Помоги проекту - поделись книгой:
Прослушка могла дать ответ на важный вопрос, волновавший и оперативный штаб, и Кремль: кто планировал и подготавливал операцию. Сам Бараев совершенно явно сделать этого не мог; подозрение падало на Масхадова и Басаева — но подозрение надо было обосновать…
Московские диггеры обследовали подземные коммуникации, по которым можно было проникнуть в захваченное здание; для оперативного штаба было важно отработать любую возможность, могущую повысить шансы спецназа при штурме. "Они пробирались почти под самый периметр стен театрального центра, проверили лабиринты "подземки" под соседним заводом…"[133]
Спецназовцы смогли тайно проникнуть на первый этаж театрального центра, где располагались технические помещения. Террористов там не было — они опасались снайперов, которые могли простреливать все фойе. По схеме вентиляционных шахт и коробов спецназовцы проделали в нужных местах отверстия и установили следящую видео- и инфракрасную аппаратуру[134]. Информация, получаемая из здания благодаря этой аппаратуре, была чрезвычайно ценной, однако далеко не полной.
Подразделения спецназа ФСБ "Альфа" и "Вымпел" утром были срочно переброшены от места происшествия к ДК "Меридиан" на Профсоюзной улице. Построенный еще в советское время "Меридиан" был братом-близнецом захваченного театрального центра; теперь он должен был сыграть роль тренировочного полигона для спецназа. Спецназовцы изучали расположение помещений, окон, входов и подземных коммуникаций ДК, отрабатывали возможные пути и способы атаки. Впоследствии высказывались предположения, что там же отрабатывался запуск газа в захваченный террористами зал[135].
Все эти мероприятия, предпринятые оперативным штабом, должны были дать результаты через некоторое время; пока же оставалось лишь продолжать вести переговоры с террористами и ждать. Ждать, надеясь на то, что время работает на российские спецслужбы, а не на террористов.
…А в захваченном здании террористы продолжали реализовывать свои планы. Они были твердо уверены, что время работает на них.
К утру 24 октября практически ни одна из газет не успела включить в сверстанный номер материалы о произошедшей трагедии. Исключения, впрочем, были. "Известия" выпустили специальный номер, целиком посвященный событиям на Дубровке, — но вышел он ближе к вечеру. Либеральная же "Новая газета", всегда посвящавшая чеченским событиям много места, переверстала первую полосу номера; громадными буквами на ней красовался заголовок "БУДЕННОВСК ПОВТОРИЛСЯ. ПОВТОРИТСЯ ЛИ ХАСАВЮРТ?". И хотя в следующей за заголовком статье и говорилось о том, что террористы ошиблись и Хасавюрт не повторится, у очень многих читателей появились подозрения, что именно повторение российской капитуляции перед террористами казалось либеральной "Новой газете" лучшим выходом из ситуации[136].
Прочие газеты пока вынужденно молчали; зато телеканалы и радиостанции освещали события у захваченного театрального центра по полной программе. На большинстве телеканалов были отменены развлекательные программы, частично снята реклама. Регулярно выходили экстренные выпуски новостей, всевозможные эксперты с экранов телевизоров призывали к спокойствию. Спокойствию, однако, совершенно не способствовали действия СМИ. Трагедия освещалась ими подобно шоу; в вечер захвата почти каждый канал попытался организовать прямой эфир с кем-нибудь из заложников, а некоторые — и с террористами. К утру такие попытки прекратились, однако регулярные выпуски новостей от мест событий, не несущие фактически никакой информации, но зато постоянно напоминающие: чеченские террористы… здание театрального центра… около тысячи заложников… — нагнетали в обществе истерию.
На следующий день после захвата эта нагнетаемая истерия нашла отражение в агрессии против "чурок". На рынке в подмосковном Чехове устроили погром скинхеды. Они ворвались на привокзальную площадь, в черных масках, с бейсбольными битами, — и пронеслись по рынку, избивая людей неславянской внешности, круша прилавки и игровые автоматы. "Мы подумали, что это террористы или спецназ, — рассказывали очевидцы погрома. — Они крикнули: "Всем лежать!" Все — покупатели и продавцы — кинулись на пол. Матери стали кричать, звать своих детей. Было очень страшно: а вдруг это тоже захват заложников?"[137]Милиция успела схватить двоих на месте преступления; еще нескольких задержали через несколько часов.
Днем возле выхода со станции "Петровско-Разумовская" группа молодых людей жестоко избила мужчину "кавказской внешности". На улице Сапрунова подростки избили и ударили ножом 15-летнего грузинского парня[138].
