедь арестанта, Вязовскин! Главное, это не сколько сидеть, а как сидеть! Впрочем, чего это я, ты же эту науку уже прошел! И на своей шкуре её нешутейно ощутил. Или не ощутил? Чего молчишь, Алёша?

Мой анально-криминальный визави всё же соизволил развернуться ко мне своим упитанным лицом. В прорезях его глаз светились черные угольки зрачков, наполненные ненавистью. И еще страхом. Чего там было больше, утробной злобы или крысиного ужаса, я так и не разглядел.

— Эк, тебя разобрало! — я даже немного удивился и присвистнул, — Ты, что же, Алексей, это ты меня, что ли виновником своих бед считаешь?

Вязовскин ничего мне не ответил, но по его небогатой мимике и дурак бы понял, что со своим предположением я угадал.

— Вот это ни хрена себе! — уже на полном серьёзе удивился я, — Это с какой такой радости, морда ты свинорылая, меня виноватым в своих невзгодах назначил⁈ Может, это я тогда заставлял тебя по-пиратски разбойничать и выделенные книжки у литературной общественности тырить? Или это я тебя надоумил целыми кусками тексты классиков в свои опусы вставлять?

Глаза вороватого бздуна снова ускользнули в сторону, но осознания собственной вины на его лице так и не появилось. Пришлось продолжить понуждение творческого кладовщика к действенному раскаянию.

— Если хочешь, я могу тебе еще напомнить, как ты в соавторы к творческой молодёжи без вазелина протискивался! Помнишь лысого дерьматолога из психушки, который на тебя батрачил? Он, бедолага, наверное, каждые десять минут теперь приплясывает и до сих пор никак не нарадуется, что избавился от тебя. И, что ему теперь не приходится по твоему наущению неугодных тебе авторов гнусными рецензиями гнобить! Чего ты молчишь, Алексей? Ты возрази, если я не прав!

Ничего не ответил мне Алексей Мордухаевич. Тщетны были мои попытки достучаться до его совести. Собственно, особо я и не рассчитывал на то, что Алёша, рыдая, начнёт каяться, облегчая свою тёмную душу. Слишком уж много дерьма на эту душу наслоилось.

Стало быть, прочь неуместную лирику! Далее будем действовать строго по конспекту спецкурса ОРД. Оперативно-розыскной деятельности, то бишь.

— Значит, так! — включил я сатрапа и добавил на лицо милицейской строгости, — Слушай сюда и знай, гадёныш, что шутки закончились! Разозлил ты меня, Алексей по-настоящему! Поэтому я тебя сегодня даже допрашивать не буду. Вместо этого, я за три дня соберу на твою персону минимально достаточную для ареста фактуру и отправлю тебя в СИЗО! Но сам понимаешь, теперь тебе оттуда выскочить не удастся, уж я об этом позабочусь!

Излагал я свои бесчеловечные угрозы, сосредоточенно копошась в корках уголовного дела. Но при этом искоса наблюдал за злобным газоотравителем наивных пролетарок завода «Прогресс».

Забрав из рук внезапно взмокшего Алексея Мордухаевича влажную повестку и преодолевая брезгливость, я поставил в ней время его пребывания в Октябрьском РОВД, и расписался.

— Всё! Пошел вон отсюда! — не прибегая к лишним эмоциям, беззлобно произнёс я, — И помни, жопошник, через три дня я тебя арестую! Камеру, по старой дружбе, я, так и быть, устрою тебе с решкой на солнечную сторону. А пока свободен! Давай, вали отсюда!

— Он меня опять посадит! Посадит! — раскачиваясь из стороны в сторону, монотонно бубнил Алексей, — Ты, Маня, просто не знаешь, что это за человек! Это такая сволочь, Маня! И он меня посадит!

Выйдя из кабинета следователя, гражданин Вязовскин сразу же бросился к почитай уже родному ликеро-водочному заводу. На котором он общественно-полезно трудился кладовщиком. Добравшись на трамвае до сродственного предприятия, к проходной он не пошел, а пристроился на лавочке неподалёку от стенда с фотографиями передовиков производства. До конца рабочего дня оставалось чуть более получаса и Алексей решил дождаться нужного человека за заводским периметром.

Его старшая коллега и по совместительству, не менее страшная любовница, появилась на ступеньках проходной, когда он уже совершенно извёлся. Томимый нервенной жаждой, кладовщик уже трижды успел сбегать за угол к аппаратам, незадорого выдающим газировку. Но шипучка ему помогала слабо.