В одном из переходов метро толпа чуть не разорвала троих кавказцев. "Я не знаю, кто они были — грузины, дагестанцы, осетины. Может, и чеченцы, — рассказывал очевидец. — Скажу только о том, что видел и что знаю: три небритые физиономии на фоне беленой метрополитеновской стенки, а вокруг двадцать или тридцать здоровых русских мужиков. Не буду говорить, на какой станции это было. Просто потому, что это могло быть на любой станции. Люди шли по своим делам и увидели трех кавказцев. До этого момента они не знали друг друга, среди них не было лысых скинхедов или брутальных молодцов в униформе… И вдруг они превратились в толпу, готовую разорвать, задавить, забить до смерти трех незнакомых и лично им ничего плохого не сделавших людей"[139]. Случившиеся рядом милиционеры попытались спасти кавказцев, но толпа не обратила на стражей порядка никакого внимания. Алчущая крови толпа казалась совершенно неуправляемой, представлялось, что ничто не сможет остановить внезапно озверевших людей.
Толпа убила бы кавказцев — если бы не врачи. "Там, рядом, есть медицинский кабинет. И три медсестры или врача, увидев, что творится под их дверью, с криками "Что же вы делаете, пустите, мы их знаем!" бросились на выручку кавказцам. Почему-то их пропустили внутрь толпы. И не особо препятствовали, когда они уводили испуганных до остолбенения жертв к себе в кабинет. Закрылась дверь, и толпа тут же рассосалась, будто ее и не было. Остались только милиционеры. Впрочем, они всегда остаются"[140].
Самым страшным было то, что в толпу превращались вполне нормальные и обычные люди. В свое время этот феномен был хорошо исследован специалистами-психологами. Люди ощущали свою беззащитность и бессилие, они испытывали страх — и эти чувства проявлялись немотивированной агрессией. Вольно или невольно средства массовой информации способствовали этому процессу, процессу известному и хорошо исследованному.
"Атмосфера страха и ожидания насилия, создаваемая подобными преувеличениями, зачастую просто выдуманными сообщениями, содержит в себе серьезную угрозу повышенного реагирования людей и, следовательно, опасность ненужного применения силы", — писал психолог Э. Шур еще в 70-х годах XX века[141].
Проблема состояла именно в этом ненужном, неадекватном применении силы; объективно именно на это рассчитывали террористы, тоже прекрасно знавшие особенности человеческой психики. Они надеялись спровоцировать этнические погромы, тем самым еще более дестабилизировав ситуацию в стране, — и с самого начала теракта распространяли информацию, разжигавшую межнациональную рознь. Менее всего их заботила судьба соплеменников — об этом ли думать, когда на кону столь большой выигрыш?
Для российских властей проблема заключалась в другом. Массовая агрессия должна была найти выход. Когда в сентябре 1999 года террористы взрывали дома в Москве, российская власть легко смогла канализировать эту агрессию против криминально-террористического режима, сложившегося в Чечне. "После взрывов в Москве перед народом России выступил В. Путин, назначенный премьер-министром за шесть недель до этого, в начале августа 1999 года. Он обратился в тот момент по телевиденью к людям, находившимся в примерно одинаковом психологическом состоянии, — впоследствии комментировал произошедшее известный психолог Дмитрий Ольшанский. — В. Путин заявил о необходимости "мочить" террористов везде, где удастся их найти, — даже в туалете, и объявил о начале новой, второй чеченской войны. Тогда на короткое время мысли и ощущения жителей России были синхронизированы террором; индивидуальные различия между ними отступили на второй план… В. Путин своим выступлением попал "в резонанс" массовым настроениям… и Россия начала новую чеченскую войну: в надежде хотя бы на этот раз победить террор во главе с таким военным вождем"[142].
В результате "второй чеченской" российские войска установили контроль на территории республики, и хотя теракты и диверсии это полностью предотвратить не могло, ситуация заметно стабилизировалась. Именно поэтому теперь, три года спустя, канализировать массовую агрессию было нельзя. Но так же невозможно было допустить и массовые погромы; российская власть оказалась в очень сложной ситуации.
Накапливавшейся массовой агрессии нельзя было дать выхода; ее оставалось лишь подавлять. "В этот час испытаний всем нам важно оставаться прежде всего цивилизованными людьми, — взывал к людям московский мэр Юрий Лужков. — Праведный гнев вскипает в нас, но мы не можем и не должны поддаваться панике, порыву, эмоциям. Сейчас как никогда важно сохранять спокойствие и уверенность в силе добра и закона… Я призываю вас к объединению и сплочению в нашей общей беде, к спокойствию и к хладнокровию… Всем вместе, людям разных национальностей и вероисповеданий, нам нужно проявить мужество, солидарность"[143].
Государственная дума приняла общее заявление "О ситуации, сложившейся в связи с захватом террористами большой группы заложников". Заявление было принято практически единогласно. Исключение было одно: депутат от фракции СПС правозащитник Сергей Ковалев, с традиционной симпатией относившийся к чеченским "борцам за свободу", при голосовании воздержался.
Кроме риторического призыва к террористам отпустить невинных людей в заявлении содержались и конкретные рекомендации: так, журналистов просили давать только выверенную, объективную и взвешенную информацию о происходящем. Большого эффекта эта рекомендация, правда, не вызвала. Кроме этого, парламентарии заявили, что события в театральном центре не должны вызвать панику среди населения и спровоцировать рознь на этнической, национальной и религиозной почве[144].
Об этой же опасности говорил и президент Путин, принявший в Кремле муфтиев Равиля Гайнутдина и Магомеда Албогачиева. "Одной из задач теракта, — сказал президент, — было посеять межрелигиозную рознь, вбить клин между религиями и народами России. Москва, как и вся страна, — город открытый, однако преступники, конечно, провоцируют нас на то, чтобы мы ввели у нас в стране такие же порядки, которые они в свое время ввели на территории Чеченской Республики. Мы на эти провокации поддаваться не будем"[145].
Российская власть оценила эту задачу террористов вполне адекватно и принимала все меры для того, чтобы она не была реализована. Предпринимались и конкретные мероприятия. Комитет образования Москвы просил "проявить особенную бдительность и установить контроль в тех школах, где учатся дети разных национальностей". Дети "разных национальностей" учились во всех московских школах…
ГУВД столицы заявило, что всевозможные националистические выходки "сразу же будут максимально жестко пресекаться"[146].
Однако подавлять массовую агрессию в долгосрочной перспективе было, по-видимому, невозможно: рано или поздно она переросла бы либо в массовые беспорядки, либо в массовую панику.
Так же пристально, как и в России, за событиями вокруг театрального центра на Дубровке наблюдали за границей. Среди заложников оказалось достаточно много иностранных граждан, в том числе из Австрии, Австралии, Нидерландов, США, Израиля, Великобритании и Германии. Террористы делали вид, что собираются их отпустить, то выделяя иностранцев среди заложников (так, чтобы информация об этих мероприятиях обязательно стала широко известна), то требуя приезда представителей дипмиссий, которым они якобы передадут заложников. Правда, когда иностранные послы прибыли к ДК, заложников им не отдали, изобретая для отказа всевозможные причины. Делалось это специально для большего резонанса в зарубежных СМИ и тоже было спланировано заранее — для оказания влияния на позиции ведущих мировых держав.
Первые заявления по поводу захватов заложников официальных лиц иностранных государств были вполне предсказуемыми: все осуждали террористический акт. Госсекретарь США Колин Пауэлл отметил, что терроризм не имеет границ. Официальный представитель Белого дома Шон Маккормак подчеркнул, что оправдания террористам нет и что США решительно осуждают терроризм в любых его формах. "Наши мысли и молитвы с заложниками и их семьями", — с хорошей американской сентиментальностью добавил он[147]. "Я целиком и полностью осуждаю этот акт террора, затронувшего сотни ни в чем не повинных людей", — сказал премьер-министр Великобритании Тони Блэр, а генеральный секретарь НАТО Джордж Робертсон даже заявил, что "страны НАТО тверды в их намерении бороться против терроризма и выражают солидарность с Россией"[148].
Наиболее решительным было заявление израильского премьер-министра Ариэля Шарона. Израиль, уже в течение долгих десятилетий ведущий войну, не понаслышке знал о терроризме; в отличие от прочих стран для израильтян терроризм был жестокой и кровавой реальностью, напрочь лишенной всякого романтического ореола. Шарон отметил, что Израиль "полностью поддерживает войну против терроризма, которую ведут российские власти", и готов оказать России любую помощь для разрешения ситуации с заложниками[149].
Российское МИД, конечно, поспешил воспользоваться этой единодушной поддержкой. Опубликованное министерством заявление показывало ясное понимание происходящего. "Трагедия с захватом заложников в Москве, — говорилось в заявлении, — показала, что мировое сообщество сталкивается не с разрозненными акциями, а с умело скоординированной масштабной агрессией ударных сил международного терроризма"[150]. Конечно, ни в МИДе, ни даже в Кремле еще не знали, насколько хорошо спланирована эта агрессия, однако действия, которых следовало добиваться от западных стран, были вполне ясными.
В течение всего чеченского кризиса большинство европейских стран поддерживало чеченских террористов. Их считали борцами за независимость против российского монстра; в общественном сознании европейцев наша страна почему-то вызывала гораздо большее отторжение, чем у тех же американцев. Американцы, правда, тоже поддерживали чеченских террористов, однако внимания к этому факту обычно старались не привлекать. Европейцы же поддерживали бандитов открыто и демонстративно — в большинстве случаев через всевозможные негосударственные структуры, чтобы не вызвать слишком уж бурной реакции российской дипломатии.
И теперь задачей МИДа России было добиться прекращения этой поддержки. "Массовый захват заложников в Москве, включая женщин и детей, должен стать моментом истины для тех, кто еще делит в Чечне террористов на "плохих" и "хороших", — говорилось в заявлении МИДа. — Он призван послужить категорическим императивом для всех государств, с территории которых экстремистскими силами оказывается финансовая, материальная и информационная поддержка террористам в Чечне, предпринять должные меры для пресечения подобной противоправной деятельности"[151].
Частично эта цель была достигнута. На следующий день Совет Безопасности ООН единогласно принял резолюцию с осуждением варварского теракта в Москве и призвал все государства в соответствии с их обязательствами по резолюции СБ 1373 сотрудничать с российскими властями в их усилиях по нахождению и привлечению к ответственности исполнителей, организаторов и спонсоров теракта[152]. Для российской дипломатии это было значительным достижением.