Его пожилая подружка, правильно оценившая состояние своего сопостельника, не торгуясь, согласилась с таксистом на объявленную им пятёрку и, затолкав Алёшу назад, уселась спереди.

И вот теперь, после распитой на двоих бутылки водки, и невнятного соития, она лежала на кровати и, стараясь не морщиться, выслушивала стенания своего расстроенного полюбовника.

А Алексей, тряся лицом и своей обвислой студенистой грудью, примерно такого же размера, как и у неё, уже по третьему кругу жаловался на судьбу. И на злобного следователя Корнеева.

Нет, не надо было брать его к себе на склад! Почти месяц ей пришлось уговаривать покойного завскладом Якова Самуиловича Водовозова. Она даже поручилась своей долей в их воровском предприятии. Хорошо, что Самуилыч не дожил.

Так безрадостно и абстрагировавшись от бабьих стонов годящегося ей в сыновья и раскачивающегося, словно китайский болванчик на её постели Алёши, размышляла старшая кладовщица Ирсайкина. Да, зря она тогда уступила Доре. Вообще, на «ликёрку» устраивать этого засранца было ни к чему. И не устроила бы, если бы не его родительница. А Доре Афроимовне, как, впрочем и самому вытавщившему её в город Алёше, Маня Ирсайкина была кое-чем обязана. Вот, из-за этого «кое-чего» она и не смогла отказать своей подруге в трудоустройстве её великовозрастного и такого проблемного сынишки. И теперь эта услуга, оказанная Доре, вылезла ей боком. Да еще каким боком! А Алеша продолжал что-то уныло гнусить и, словно китайский болванчик, раскачиваться сидя на её постели.

— Не хнычь, Лёшенька! — потянула к себе своего рассупонившегося интимного дружка Маня, — Соберись! Ты же мужчина! Иди ко мне!

— Даа… мужчина! — послушно привалившись к боку подруги, гнусаво взвыл Алёша, — Тебе легко говорить, а меня он в тюрьму опять посадит! Ты же знаешь, что мне нельзя в тюрьму!

— Знаю, Лёша, всё знаю! — обняла Ирсайкина слезливого страдальца. — Не плачь, не успеет он тебя на кичу отправить. Ты не переживай, ты лучше усни! Налить тебе водочки?

Но водочки Алексею уже было не нужно. Всё реже и реже всхлипывая, он уткнулся носом в немытую подмышку своей возрастной любовницы и, засопел, засыпая.

P. S. Во избежание каких-либо инсинуаций и недоразумений, я еще раз напоминаю всем читателям и, в особенности, админам. Образы Вязовскина Алексея Мордухаевича и окружающих его персонажей, являются собирательными и вымышленными. К уважаемому мной музыкальному критику и величайшему писателю современности А. В. Вязовскому, указанные в книге герои никакого отношения не имеют. Подчеркиваю, никакого! Это абсолютно разные люди! Не однофамильцы, не родственники и даже не соседи.

Глава 13

Я выпроводил любимца уголовных содомитов и общаговских женщин пролетарского толка за пределы кабинета. И вдруг понял, что совсем не хочу работать. В том смысле, что сегодня не хочу. Добросовестно понасильничав недолгое время свою психику и, в какой-то степени, совесть, я был вынужден смириться с разгильдяйским состоянием души. Я уже почти загнал под лавку комсомольские принципы и даже свои представления о служебной дисциплине. И уже начал складывать в стопку бумаги, чтобы засунуть их в сейф, когда раздался телефонный звонок внутреннего коммутатора. На том конце линии был опер Боря Гусаров.

— Как хорошо, что ты на месте! — по пока еще непонятной мне причине возрадовался он. — Будь другом, поднимись в наше крыло! Я п#здюка выловил!

— Какого еще п#здюка⁈ — не понял я Бориса.

То, что на криминальном языке этим неблагозвучным определением называют детей и подростков мужского пола, я как раз знал. Но кого из них отловил Гусаров, мой, глушеный «Посольской» слезой разум, упрямо умалчивал.

— Что значит, «какого»⁈ — возмутился опер, — Того самого, которого ты велел! Я на него, между прочим, весь сегодняшний день потратил! Ну так, что? Ты поднимешься?

Вспомнив, что и на самом деле я еще утром порекомендовал Гусарову отловить несовершеннолетнего Павла Валерьевича Силантьева, я задумался. Работать мне всё еще не хотелось. И что-то мне подсказывало, что вряд ли уже захочется.

— Не поднимусь! — твёрдо отринул я просьбу Бориса, — С вашим Тютюнником встречаться не хочу! Ты лучше сам ко мне спустись!