Однако дело обстояло вовсе не так просто. Поддержку нашей стране выразили представители власти; западные СМИ и общественное мнение оказались гораздо более лояльными к террористам.
В первое же утро после теракта французская
Немецкие новостные каналы показывали кадры с разбомбленным Грозным, трупами, рыдающими чеченками. На этот видеоряд накладывались мнения "экспертов": "40 бойцов захватили в плен 700 заложников. Это говорит о готовности чеченцев умереть за свою родину и свою веру"… "Заложники звонят знакомым и говорят, что с ними все в порядке, обращение хорошее". Утверждалось даже, что люди, вырвавшиеся оттуда, пожелали только сказать: "Они не террористы, они борются за свою родину"[154].
Британское информационное агентство Reuters поведало своей аудитории, что причиной случившегося в Москве стало военное смещение в 1999 году российскими властями законного правительства Чечни, возглавляемого Масхадовым.
Террористов именовали и "борцами за независимость", и "партизанами", и "повстанцами", и даже "вооруженными диссидентами". Стилистика заявлений, равно как и личности "экспертов", говорила о том, что на стороне террористов в информационной войне против России участвуют те же люди, что некогда вели информационную войну против СССР. Хотя холодная война и окончилась, они не переставали бороться против российской "империи зла" даже без государственной поддержки. Фактически Европа так и не нашла в себе мужества после полувека антирусской пропаганды времен холодной войны взглянуть на нашу страну по-новому.
Именно на это и был расчет террористов. Сайты террористов активно обрабатывали европейцев. "Кавказ-центр" сообщал о том, что в Нью-Йорке "группа русских, чеченских и дагестанских студентов, обучающихся в различных вузах США, собираются провести акцию в поддержку чеченских моджахедов перед зданием ООН"[155]. Сайт "Чечен-пресс" опубликовал "письмо дочери одной из заложниц": "Мама! Я тебя очень люблю! Очень скучаю по тебе!.. Кто там за все отвечает, пожалуйста, я Вас просто умоляю, отпустите их…"[156]Конечно, грубоватая работа, но действенная: мы понимаем трагедию заложников, но просто вынуждены поступить именно так. На ряде российских и иностранных сайтов, форумах и в чатах распространялись заявления террористов. Уже после завершения событий один из занимавшихся этим пособников террористов был задержан в Нижнем Новгороде[157].
И еще до теракта на сайте "Чечен-пресс" было опубликовано заявление номинального лидера террористов Аслана Масхадова: "Практически все, кто с оружием в руках, находятся под моим контролем… Я готов нести ответ за каждого из них… Я веду работу не только по консолидации военных сил… а всех чеченцев, где бы они ни находились. Ответственно заявляю, что никто с территории Чечни никакие теракты не планировал и не осуществлял"[158]. Заявление должно было подчеркнуть возможность и даже необходимость переговоров с Масхадовым, якобы представляющим чеченский народ; рассчитано оно, конечно, было преимущественно на иностранцев. Еще за несколько месяцев до захвата театрального центра многие наблюдатели отметили странное явление: лидеры террористов в Чечне вдруг стали усиленно демонстрировать свою готовность к мирному урегулированию конфликта[159]. Эта типичная пиар-акция, рассчитанная преимущественно на иностранного потребителя, вызывала у наблюдателей некоторое удивление — с чего бы вдруг? Теперь же ее смысл становился абсолютно ясен. Это была политическая подготовка "уникальной операции". Однако главный калибр террористической пропаганды так и не выстрелил.
Захват заложников, как мы помним, намечался на 7 ноября; в преддверии его 24 октября в Гааге должна была состояться презентация газеты
Однако в целом содержание русского и английского вариантов газеты было одинаковым — и очень рациональным. Первый материал — интервью с упомянутым правозащитником Глюксманном. В нем постоянным рефреном звучит идея о том, что "в России существует огромное количество объектов, которые могут быть доступны возможному чеченскому терроризму". О нет, конечно, чеченские бойцы за свободу не террористы, но зверские действия российских солдат попросту подталкивают их к терактам. "Я думаю, я должен под конец от лица всех европейцев поблагодарить чеченцев. И чеченских солдат, и простой народ, и чеченцев, которые живут в России, — завершает интервью Глюксманн. — Если они не нападают на беззащитное мирное население, то это не оттого, что у них нет такой возможности: как всем теперь стало ясно, технически это совершенно несложно… Чеченцы, несмотря на свою великую боль, умеют держаться. И было бы гораздо разумнее со стороны населения России, со стороны Европы и даже со стороны Путина как можно скорее закончить эту кровавую бойню, до того как "афганский сценарий" не привел бы к власти убийц и террористов, которым все равно, против кого воевать"[162].
Далее шло "открытое письмо" журналистки Ирены Брежны, перепечатанное из германской
Наконец, после описаний преступлений российской армии (которая, как оказывается, массово насилует чеченских мужчин) авторы газеты переходят к выполнению следующей цели. Следующая цель — это сценарии построения "мирной и демократической Ичкерии" после вывода российских войск. Сценарий принадлежит одному из руководителей террористов среднего звена Роману Халилову, рассчитан на европейское мышление, красив и объективно невыполним[164]. Остальной материал посвящен исключительно зверствам русских в Чечне.
Если бы все пошло, как планировалось, презентация
…Но Бараеву пришлось начать раньше, и издание
Для террористов, однако, приятным сюрпризом оказалась реакция многих западных СМИ; антироссийская истерия в них была достаточно мощной. Но какой бы тогда стала она, если бы все пошло, как задумывалось…
Глава IV
Переговоры
Сами террористы Бараева в Москве едва ли очень хорошо разбирались в том, что происходит в Европе; это было сферой ответственности людей, гораздо более умных и образованных. Однако террористы хорошо понимали главное: пока все идет по плану. Надо сказать, что эта фраза — "Все нормально, все по плану" — была любимой фразой Бараева. "На любые, даже самые страшные, события в зале он реагировал одинаково, — вспоминала Татьяна Попова. — В зале стрельба, люди падают на пол, у него один ответ: "Все нормально". Общаются между собой по-чеченски, а постоянно вкрапляют русское выражение: "Все нормально, все по плану". Может быть, так и было на самом деле: для него, бандита и отморозка, ЭТО все было нормальным, привычным, этим он жил, и жил так же естественно, как и дышал, не зная и не желая другой жизни… И действовал он действительно "по плану", в котором нам отводилась самая незавидная участь"[165].
За ночь террористы выпустили из здания сорок одного человека. Выпускали поодиночке и небольшими группами, чтобы "держать" внимание журналистов. Пообещали также выпустить иностранцев, за которыми к 9:30 приедут представители дипмиссий. Последних заложников выпустили около шести часов утра, после чего сделали паузу.
Час шел за часом, террористы никого не выпускали и на контакт с представителями оперативного штаба не шли. Телефоны у заложников они также отобрали, запретив звонить. Без информации пресса понемногу начинала нервничать, и эта нервозность выплескивалась в эфир, усугубляя ситуацию. Иностранные дипломаты, приехавшие за своими гражданами, были вне себя от беспокойства. Напряжение постоянно нарастало.
Оперативный штаб в беспокойстве начал искать способы вступить в контакт с террористами; рассматривалась даже возможность наладить этот контакт через телевидение. На всякий случай к зданию театрального центра подтягивались новые воинские подразделения.
В пол-одиннадцатого, однако, террористы сами вышли на связь. Четко выдержав паузу, они привлекли к своему заявлению повышенное внимание; в качестве транслятора этого заявления они выбрали телекомпанию REN-TV.
Телекомпания REN-TV была независимой и в меру оппозиционной, однако в дни трагедии она показала себя очень профессионально — не в смысле эффектности; прочие каналы были куда более эффектны, а в смысле спокойствия и выдержанности. В эфире REN-TV не нагнеталась истерия. "Нести истерию в кадре — это непрофессионализм, — говорил Александр Герасимов, отвечавший на канале за информационное вещание. — В силу специфики ситуации были вещи, которые в принципе нельзя давать… спецслужбы, думаю, сильно нервничали, и коль скоро они государственные структуры и это мешает им работать, то мы профессионально не имеем права препятствовать или мешать нашим людям заниматься их работой"[166]. И информационная политика этого свободного и, в общем-то, достаточно оппозиционного телеканала полностью соответствовала этим принципам.
REN-TV располагала телефоном одной из заложниц — президента Ассоциации детских кардиологов Марии Школьниковой. Оказавшись среди заложников, она как врач просто не могла не оказывать помощи своим товарищам по несчастью и потому у террористов пользовалась особым статусом. Именно Школьникову, с которой связались сотрудники REN-TV, террористы решили использовать в качестве одного из каналов для сброса информации.
На REN-TV, неожиданно оказавшемся в посредниках между террористами и властями, реакция на случившееся была очень выдержанной. "Первым требованием бандитов было пропустить к ним представителей Красного Креста и организации "Врачи без границ", а также иностранных дипломатов. Они попросили прислать с врачами успокоительные и сердечные препараты — валерьянку и корвалол", — сообщила впоследствии пресс-служба REN-TV[167]. Еще одним условием террористов было, что среди врачей не должно быть россиян. "Русские наши враги. С ними говорить не будем. Разговаривать будем только с нерусскими", — заявили террористы[168].
Информация сразу же была передана в оперативный штаб; вообще, вся информация, шедшая в эфир REN-TV, согласовывалась с оперативным штабом. Возможность кому-то проникнуть в здание была очень важна для прояснения сложившейся там обстановки. Важно было и то, что террористы согласны пропустить врачей; заложники уже около четырнадцати часов находились в захваченном зале, что здоровью явно не способствовало. Не совсем было понятно, правда, откуда взять иностранных врачей. "Чуть позже выяснилось, что никого из "Врачей без границ" в зоне досягаемости нет, — сообщала пресс-служба REN-TV. — Тогда террористы взяли паузу. После некоторого размышления они велели дипломатам и представителям Красного Креста ждать, но согласились пропустить две телекамеры в здание театрального центра"[169]. Журналисты телекомпаний ОРТ и REN-TV были пропущены за первую линию оцепления. Подтверждения от террористов, однако, не поступало.
Около одиннадцати часов они выпустили из здания мальчика с астмой. По всей видимости, реакцией REN-TV террористы были недовольны: именно в это время они организовали звонок заложницы Марии Школьниковой на радиостанцию "Эхо Москвы". "Эхо", в отличие от REN-TV, сдерживаться не стало. Изложение полученной информации почему-то очень напоминало пропаганду сайтов террористов: "Многие заложники находятся на грани нервного срыва. Испытывают изнеможение и испуг. В зале около сорока детей. У заложников есть питье и шоколад. Террористы с ними, как сказала Мария Школьникова, "хорошо разговаривают", объясняют, что в Чечне выросло новое поколение детей, которые хотят быть только боевиками, так сказать, "новое поколение врагов"…"[170]
После некоторой паузы террористы снова позвонили на REN-TV. "Они дословно сказали: "Пусть она пройдет". Когда мы спросили "Кто она?", после паузы террористы назвали фамилию Анны Политковской"[171].
Политковская была сотрудником "Новой газеты" и специализировалась на чеченской тематике. Талантливый журналист, она со всем пылом обрушивалась на "преступления российских войск", и читать ее статьи о зверствах федералов без содрогания было невозможно. Другое дело, что в достоверности описываемого Политковской у многих возникали сильные сомнения. Если бы Политковская писала об автомобильных авариях — явлениях, столь же трагичных и случайных, как и эксцессы российских солдат в Чечне, — тогда бы люди, читавшие статьи Политковской, боялись даже подходить к автомобилям.
Террористов Политковская искренне считала борцами за свободу; опять-таки, если бы она специализировалась на дорожных происшествиях, то, скорее всего, описывала как борцов за справедливость автоугонщиков.
Как раз незадолго до трагедии Политковская опубликовала книгу "Вторая чеченская"; содержание ее было вполне предсказуемо, и, возможно, эта книга даже учитывалась террористами при планировании операции как дополнительный фактор, способствующий успеху.
Политковской, однако, в столице не было — журналистка находилась в Вашингтоне. Посольство России в США, конечно, помогло с билетами на ближайший рейс, но, для того чтобы прилететь в Москву, нужно было время.
Тогда террористы пожелали в качестве переговорщиков видеть лидеров партий СПС и "Яблоко" Ирину Хакамаду и Григория Явлинского. И СПС, и "Яблоко" перманентно выступали против войны в Чечне и призывали к мирному урегулированию.
Однако в Москве не оказалось и Явлинского. Явлинский был в Томске, и хотя лидер "Яблока" сразу же выехал в столицу, времени до его появления на месте событий должно было пройти немало. Террористы сообщили REN-TV, что вместо Явлинского хотят видеть лидера СПС Бориса Немцова.
Пока шли все эти переговоры, в оперативном штабе обсуждалась сложившаяся ситуация. Все называемые террористами фигуры переговорщиков осуждали проводимую в Чеченской Республике контртеррористическую операцию и, по всей видимости, готовы были выслушать требования террористов с некоторым сочувствием. С этой стороны выбор бандитов был хорошо понятен. Однако, с другой стороны, никто из названных людей не был представителем российской власти и, следовательно, не мог вести переговоры. Зачем же они потребовались террористам, если переговоры тех не интересуют? Около половины двенадцатого одна из заложниц сообщила в телефонном разговоре, что боевики угрожают в ближайшее время начать расстреливать находящихся в здании людей[172]. Что это — просто нагнетание ситуации? Или, может, террористы действительно собираются расстреливать заложников — в присутствии лидеров СПС и иностранных врачей?
Вопросов оставалось много, и по-прежнему хорошо ясно было только одно: необходимо выдерживать паузу, пока спецназ не будет готов к штурму, и до этого попытаться вывести из здания как можно больше людей.
Депутат Госдумы и певец Иосиф Кобзон приехал к захваченному зданию сам. Его, судя по всему, никто не звал; он просто сам предложил свою кандидатуру в качестве переговорщика. В оперативном штабе согласились: ведь главным было освободить как можно больше людей. С террористами связались по радио: "к вам идет переговорщик", и Кобзон вместе с корреспондентом британской газеты
Корреспондент
Кобзон пересек простреливаемую площадку перед входом в ДК и вошел внутрь. В фойе никого не было, и певец вместе с журналистом поднялись на второй этаж. Там его уже ждали террористы. "Человек пять боевиков, — рассказывал Марк Франкетти, — все в масках, камуфляже, с оружием, естественно"[175]. Один из террористов, впрочем, был без маски.
"Общаться с ними было тяжело, — вспоминал Кобзон. — Но я знаю, как с такими общаться. Как только вошел, смотрю, направляет на меня дуло автомата: "Иди сюда, Кобзон". Я отвечаю: "Ты как ведешь себя? Мне 65 лет, я старше тебя. Когда входит человек старше тебя, вайнах должен подняться". Тут его пробило. Он говорит: "А ты что, пришел меня воспитывать?" — "Я пришел с тобой познакомиться". А потом разговор пошел уже нормальный. Спросил, как его зовут. "Абу-Бакар", — отвечает"[176]. Перед певцом стоял один из заместителей Бараева.
Менять женщин и детей на Лужкова террористы не согласились: "Нам Лужков не нужен. А вот за Кадырова мы бы отпустили человек пятьдесят"[177]. Ахмад Кадыров возглавлял пророссийскую администрацию Чечни, и террористы давно на него охотились. Ради уничтожения такой крупной фигуры можно было даже отпустить полсотни заложников… Конечно, российские власти на такой обмен никогда бы не согласились.
— Мы — смертники, — сказал террорист.
— Вы молоды, вам еще жить и жить, — попытался убедить его Кобзон. — Мы подгоним самолет, вертолет — что хотите. Садитесь и улетайте.
Абу-Бакар ответил красиво:
— Нет. Мы хотим умереть больше, чем вы — жить. Предложите спецназу штурмовать здание, — продолжал Абу-Бакар. — Тогда мы сможем показать, кто они, а кто мы. Мы хотим, чтобы с нами ушли те русские, которые безразличны вашему президенту.
Едва ли Кобзон понял скрывавшийся в этих словах намек. Абу-Бакар немного переиначил знаменитое высказывание, принадлежавшее одному из лидеров ближневосточной террористической организации ХАМАС: "Бойцы ислама любят смерть больше, чем солдаты Рабина жизнь"[178]. Как и отправленная в телекомпанию "Аль-Джазира" видеозапись, эта цитата говорила о том, что захватившие здание театрального центра в Москве бандиты осознанно встают в один ряд с другими исламскими террористами, подчеркивая не только общность методов, но и конечную общность цели.
Кобзон, скорее всего, этого подтекста не уловил. Разговор явно приобретал опасное направление, и он попытался сменить тему: не нужно ли в здании еды, воды, сигарет? Однако Абу-Бакар четко знал, о чем надо говорить:
— Мы не курим и не пьем, мы не наркоманы, а голодаем мы все наравне — и заложники, и мы.
Террористка-смертница разжала руку и показала Кобзону кнопку замыкателя:
— Хотите — нажмем?
Кобзон посмотрел в глаза террористке. "Кто знает, что ей пришлось пережить, — сказал он впоследствии. — Материнские слезы — они, знаете ли, одинаково соленые и у русской, и у чеченки…"
— Сколько вы согласны ждать? — спросил Кобзон. Террорист был краток: не более недели. Если требования выполнены не будут, театральный центр будет взорван — равно как и в случае, если в Чечне активизируются операции против террористов[179].
"Те, кто близко знаком с певцом, знают, что живая легенда советской эстрады — непревзойденный мастер сюрпризов, — писал впоследствии "МК". — В те страшные дни Кобзон преподнес нам очередной сюрприз — со знаком "плюс". Знаток восточного менталитета, тонкий психолог и просто обкатанный жизнью человек, он буквально за минуту заставил сжалиться людей, в которых все человеческое, казалось, было выжжено каленым железом"[180].
— Хорошо, — сказал Кобзон, — вы хотите смерти. А девочки, мальчики, женщины, иностранцы — зачем они вам? Я бы на вашем месте расположил всех к себе, чтобы поняли, что вы за то, чтобы вывести войска из Чечни. Но не воюйте с детками, с женщинами. Поэтому я бы отпустил сначала всех женщин и детей. Иностранцев. А вот мужчин, россиян, оставил бы. А так на что это похоже?[181]
Абу-Бакар задумался. "Он выслушал все и говорит: "Нет, русских никого не выпустим", — рассказывал Кобзон. — Я говорю: "Отдай мне деток""[182]. На это террорист согласился. "Когда мне "подарили" этих трех девчушек, я был бесконечно счастлив! — признался потом Кобзон. — Честное слово, я так радовался, только когда мне сообщали о рождении внучек. Схватил их, снял пальто — было холодно, накрыл их быстренько. Одна меня схватила за ногу, и говорит: "Дяденька, там мама". "Абу-Бакар, — говорю я, — мамку-то отдай, как детям без мамки-то?" Вывели эту женщину, она возбужденная, вся в слезах. Ей бы, дурехе, к деткам бежать. А она начала права качать: "Там женщина беременная, у нее неудачные первые роды были". Представляете, такое рассказывать этому отморозку? Я говорю: "Все, с беременной потом. Правда, Абу-Бакар?" Хватаю заложников и скорее на улицу. А Абу-Бакар мне вслед: "Тут еще англичанин есть, совсем плохой, забирай его тоже""[183].
Англичанин Марк Франкетти, конечно, не полностью уловил всю виртуозность диалога Кобзона и Абу-Бакара, однако значение его вполне понял. "У англичанина остались в здании жена и сын, — пояснял впоследствии журналист, — его самого выпустили, потому что ему было очень плохо, фактически у него был инфаркт"[184]. Самому же журналисту тогда не удалось взять интервью у главаря террористов; ему заявили, что Бараев отдыхает.
Возможно, террорист действительно отдыхал; пока все шло по плану, и особенно волноваться было не о чем. Российские СМИ исправно делали включения от захваченного театрального центра, нагнетая панику, штурма в ближайшее время, по всей видимости, ожидать не следовало.
Можно было и отдохнуть.
Но заместитель Бараева Абу-Бакар отдыхать пока не собирался. То, что снаружи здания все шло по плану, было приятно, но не отменяло необходимости работать внутри здания. В первые часы после захвата здания мюзикла террористы не обращали особого внимания на заложников — у них имелось множество более приоритетных задач. Заложников лишь попытались разделить по половому признаку, но до конца эту акцию не довели. Позднее из общей массы выделили еще иностранцев, которых посадили отдельно; все эти мероприятия, по всей видимости, были больше направлены на внешнее потребление.
"Наглядная агитация" террористов помимо оружия и взрывчатки исчерпывалась двумя вывешенными на сцене и на балконе черными флагами с ваххабитскими надписями.
Подкармливали заложников минералкой и соками из буфета, время от времени бросали в зал шоколадки и жвачки. Естественные нужды заложникам партера было приказано справлять в оркестровой яме, а сидевшим на втором этаже — в ближайшем туалете; решение это продиктовано, по-видимому, было исключительно прагматичными соображениями: террористов было слишком мало, чтобы конвоировать заложников в настоящие туалеты. (Самим заложникам, естественно, объяснили это по-другому: дескать, пути к туалетам простреливаются снайперами российских спецслужб, и мы вас спасаем от них. Заложники поневоле верили этой лжи.)
Этим мероприятия террористов по отношению к заложникам в первую ночь фактически и исчерпывались.
К утру 24 октября, когда террористы наконец уверились в том, что плотно контролируют захваченный театральный центр, они начали "работать" с заложниками. В свое время поведение заложников во время налета отряда Басаева на Буденновск было детально изучено специалистами, и террористы с этими исследованиями, по всей видимости, были хорошо знакомы.
"В ситуации заложничества среди захваченных людей наблюдалось поведение трех типов. Первый тип — это регрессия с "примерной" инфантильностью и автоматизированным подчинением, депрессивное переживание страха, ужаса и непосредственной угрозы для жизни. Это апатия в ее прямом, немедленном виде. Второй тип — это демонстративная покорность, стремление заложника "опередить приказ и заслужить похвалу" со стороны террористов. Это уже не вполне депрессивная, а скорее стеническая активно-приспособительная реакция. Третий тип поведения — хаотичные протестные движения, демонстрация недовольства и гнева, постоянные отказы подчиниться, провоцирование конфликтов с террористами.
Понятно, что разные типы поведения наблюдались у разных людей и вели к разным исходам ситуации для них. Третий тип отличал одиноких людей, мужчин и женщин с низким уровнем образования и способностью к рефлексии. Второй тип был типичен для женщин с детьми или беременных женщин. Первый тип был общим практически для всех остальных заложников"[185].
С течением времени, однако, поведение заложников изменялось. В Буденновске на третий день заложники, например, уже просто не могли выносить неопределенности и начали выходить из-под контроля. Тогда это обернулось пользой для террористов — не успевшие подготовиться спецназовцы были вынуждены пойти на штурм, обернувшийся неудачей, соглашением властей на условия террористов и в конечном итоге триумфальным возвращением Басаева в Чечню.
Но рейд Басаева, как уже говорилось, был импровизацией; захватившие театральный центр на Дубровке террористы и те, кто разрабатывал их действия, вовсе не собирались идти на риск. Заложников предполагалось удерживать максимум неделю, и необходимо было, чтобы они оставались полностью контролируемыми.
Поэтому террористы начали "работать" с заложниками, и работать достаточно профессионально. Ранним утром 24 октября на сцену вышел Абу-Бакар. В полной тишине (заложники еще дремали) он затянул молитву. "Пел красиво, и от этого было еще страшнее, — вспоминала Татьяна Попова. — Затем, поставив в углу сцены автомат, упал на колени и долго на него молился. Вечером "арию" исполнял другой боевик. В ярком красном свитере, стоя на краю балкона, он, как кликуша, выводил свои песнопения, глядя сверху вниз на уже изможденных до крайности людей"[186].
Время от времени террористы включали кассеты с песнями на чеченском и русском языке. Время от времени они стреляли в воздух — также с целью психологического давления на заложников. "Мы боялись, что они поймут, где, собственно, находятся, и включат эту музыку со звукорежиссерского пульта, — вспоминали сотрудники мюзикла. — Семь киловатт все же у нас на "Норд-Осте". Лучший звук был в Москве"[187]. Включить свои песнопения на полную мощность террористы, к счастью, не догадались.
Поделиться книгой: