Норд-Ост. Заложники на Дубровке

Родственники попавших в заложники людей, еще не до конца осознав трагедию происшедшего, понимая, что там, в здании, с их родными что-то случилось, а они здесь, снаружи, и ничем не могут помочь, пытались прорваться через окружавшие место происшествия милицейские кордоны.

— Сынки! Пустите меня к ним! — умоляла милиционеров заплаканная пожилая женщина. — Там мои внучки и дочь! Они целый месяц ждали спектакля, а теперь…

Женщину звали Надежда Панкратова; ее дочь, завуч частной школы «Золотое сечение», пошла на мюзикл не только вместе со своими дочками, но и вместе со своими учениками. Теперь все они оказались в руках бандитов.

— Пустите меня, — плакала Панкратова, — пусть убьют меня, но отпустят моих девочек… Я знаю — вы мне не верите! Смотрите: вот они, вот!

Милиционеры, как могли, пытались успокоить несчастную женщину, размахивавшую альбомчиком с фотографиями самых родных ей людей, а тележурналисты снимали страшную картину человеческого горя; через некоторое время эти кадры показали практически все телеканалы.

— Бога молю, чтобы моих девочек выпустили из этого ада, — рыдала Надежда[53].

А Александра Королева, ушедшая с «Норд-Оста» после первого акта, после давки в троллейбусе и метро вернулась домой. Она налила чаю, включила радио — и узнала о случившейся трагедии. Это был шок; смертельная опасность прошла близко-близко, чудом не задев женщину, — но даже почти неделю спустя она признавалась: «До сих пор не могу прийти в себя…»

Прямо напротив захваченного здания находился госпиталь № 1 для ветеранов войн; в здании лечились преимущественно ветераны, и теперь их было необходимо эвакуировать. Более пятисот пациентов госпиталя вывели из здания, посадили в автобусы и развезли по другим стационарам. Тревога посреди ночи, солдаты, военная техника и суета на улице живо напомнили ветеранам Великую Отечественную войну[54]. Тогда они победили. Смогут ли их потомки победить сейчас?

В госпитале лечились и военнослужащие, получившие ранения в Чечне[55]. Они уже были на этой войне и знали ее; война настигла их и в мирной столице, но теперь уже исход ее зависел не от них. Исход трагедии зависел лишь от профессионализма правоохранительных органов и выдержки руководства страны.

Некоторая неразбериха царила и в спешно созданном оперативном штабе. Начальником штаба был назначен первый заместитель директора ФСБ, начальник антитеррористического центра ФСБ генерал-полковник Владимир Проничев. То, что штаб возглавил замминистра, а не начальник московского управления ФСБ, свидетельствовало о том, что теракту придается характер общефедерального масштаба, что он угрожает безопасности всей страны[56]. В штаб вошли также заместитель министра внутренних дел Владимир Васильев, московский мэр Юрий Лужков, помощник президента Сергей Ястржембский и всевозможные специалисты.

Первоначально штаб находился в специально оборудованном автобусе; всех автобус, конечно, вместить не мог, и потому вскоре дислокация штаба изменилась: его переместили в опустевший госпиталь. «В штабе… очень много старших офицеров различных спецслужб, — сообщал в редакцию корреспондент Роман Шлейнов. — Среди них можно заметить Сергея Ястржембского и Владимира Лукина. Никто никак не может найти „нужных людей“. Непонятно, кто беседовал с теми, кому удалось бежать из захваченного здания. В целом ощущение столпотворения и хаоса»[57]. Ужасный террористический акт в столице оказался совершенно неожиданным как для простых обывателей, так и для специалистов; наглость и масштабность преступления поражали. Информации о произошедшем пока было слишком мало; известно лишь то, что в заложниках находится ориентировочно до тысячи человек и что террористы в качестве основного требования выдвигают немедленное прекращение войны в Чечне и вывод из этой республики российских войск. Для того чтобы действовать, этого явно было мало.

Вообще, надо сказать, что рассказы о хаосе в оперативном штабе в первые часы трагедии несколько преувеличены. Многое было сделано очень четко. «Вечером в среду, 23-го, буквально сразу же, как стало известно о нападении на театральный центр, мне позвонили из городского штаба и вызвали на улицу Мельникова. Наша бригада диггеров-спасателей была у здания часов около десяти вечера, — рассказывал руководитель группы „Диггер-Спас“ Вадим Михайлов. — К этому времени по линии спецслужб уже были затребованы схемы подземных коммуникаций в районе Дома культуры на Дубровке»[58]. Диггеры вместе со спецназовцами пошли под землю — брать под контроль разветвленные коммуникации, о существовании которых только что рассказали в прямом эфире журналисты[59]. Поскольку захватившие здание бандиты телевизор наверняка смотрели, то существовала возможность, что этими подземными коммуникациями они воспользуются. «Под землей пробирались небольшими группами по 10–12 человек — два диггера и сотрудники спецслужб. Группы были оснащены приборами ночного видения. Около каждого потенциально опасного места, где террористы могли бы попытаться пролезть, оставляли посты вооруженных спецназовцев; возле люков ставили следящую аппаратуру»[60].

Тем временем спецназ ФСБ начал потихоньку продвигаться к зданию театрального центра. Еще существовала небольшая возможность освободить заложников внезапным штурмом, и эту возможность можно и нужно было хотя бы попробовать реализовать. Конечно, в этом случае «не обошлось бы без большого числа жертв среди заложников, — комментировал впоследствии „МК“, — но это — классика для большинства антитеррористических структур мира»[61]. О внезапном же штурме думали и террористы внутри здания; потому-то они и спешили, закладывая в зале все новые и новые взрывные устройства. Однако они по-прежнему не контролировали еще все здание; более того, становилось ясным, что они вообще не смогут контролировать театральный центр целиком.

Театральным центром здание на Дубровке стало называться после того, как в нем стали показывать мюзикл «Норд-Ост»; это было данью времени. На самом деле это был Дворец культуры государственного подшипникового завода, построенный еще в советское время. «В архитектурном плане здание ДК представляет собой огромный куб с прилегающей к нему галереей, ведущей в куб меньших размеров, где располагается Институт человека. Первый этаж ДК — это застекленный холл. Одна из стен здания, та, что обращена в сторону Дубровского проспекта, глухая и не имеет даже окон. Входы в ДК с трех сторон: главный вход с 1-й Дубровской улицы, боковой — в библиотеку и кружки, — выходящий на улицу Мельникова, и несколько служебных входов с узкой улочки между ДК и забором, ограждающим территорию железобетонного завода»[62]. В запутанной же системе подвалов ДК не разбирались даже непосредственные хозяева здания[63]. Террористы могли плотно контролировать лишь фасад здания и центральный вход — и конечно же, большую часть внутренних помещений.

Поэтому уже с самого начала специалистам было ясно: чем бы ни руководствовались террористы при выборе своей цели, они допустили ошибку, которой можно было воспользоваться. К одиннадцати часам бойцы спецподразделений ФСБ «Альфа» и «Вымпел» стали просачиваться внутрь театрального центра. Несколько десятков спецназовцев проникли в бар на первом этаже; им был дан приказ подготовить плацдарм для дальнейшего продвижения. Спецназовцы выполнили задание и ждали дальнейших распоряжений[64].

На прилегающих к захваченному зданию улицах тем временем царила некоторая неразбериха. Родственники людей, оказавшихся в заложниках, в отчаянии пытались прорваться через милицейское оцепление, метались от милиционеров к журналистам в тщетных попытках узнать фамилии спасшихся. Фамилий никто не знал.

Журналисты сами нуждались в «горячей» информации; на продюсера мюзикла Александра Цекало накинулись, как только он вышел из оперативного штаба. Репортер Первого канала Андрей Сонин в прямом эфире буквально вынудил продюсера рассказать, о чем его расспрашивали представители спецслужб. Цекало расспрашивали о местах, через которые можно тайно проникнуть в здание…

«На другом канале постоянно информировали весь мир о том, случится ли штурм или нет, и приставали с расспросами к силовикам, когда же это произойдет? В другом случае демонстрировали подробный план с входами и выходами злополучного ДК»[65]. Поведение журналистов было настолько безответственным, что впору поразиться; создавалось стойкое впечатление, что в погоне сообщить что-нибудь новое многие сотрудники СМИ попросту забывали о том, что захваченным террористами заложникам угрожает смертельная опасность. Пиар, желание покрасоваться на экране были для них гораздо важнее — и не зря сотрудники силовых ведомств на вопрос, уважают ли они закон о прессе, отвечали тогда, что журналистов они уважают меньше всего[66].

«Не помню, какой это был канал — какой-то из так называемых общенациональных, — высказывался впоследствии руководитель информационного вещания телеканала REN-TV Александр Герасимов. — Стоял в прямом эфире корреспондент и показывал пальчиком: „А вот спецназ, ребята вооруженные, заходят слева и справа. По всей видимости, они что-то задумали“… Так эти, которые в камуфляже и в масках, они ведь тоже смотрели все и слушали. Как там раньше, при Сталине, говорили? Болтун — находка для шпиона?» [67] Террористы, конечно же, тоже смотрели телевизор, и они отреагировали очень быстро, сделав заявление о возможном начале расстрела заложников. Сами заложники в это время звонили по мобильным и умоляли отказаться от штурма, и в том, что звонки эти также были срежиссированы террористами, сомнений не оставалось[68].

О том, что террористы угрожают взорвать в случае штурма здание, было уже хорошо известно; через несколько минут после злосчастного интервью с Александром Цекало диктор Первого канала Ольга Кокорекина зачитала, что о штурме речи не идет: "Альфа" пока что собирается вести переговоры[69]. Телезрители могли заметить, как листок с этим заявлением на стол диктора положил кто-то в военной форме. Спецслужбы в этом случае среагировали очень оперативно, однако непоправимое уже произошло — террористы были проинформированы о том, что возможность внезапного штурма рассматривается в оперативном штабе. Не приходилось сомневаться, что преступники будут наготове, и теперь попытка штурма имела слишком большие шансы завершиться провалом.

Идти на такой страшный риск в оперативном штабе не решились. Не решился на него и Кремль, где президент совещался с руководителями силовых ведомств; чувствовалось, что руководство страны растеряно. Слишком серьезен был произошедший теракт, слишком мало было информации и слишком сильны подозрения, что события на Дубровке — лишь отвлекающие от готовящегося еще более масштабного теракта, чтобы решиться на импровизацию. Решение о немедленном штурме было отменено, от ДК отвели бронетехнику и машины спецназначения. Находившиеся на первом этаже спецназовцы получили приказ отступить, и бойцы покинули здание так же бесшумно, как раньше проникли в него[70].

Теперь следовало собирать информацию о людях, захвативших здание театрального центра. "Когда "объект" был полностью заблокирован, — вспоминал офицер спецназа, — встал вопрос: насколько вероятен взрыв? И собираются ли в этом здании террористы умереть?"[71]

Именно в это время на главном сайте чеченских террористов kavkaz.org появилось сообщение о том, что "чеченские моджахеды захватили в Москве театр с тысячей заложников. Во главе чеченского отряда Мовсар Бараев. По его словам, в отряде помимо моджахедов сорок вдов чеченских бойцов. Здание заминировано. Все участники операции обвязаны минами. Мовсар Бараев заявил, что те, кто атаковал Москву, "являются смертниками". Требование одно — прекращение войны и начало вывода российских оккупационных войск из Чечни. Бараев также заявил, что чеченские моджахеды пришли в Москву не выжить, а умереть"[72].

Это заявление свидетельствовало о том, что террористы в целом установили контроль над зданием театрального центра и имеют связи с внешним миром; в этих условиях отказ от немедленного штурма был, вне всякого сомнения, правильным решением. Удивление вызывало другое. Во-первых, Мовсар Бараев считался погибшим, о чем российские спецслужбы в свое время официально заявили. Во-вторых, Мовсар Бараев был полевым командиром не того уровня, чтобы провести (не говоря уж о том, чтобы спланировать) столь дерзкий и масштабный террористический акт.

Отрабатывалась версия, по которой захват заложников должен был сковать силы российских спецслужб и отвлечь внимание от нанесения террористами главного удара по стратегическим объектам. Целью удара террористов мог стать, например, Московский нефтеперерабатывающий завод в Капотне[73]. На заводе практически сразу же усилили охрану, но было ли это достаточно? И где еще могли нанести удар?

Вопросов было много, а ответы на них пока знали лишь сами террористы.

Интерлюдия (II):"Уникальная операция"

План предстоявшей террористической операции был утвержден в начале июля 2002 года. Тогда лидеры чеченских террористов провели совещание так называемого Высшего военного Маджлисуль Шура — Объединенных сил моджахедов Кавказа, по результатам которого Аслан Масхадов заявил следующее: "Военным комитетом разработан конкретный план военных мероприятий на летне-осенний период, главной составляющей которого является переход от методов партизанско-диверсионной войны к плановым войсковым мероприятиям. Я надеюсь, что до конца этого года мы переломим ситуацию и заставим противника уйти с нашей земли"[74].

Масхадов, собственно говоря, практически не контролировал всевозможные отряды террористов; в разработанной операции он должен был сыграть роль свадебного генерала. Бывший президент Чечни Масхадов воспринимался как фигура более или менее легитимная, на переговоры с которой российские власти еще могут от безысходности согласиться; с тем же Шамилем Басаевым, реально контролировавшим большинство террористов, за стол переговоров не сел бы никто. Однако именно переговорами по форме и капитуляцией по сути должна была завершиться разработанная и утвержденная операция, и поэтому "президента" Масхадова извлекли из небытия. Ему предстояло стать "лицом" террористов[75].

С этой задачей Масхадов вполне справился; именно из его уст прозвучало первое заявление о готовящейся акции — пока еще достаточно расплывчатое. Непосредственно накануне теракта, 18 октября 2002 года, в обращении к боевикам Масхадов выразится еще яснее. "Мы практически от методов партизанской войны перешли к методам наступательных операций, — заявит он. — Я уверен, у меня нет никаких сомнений, на заключительном этапе мы проведем еще более уникальную операцию, подобно "Джихаду", и этой операцией освободим нашу землю от российских агрессоров"[76].

"Джихадом" называлась операция, в ходе которой чеченские незаконные вооруженные формирования в августе 1996 года захватили Грозный. Операция, приуроченная к инаугурации президента Ельцина, носила не военный, а политический характер: целью ее было оказать давление на с большим трудом переизбранного президента России и склонить его к капитуляции. Результатом "Джихада" оказалось подписание российской властью Хасавюртовских соглашений; наравне с Буденновском захват Грозного стал одной из основ новой "уникальной операции" террористов.

Пока же ее подготовка шла полным ходом. Командиром отряда, который должен будет провести теракт, был назначен Мовсар Бараев, племянник полевого командира Арби Бараева, уничтоженного российскими спецслужбами в 2001 году. Молодой Бараев был человек, с одной, стороны, жестокий (однажды он заживо отрезал голову захваченной российской медсестре), а с другой — жадный до денег (из-за денег Мовсар даже уничтожил другого полевого командира, Ризвана Ахматова)[77]. Знающие люди характеризовали Бараева следующим образом: "у него не было ни Родины, ни флага"[78]. Именно за эти качества Бараева и выбрали в качестве начальника "разведывательно-диверсионного батальона шахидов", предназначавшегося специально для проведения теракта в Москве. Бараев был представлен Масхадову, и назначение состоялось[79].

Весьма возможно, что свою роль при назначении Бараева сыграло и еще одно обстоятельство. Бараев был молод; он уже не помнил Советского Союза и потому не имел никаких сдерживающих инстинктов. Как это ни странно, но при всех совершенных ими чудовищных преступлениях для террористов старшего поколения россияне были хоть и врагами, но людьми; для Бараева они были лишь неверными, нелюдью, убивать которую не грех, а священная обязанность. Лидеры террористов могли быть уверены: Мовсар Бараев не дрогнет, даже если придется заживо отрезать головы у всех, кто попадется в руки бандитов.

Под стать Бараеву набирался и его "батальон". Преобладание среди террористов отморозков, готовых на все, давало, помимо прочего, следующую приятную возможность: если (а вернее, думали террористы, когда) российские власти дрогнут, их будет легче убедить согласиться на переговоры следующим тезисом: мы-де еще люди вменяемые, а вот новое поколение уже с вами разговаривать не будет… Собственно говоря, именно эту идею подкинул беседовавшему с ним депутату Госдумы либералу Юрию Шекочихину представитель Масхадова в Европе Ахмед Закаев. Было это в сентябре 2002 года, когда операция уже начала выполняться; Закаев об этом, конечно же, знал. "Юрий, — сказал приехавшему в Лихтенштейн Шекочихину Закаев, — Масхадов и я выросли в Советском Союзе. Мы заканчивали советские вузы. А эти новые выросли под бомбами. Они убьют и тебя, и меня. Одновременно"[80].

Депутату эти проникновенные слова запомнились, и впоследствии он использовал их для обоснования необходимости вывода российских войск из Чечни — капитуляции перед террористами. Следует признать, что этот пропагандистский тезис был очень правдоподобен, однако именно лишь правдоподобен. Проблема терроризма — не в фанатиках, которые готовы умереть за кажущееся им правым дело, а в людях, которые дают им оружие и планируют их действия. В Чечне этими людьми были те самые окончившие советские вузы лидеры террористов, с которыми якобы совершенно необходимо вести переговоры…

Между тем в фантомном государстве "Ичкерия" произошел переворот, в результате которого власть перешла к представителям международных террористических группировок. "На заседании некоего Маджлисуль Шура были приняты "поправки и дополнения" к конституции ЧРИ, о чем 10 сентября 2002 года сообщил сайт "Кавказ-центр", — комментирует произошедшее востоковед Александр Игнатенко. — Речь идет о создании ваххабитского государства, власть в котором принадлежит иностранным (не имеющим отношения ни к России, ни к Чечне как ее части) гражданам"[81]. Номинальный президент "Ичкерии" Масхадов легитимизировал этот переворот своей подписью. Таким образом, была закреплена ведущая роль исламистов в будущей "независимой" Чечне.

Ради получения чеченского плацдарма зарубежные террористические организации были готовы на многое. Они, естественно, приняли активное участие в подготовке "батальона шахидов" Бараева — как финансовое[82], так и военное. Фанатики обычно плохо подготовлены; поэтому Бараеву был придан заместитель. Функции его были столь очевидны, что впоследствии все видевшие этого человека люди называли его "политруком". Его настоящее имя так и осталось неизвестным; известно лишь, что это был араб и его называли Ясиром. Еще одним заместителем Бараева стал чеченец Руслан Эльмурзаев, действовавший под псевдонимом Абу-Бакар. "Это люди очень опытные, — впоследствии признавались представители российских спецслужб, — во всяком случае, пять-шесть человек, по нашим наблюдениям, были очень подготовленные террористы"[83].

Отдельно готовили женщин-смертниц; подготовка проводилась где-то за пределами Чечни[84], и делали это, надо сказать, на славу, на что впоследствии обратят внимание многие заложники. В отличие от террористов-мужчин, из женщин готовили настоящих смертниц — по всей видимости, по тем же методикам, которые разработали и использовали террористы движения ХАМАС на Ближнем Востоке. Здесь главный упор делается не столько на военную, сколько на психологическую подготовку. "Смертникам внушают мысль, что им оказана огромная честь, что они принадлежат к исключительной группе избранных, "помазанников божьих". За пять-шесть недель вербовщик ХАМАС становится для будущего смертника самой главной фигурой в его жизни. Камикадзе оказывается в сильнейшей психологической зависимости от него"[85]. Непосредственно перед терактом террорист-самоубийца вводится в особое психологическое состояние, в известном смысле он превращается в нерассуждающее "живое оружие".

По этому принципу готовили и женщин-смертниц из отряда Бараева. Было, правда, и некоторое отличие. В практике ХАМАС смертник очень быстро реализует свои намерения — он идет и взрывается в людном месте. В подготовляемой операции "чеченских моджахедов" немедленный взрыв был совершенно не нужен. Женщины-шахидки должны были в течение длительного времени поддерживаться в том противоестественном психологическом состоянии готовности к самоубийству, в котором обычно смертники находятся в течение нескольких часов. Для этого было решено использовать психостимуляторы, стоившие дорого, но зато дававшие должный эффект[86]. Если обычный террорист-смертник — живая бомба, то из женщин отряда Бараева готовили живые бомбы с часовым замедлителем.

Подготовка "разведывательно-диверсионного батальона" заняла месяца два; одновременно в Москву тайно провозились оружие и боеприпасы.

Для дезинформации противника террористы инсценировали и гибель Мовсара Бараева. Им удалось обмануть российские спецслужбы: Бараева уже не искали. О его смерти было официально заявлено в октябре; к этому времени Бараев уже находился в столице.

Часть участвовавших в операции террористов группами по двое-трое проникли в Москву уже к середине сентября. Столица России была огромным и открытым мегаполисом с миллионами приезжих; вычислить среди них террористов правоохранительным органам практически невозможно. Основная часть террористов в это время жили в других городах России и должны были выехать в столицу лишь накануне собственно основного теракта. Они вели обычную жизнь, ничем не отличаясь от других россиян, и даже успели поучаствовать во Всероссийской переписи населения; каков же был ужас переписчиков, когда впоследствии они увидели этих людей по телевизору![87]

На легализовавшихся же в Москве лежала другая задача. В столице действовала хорошо законспирированная и достаточно разветвленная террористическая сеть; именно опираясь на нее, террористы Бараева могли продолжить подготовку терактов.

Готовились к терактам и за рубежом. Представитель террористов в Европе Ахмад Закаев продолжал подготавливать почву для "мирных переговоров" российских властей с Масхадовым. В частности, он договорился о встрече с депутатом Госдумы Асламбеком Аслахановым в Швейцарии; информацию об этом озвучили многие российские СМИ; вообще той осенью о переговорах с террористами велось подозрительно много разговоров.

"У нас в Чечне в последнее время ситуация налаживалась, потихоньку уничтожали лидеров боевиков, люди стали работать, вспоминать забытые мирные привычки, — рассказывал командир чеченского спецназа Джабраил Ямадаев. — Но как только зашла речь об этих переговорах, мы сразу поняли: что-то произойдет. Та сторона сейчас пойдет на любое преступление… Помните слова Басаева о том, что все мы будем бояться выйти из дома, жить, есть, спать, пока есть Чечня и ее нерешенные проблемы?"

То, что террористы что-то готовят, чувствовали и сотрудники российских спецслужб. "Они замышляют какую-то поганку", — признался один из них журналисту; однако понять, в чем состоит "поганка", не удавалось: меры секретности бандитами применялись очень масштабные.

Разработанная террористами операция предусматривала ряд отвлекающих акций; первая из них была проведена террористами 19 октября у здания "Макдоналдса" на улице Покрышкина. В субботний день у "Макдоналдса" всегда было много народу, в том числе детей. Взрывное устройство было размещено в багажнике "Таврии", припаркованной неподалеку от ресторана. Часовой механизм привел в действие 122-мм артиллерийский снаряд, для большего поражающего эффекта обвязанный пакетами с металлическими шариками и гвоздями. Взрывом машину буквально разнесло на части; лишь по чистой случайности пострадавших оказалось немного: восемь раненых, из которых один впоследствии скончался в больнице. Трагедия могла быть куда значительней: за несколько минут до взрыва от "Макдоналдса" отъехали автобусы с детьми[88].

Милиция поспешно объявила, что это происшествие было следствием некой криминальной разборки; между тем многие восприняли произошедшее именно как теракт. "Там была моя внучка, и шрапнель от снаряда пролетела рядом, — возмущался впоследствии полковник госбезопасности в отставке Владимир Луценко. — Мне как специалисту было стыдно, когда молоденький и розовощекий милиционер призывал на месте преступления всех не беспокоиться, а списывал все на бандитские разборки. Среди бела дня братки никогда не взрывают бандита рядом с десятком детей. Тот взрыв был пробным шаром, терактом чистейшей воды"[89].

Отставной чекист был прав. Субботний взрыв у "Макдоналдса" стал первой из предполагавшихся террористических акций. Всего в тот субботний день их намечалось четыре. Еще одна начиненная взрывчаткой автомашина была запаркована у здания концертного зала им. Чайковского; к взрывам были подготовлены две террористки-смертницы. Планы террористов нарушил случай. Взрыватели в обеих машинах — и у "Макдоналдса" на Покрышкина, и у концертного зала им. Чайковского — установили на вечернее время, на 19 и 20 часов соответственно. В этом была железная логика: по вечерам там гораздо больше народу, чем днем. Однако взрыватель в машине у "Макдоналдса" сработал гораздо раньше намеченного — в 12 часов. И тут у руководителей террористов сдали нервы. План был изменен; ближе к вечеру заместитель Бараева Абу-Бакар разрядил взрывное устройство в машине у концертного зала им. Чайковского. Террористок-смертниц на улицу тоже выпускать не стали[90].

Кстати говоря, первоначально захват был намечен на "красный день календаря" — 7 ноября, праздник, когда-то столь любимый гражданами нашей страны[91].

В советское время 7 ноября в Москве проводился праздничный парад, демонстрировавший мощь вооруженных сил, охраняющих покой мирных жителей, и очень символично и красиво было именно в этот день памяти о былом величии продемонстрировать людям их беззащитность и бессилие когда-то великой страны. Террористы, планировавшие операцию, хорошо знали свое дело и разбирались в символике; подобно тому как Всемирный торговый центр и Пентагон были символами экономической и военной мощи Соединенных Штатов, 7 ноября служил одним из символов былой силы России.

И еще более символичным стал бы захват именно в этот день "Норд-Оста" — мюзикла о советском прошлом. Мюзикла, в котором жило "гордое чувство великой страны". "Оно кажется наивным и прекрасным одновременно, — писал журналист Владимир Кичин, — цену величия мы теперь знаем, но и без идеалов человек деградирует. Это мюзикл, возвращающий читателю чувство достоинства — своего и страны"[92]. Именно это чувство и было так мерзко террористам, именно его им так хотелось растоптать, как давным-давно они растоптали его в самих себе, заменив достоинство понятиями денег и мести. Возможно, в этом их стремлении была лютая зависть к тем, кто, несмотря ни на что, сохранил чувство Родины?

"Норд-Ост" в качестве цели операции выбрали заранее. Первоначально в качестве возможных целей рассматривались также Московский дворец молодежи на Фрунзенской и Большой театр, однако выбор пал на здание театрального центра на Дубровке[93]. Террористы несколько раз побывали на мюзикле и не без удовольствия отметили его слабую охрану. "Да какая у нас охрана, — впоследствии признавались попавшие в заложники сотрудники мюзикла, — три пенсионера, и бабушка какая-то сидит на входе, билеты проверяет"[94]. Мирная столица не опасалась захвата заложников; это казалось совершенно невозможным.

Но террористы были уже здесь, на мюзикле. Они вели видеосъемку, чтобы впоследствии четко знать расположение помещений, присматривались к зрителям. "Тщательно фиксировали все входы и выходы, посты охраны… окна звуковых кабинок, балкон осветителей… Просмотрев эту запись, можно прикинуть, за сколько секунд можно добежать до дверей и обратно. Какую позицию занять. Где расставить боевиков и правильно определить сектора обстрела здания. На войне как на войне"[95]. Заместитель Бараева Абу-Бакар посетил "Норд-Ост" четырежды — 10, 16, 18 и 19 октября[96].

Насколько можно понять, не позднее 16 октября Бараевым, Абу-Бакаром и Ясиром было принято решение о переносе даты захвата заложников с 7 ноября на 23 октября[97]. Чем было обусловлено это изменение плана, остается неизвестным; возможно, у террористов сдали нервы, и они предпочли минимизировать риск разоблачения. Основания на то у них были: 22 октября расследовавшие взрыв у "Макдоналдса" оперативники МУРа задержали одного из участвовавших в обеспечении операции террористов — Аслана Мурдалова[98]. Террористы поняли, что по их следу уже идут; "Норд-Ост" следовало захватить как можно скорее. Конечно, в середине рабочей недели на мюзикл пришло гораздо меньше народа, чем в праздник, однако людей было более чем достаточно.

Вечером 23 октября террористы подъехали на трех автомобилях к зданию театрального центра. Недалеко от главного входа в машине сидел мужчина; отвезя на спектакль свою жену и маленькую дочку друга, сам он на "Норд-Ост" решил не идти и остался ждать на улице.

Он дремал, но, услышав какой-то шум, выглянул из машины. "Из микроавтобуса, — рассказывал он, — выскочили двое в камуфляже и с автоматами в руках. Они побежали к главному зданию ДК. Я тут же вышел из машины, и в этот момент один из нападавших увидел меня. Уже на пороге здания он дал очередь из автомата вверх, в козырек над входом. После того как эти двое, видимо последние из террористов, забежали внутрь, оттуда раздалась непрерывная стрельба. Было такое впечатление, что в ДК идет настоящий бой…"[99]

Мужчина этот, да и никто еще, кроме террористов, не знал, что начался самый масштабный теракт из когда-либо совершавшихся на территории нашей страны.

Глава III

Сбор информации

Для успеха террористам нужно было повышенное внимание СМИ. Правда, их сайт чеченских террористов kavkaz.org был уничтожен буквально через полчаса после того, как на нем появилась информация о захвате заложников в Москве и требованиях террористов. Согласно официальной версии, это было сделано некими российскими программистами, "решившими внести свой вклад в борьбу с терроризмом" и проживающими в Штатах[100]. Весьма возможно, впрочем, что так было бы заявлено, даже если уничтожение сайта стало бы результатом атаки штатных программистов ФСБ: едва ли российские спецслужбы сочли бы целесообразным признать свое участие в подобной юридически незаконной акции — ведь kavkaz.org был официально зарегистрирован в США. Как бы то ни было, главный информационный ресурс террористов вывели из игры, однако боевики, захватившие здание театрального центра, в нем уже не нуждались.

У террористов имелись хорошо разработанные планы по манипуляции СМИ; в связи с тем, что они имели дело с российскими СМИ, в их реализации не было никакой сложности. Российские специалисты по борьбе с терроризмом давно указывали, что "в обществе, где отсутствуют соответствующие профессиональные кодексы поведения и (или) законодательное регулирование этических и правовых рамок освещения террористических актов, требований и заявлений террористов, последние получают неограниченные возможности воздействия на общественное мнение и власть, проведения отдельных информационных атак и реальный шанс на победу в информационной войне"[101]. К сожалению, все эти предупреждения пропадали втуне; многие журналисты считали "свободу слова" самым главным приоритетом, поступаться которым не стоит даже во имя жизней людей и интересов страны. Такая позиция, в свою очередь, позволяла террористам режиссировать свои акции; именно этого и добивались бандиты, захватившие здание театрального центра на Дубровке.

Террористы сразу же начали работать с западными СМИ. Уже в 10 часов вечера, через 50 минут после захвата здания, министр пропаганды Республики Ичкерия Мовлади Удугов дал интервью Службе ВВС по Центральной Азии и Кавказу. Он подтвердил, что группа полевого командира Бараева организовала захват заложников. По словам Удугова, группа состоит из террористов-камикадзе и примерно 40 вдов чеченских повстанцев, которые не собираются сдаваться. Здание заминировано[102]. К одиннадцати часам 23 октября террористы выпустили из здания несколько десятков заложников, в том числе детей. Это было очень эффектно: испуганные дети, родители которых остались в руках бандитов, и телевидение, конечно же, многократно показывало такие кадры, как те, где десятилетний Денис Афанасьев рассказывал об увиденном. "Эти люди с автоматами были похожи на кавказцев и говорили с акцентом. Мы хотим, чтобы кончилась война, кричали они"[103]. Вся страна и весь мир видели эти кадры; это-то и было необходимо террористам. Собственно говоря, главное отличие терроризма от партизанской войны заключается именно в том, что для реализации своих целей террористам жизненно необходимы средства массовой информации. Именно СМИ позволяют нагнетать панику в обществе, столь необходимую террористам. "Есть страх разумный, когда человек верно определяет источник и величину опасности и принимает меры, которые ее снижают. Есть страх неадекватный (невротический), когда человек или впадает в апатию, или совершает действия, вредные или даже губительные для него самого. Цель террористов — создание именно невротического страха, — комментирует эту особенность террористической тактики политолог Сергей Кара-Мурза. — Деморализованные и запуганные люди делают сами, требуют от властей или хотя бы одобряют действия, которые этим людям вовсе не выгодны… Это действия, которые выгодны террористам или чаще — заказчикам, нанимателям террористов"[104]. Без СМИ современный терроризм почти не имеет смысла; почему-то именно этого обстоятельства российские журналисты либо не знали, либо не хотели знать, радостно озвучивая любую информацию, которую сливали им преступники. Несколько следующих часов подряд террористы выпускали небольшие партии заложников, что немедленно озвучивалось СМИ. По телевизионным каналам показывали напуганные лица людей, побывавших на краю смерти, но чудом избегших ее; от этого ужаса и сочувствия невинным жертвам становилось страшно и тем, кто в безопасности сидел в своих домах. Ведущая новостей на Первом канале Ольга Кокорекина вспоминала, что, разговаривая в прямом эфире с заложниками из зала, она "почувствовала дыхание смерти". Благодаря телевидению это страшное чувство ощущали все приникшие к экранам жители страны. Так в первые часы теракта сеялись семена паники; по планам террористов, они должны были взойти позднее.

Вообще реакция СМИ на теракт вечером 23 октября была настольно панически-неадекватной, что наводила на печальные размышления. Телеканал "Московия", казалось, напрочь утратил все сдерживающие инстинкты; создавалось впечатление, что там попросту не подозревали о наличии федерального законодательства о борьбе с терроризмом. Была показана пленка с обращением террористов, захвативших заложников, а также сюжет, в котором члены РНЕ рассказывали о своих планах отомстить за теракт. Это уже было прямым разжиганием межнациональной розни, однако, не удовлетворившись этим, журналисты и участники программы "Регион" высказывались в том духе, что "для москвичей все кавказцы на одно лицо" и они не видят "разницы между террористами Бараева и торговцами на рынке". В прямом эфире показывали маршруты возможного отхода террористов и планы запасных аэродромов Москвы. Фактически рекламировались информационные сайты террористов[105]. "Что это, глупость или предательство?" Прекратить все происходящее в режиме реального времени российские власти, к сожалению, не смогли, но зато на следующий день канал попросту отрубили от эфира.

Тем временем в оперативном штабе, переместившемся на второй этаж госпиталя для ветеранов войны, накапливали оперативную информацию. Прежде всего было необходимо узнать как можно больше о положении в захваченном здании. Конечно, заложники по мобильным телефонам сообщали некоторую информацию, однако оставалось неизвестным, не фильтруется ли эта информация террористами.

Поэтому, когда к зданию подъехали профессор Руслан Хасбулатов и депутат Государственной думы от Чечни Асламбек Аслаханов и предложили попробовать наладить контакт с террористами, вступить с ними в переговоры, в оперативном штабе согласились. Около часа ночи Аслаханов и Хасбулатов миновали оцепление и направились к зданию. Пустая площадка перед центральным входом театрального центра вся простреливалась террористами; при желании те могли без труда застрелить любого, вступившего на него, — и требовалось немало мужества для того, чтобы просто идти к зданию, ежесекундно ожидая выстрела.

Выстрелов, к счастью, не прозвучало; правда, и в здание переговорщиков не пустили. Террористы согласились разговаривать с ними лишь по рации и только при условии, что те будут не ближе чем "на расстоянии автоматной очереди"[106].

По национальности и Аслаханов, и Хасбулатов чеченцы. То, что их родная Чечня стала ареной военных действий и уже в течение более десятка лет пребывала в состоянии хаоса, этих политиков серьезно волновало. Оба они желали мира в республике, как желал того и всякий нормальный человек; однако именно то, что они были чеченцами, мешало Аслаханову и Хасбулатову взглянуть на проблему беспристрастно. Война, ведущаяся на территории Чечни, к 2002 году была уже, по сути, даже не борьбой за сохранение Чечни в составе России; она была борьбой за то, чтобы Чечня не стала вновь криминально-террористическим анклавом, угрожающим своим соседям. Если бы российские войска имели дело лишь с сепаратистами, с ними в конечном счете можно было бы договориться о мирном разрешении конфликта; однако в Чечне воевали не сепаратисты. Аслаханов и Хасбулатов этого понять не могли и потому время от времени выдвигали совершенно нереалистичные планы мирного урегулирования (особенно этим отличался Хасбулатов). Естественно, что эта их деятельность российским властям была не очень приятна.

Но для тех бандитов, которые действовали в горах Чечни, для тех, кто захватил здание, где шел мюзикл, Аслаханов и Хасбулатов были лишь предателями, сотрудничающими с российскими властями. Предателями, которыми в определенной ситуации можно воспользоваться, но после победы просто необходимо уничтожить. Аслаханову и Хасбулатову нужна была мирная Чечня — и менее всего этого хотелось тем, кто организовывал теракт.

Переговоров как таковых не получилось. Ни вежливость Хасбулатова, ни резкость Аслаханова, который, по словам одного из журналистов, "на чеченском языке костерил шахидов, как начальник УВД в своем кабинете — уличную шпану"[107], террористов не впечатлили. Они заявили лишь, что хотят вести переговоры с высокими чиновниками.

Вернувшись от захваченного здания, Аслаханов подтвердил, что требование у террористов одно — вывод российских войск с территории Чечни; после того как в оперативном штабе это поняли со всей очевидностью, стало совершенно ясно, что мирно договориться с бандитами на таких условиях невозможно. Даже если бы руководство страны и согласилось на такие безумные условия, это решение оказалось бы абсолютно незаконным.

Основные принципы ведения переговоров с террористами зафиксированы в Федеральном законе "О борьбе с терроризмом". Переговоры с террористами вести можно и нужно, однако ни о каком выполнении политических требований террористов не могло идти и речи. Ни на каких условиях[108].

Бывший в штабе заместитель председателя комитета Госдумы по безопасности Геннадий Гудков вышел к журналистам. "Там действительно, судя по всему, племянник Арби Бараева — Мовсар, — сказал он. — Если это Бараев, то это очень осложняет ситуацию. Он отморозок, и с ним практически невозможно вести переговоры"[109]. Это было серьезное заявление: с террористами практически невозможно вести переговоры. По всей видимости, именно тогда было принято принципиальное решение о необходимости штурма здания театрального центра.

"Когда мы узнали, кто захватил концертный зал, то поняли — это самые опасные люди, с которыми можно столкнуться в наше время, — рассказывал впоследствии один из руководителей оперативного штаба. — Бараев — отмороженный. Мы его хорошо знаем. Уже давно за ним охотимся. Этот человек очень амбициозный. Чтобы войти в историю, он бы пошел на все… Мы понимали, выбора нет: невозможно выполнить их условия"[110]. "На самом деле вывод спецслужб изначально однозначный: только штурм, — признавался другой. — Все дело было за политиками… И в этой ситуации Путин был с нами полностью согласен: окончательное решение о штурме приняли в ночь захвата. А все остальное — это отвлечение внимания, забивание информационной составляющей. Мы просто отдали этот аспект политикам, которые побежали делать себе имена, а сами занялись конкретным делом"[111].

Главной задачей оперативного штаба, таким образом, становилось несколько вещей: обеспечение как можно более тщательной подготовки штурма и создание у террористов впечатления о том, что на штурм российские спецслужбы, скорее всего, не пойдут. И еще — следовало попытаться до штурма вывести из здания как можно больше заложников, потому что нельзя было сказать с полной уверенностью, чем обернется штурм. А это, в свою очередь, означало необходимость как можно более активного ведения переговоров. И Геннадий Гудков четко заявил: "Штурм не будет инициирован, если террористы не предпримут акции по уничтожению заложников"[112].

Был, впрочем, запущен и пробный шар: прессе дали информацию, что террористы также требуют крупной суммы денег. Если бы после того, как СМИ обнародовали это сообщения, террористы не отреагировали — тогда, возможно, торг был бы уместен. Но террористы Бараева отреагировали очень быстро. Один из них позвонил в информационное агентство NEWSru.com. "Хочу напомнить: нам не нужны деньги. Нам нужна свобода, — сказал он. — А то на некоторых ваших каналах передавали, что якобы мы попросили деньги. Мы не просим — мы отбираем, если нам надо"[113]. Ответ был исчерпывающим.

В два часа ночи Аслаханов позвонил на мобильник Бараева, однако тот разговаривать долго отказался. Бараев повторил требования террористов и заявил, что "нас около тысячи шахидов. И мы не собираемся останавливаться!"[114]. Громкое заявление было явно рассчитано на многократное тиражирование и должно было послужить дальнейшему нагнетанию обстановки, однако Аслаханов благоразумно озвучил его только после того, как все закончилось. Поняв, что переговоры не состоятся, Аслаханов предложил: "Давай выйдем непосредственно на Масхадова! Пусть он отдаст тебе приказ решить дело миром!" Надо думать, что в глубине души Бараев, перед терактом встречавшийся лично с Масхадовым, посмеялся над подобной наивностью отставного генерала милиции. Разочаровывать он его, конечно, не стал, изобразил удивление и спросил: "А кто такой Масхадов? Мы подчиняемся только эмиру Басаеву"[115]. Эта линия поведения была разработана еще на стадии планирования операции; следовало всячески отрицать причастность Масхадова к теракту.

Вторую попытку предприняли в четыре часа; результат был прежний. Террористы совершенно ясно не желали разговаривать с чеченцами. Один из информационных сайтов террористов kavkazcenter.org распространил заявление Бараева по этому поводу. "С нами по телефону связывался генерал Аслаханов, который предложил в качестве переговорщика Руслана Хасбулатова, — заявил террорист, — но моджахеды отвергли это предложение, поскольку на Хасбулатове кровь чеченского народа. Требование по-прежнему одно — прекращение убийства чеченского народа, прекращение боевых действий и вывод российских оккупационных войск. Заминированное здание будет тут же взорвано, и все погибнут, если будет предпринята попытка штурма здания. Здесь более одной тысячи человек. Никто не уйдет отсюда живым и погибнет вместе с нами, если будет попытка штурма. Моджахеды прибыли в Москву не для того, чтобы устраивать игры, прибыли для того, чтобы сразиться и умереть на земле врага. Если Путин и его банда хочет сохранить жизнь своих граждан, то они остановят войну и уберут свои войска из Чечни"[116]. Заявление террористов было рассчитано прежде всего на зарубежную аудиторию, о чем свидетельствует общая его стилистика; для пущего эффекта использовалась прямая ложь о том, что террористы якобы отпустили всех детей и иностранцев, поскольку "к другим странам у нас нет претензий и мы не ведем с ними войну". Для аудитории российской информация подавалась несколько другая.

Контролируемые террористами сайты стали распространять информацию о том, что в связи с массовым захватом заложников в чеченских диаспорах Москвы и Московской области царит неумеренное веселье, что чеченцы поздравляют друг друга с победой и танцуют ритуальный танец зикр. "В информации утверждалось, что якобы даже на улице близ оцепления здания Дворца культуры собираются группы злорадно хихикающих лиц кавказской национальности"[117]. Эта злобная клевета имела целью разжигание межнациональной розни, пострадать от которой должны были мирные соплеменники бандитов.

Конечно, никто из проживавших в Москве чеченцев не радовался этому преступлению; для них оно было не меньшей трагедией, чем для других граждан многонациональной страны. Многие чеченцы действительно приехали к захваченному зданию, но приехали не злорадствовать, а предлагать себя в заложники.

Старейшина московской чеченской диаспоры сказал террористам: "Если вы шахиды и воины ислама, тогда отпустите заложников и примите бой, как настоящие мужчины"[118]. Если бы захватившие здание мюзикла боевики последовали этому совету, они бы снискали уважение не только у своих соплеменников, но и у своих врагов. Однако те, кто захватил театральный центр, не были воинами. Они были террористами и потому имели другие цели.

Конечно, все чеченцы реагировали на произошедшее по-разному. Серебряный призер Олимпиады-88 Аслан Бараев был в ярости: "Это не люди, не чеченцы — твари! Я сорвал все горло, пытаясь прорваться внутрь — чтобы оказаться в руках тех негодяев вместо заложников. Я бы с удовольствием сдох там, лишь бы их гнусные действия не связывали с нашим народом… Но как объяснить, как доказать, что преступники не имеют национальности?"[119]

Это делом доказали многие проживавшие в Москве чеченцы. Семья Умаровых: родители и трое мальчишек, вечером пришли к захваченному ДК. "Мы чеченцы, — сказали они. — На семейном совете мы решили, что должны пойти и предложить себя в качестве заложников. Пусть террористы отпустят пятерых детей, а мы займем их место"[120]. Конечно, в оперативном штабе им отказали; рисковать жизнями мирных людей — вне зависимости от национальности — там не имели никакого права, ни юридического, ни морального.

Но все те чеченцы (а Умаровы были не единственными), кто предлагал себя в заложники, показали, может быть, главное в тот момент — террористы не национальные герои, не борцы за свободу Чечни. Они просто бандиты.

Патриотизм, любовь к Родине — тонкая и во многом интимная вещь, ее трудно воспитать, но очень легко убить. У воспитанных в советское время чеченцев, пришедших к захваченному Дому культуры, чувство Родины было развито гораздо лучше, чем у развращенных современным телевидением зевак, оттесненных милицейским оцеплением во дворы. Привыкшие к зрелищам, те и случившуюся трагедию воспринимали единственно как клевое реалити-шоу, запасшись спиртным, занимали места получше и готовились наблюдать. "К часу ночи кроме прессы и родственников начали стекаться зеваки, — писал впоследствии журналист Ян Смирницкий. — И чем дальше в холод, тем больше пьянки. Группа подростков забралась на железную ракушку, надела белые мешки на голову и развернула лозунг — "Русские мужики! Кто готов отдать себя вместо заложников!". Через некоторое время их скинула милиция"[121].

"Слышь, а клёво быть журналистом! Гля, их поближе пускают, а я, может, тоже хочу. Чё меня не пускают? Это… А снайперы где? Мне на снайперов поглядеть охота… Не, у меня никто там не сидит, я, типа, поболеть, как на футбол, а чё, дома не интересно, а здесь клёво…" — давал журналистам блиц-интервью подвыпивший юнец[122].

Постепенно толпа зевак выходила из-под контроля. Какие-то люди пытались прорвать милицейские кордоны.

Из оперативного штаба пришел приказ оттеснить зевак как можно дальше; в конце концов, они попросту дестабилизировали ситуацию и мешали работать.

* * *

К утру ситуация около захваченного театрального центра в целом нормализировалась. Милицейские кордоны прочно оцепили место происшествия, и ни о каких несанкционированных проникновениях в захваченное здание беспокоиться не приходилось. Были сосредоточены машины скорой помощи, подвезены медикаменты, одежда, продукты питания — на случай если террористы паче чаянья согласятся их принять. "К сожалению, — вспоминал потом Юрий Лужков, — бандиты так и не позволили нам накормить заложников: три грузовика еды, подготовленные для них еще в первую ночь, остались нетронутыми"[123].

И еще на случай, если события начнут развиваться непредсказуемым образом, во всех московских клиниках создавались резервные места для пострадавших. Московский комитет здравоохранения "мобилизовал" все свободные бригады скорой помощи. Непосредственно у здания театрального центра дежурили три машины, еще две — у ПТУ № 190, остальные 11 бригад были сосредоточены вдоль улиц Мельникова и 1-й Дубровской[124].

Для родственников заложников в спортзале располагавшегося поблизости от захваченного театрального центра ПТУ № 190 был открыт Центр психологической помощи, где посменно работали лучшие психологи столицы.

Их помощь была нужна собравшимся там людям более чем что-либо еще. Нервное напряжение у измученных ожиданием и неизвестностью родственников заложников росло с каждым часом и было чревато массовой истерией. Пожалуй, лишь работа психологов позволяла избежать такого развития событий. "Мы сами подходим к тем, кто, на наш взгляд, находится в пограничном состоянии, но не ведем душещипательных разговоров, а просто отвлекаем — предлагаем попить воды, съесть бутерброд, — рассказывала одна из психологов. — Главная наша задача — не дать людям впасть в истерию. Ведь достаточно, чтобы у одного началась истерика, чтобы пошла цепная реакция от человека к человеку"[125].

В Центре дежурили и депутаты Московской городской думы — не столько для того чтобы своим авторитетом и властью чего-то добиваться, сколько просто для того чтобы поддержать попавших в страшную беду людей. "Не все заранее учтешь и сообразишь, — вспоминал потом депутат Мосгордумы Евгений Бунимович. — Психологи — замечательные, самоотверженные, профессиональные, даже те, кто очень, даже слишком молоды. Но почти все — женщины. А среди нескольких сотен собравшихся в спортзале очень много мужчин. И немолодых мужчин. Они не плачут, сидят замкнуто, молча или ходят бесцельно и безостановочно, не идут на контакт. А с мужиками им проще. Которые, может, и не такие психологи, но тоже люди, хоть и депутаты…"[126]И помощь, которую депутаты в тот момент оказывали людям, была не менее, а может, и более важна, чем самые замечательные законы, которые они приняли бы за всю свою жизнь.

Там же, в здании ПТУ, регистрировались заявления о том, кто конкретно находится на спектакле; для работы оперативного штаба было очень важно узнать реальное количество заложников. Там же работали следователи — любая информация, поступавшая от заложников на мобильные родных, могла оказаться очень ценной. И хотя у самих представителей власти не было уверенности в благополучном исходе трагедии, своим поведением они старались внушать родственникам заложников оптимизм. "Ваши близкие, — уверенно говорил измученным людям прокурор Москвы Авдюков, — потерпевшие от террористических действий. А вы — их полномочные представители. Теперь мы просим вас помочь. Сейчас сюда придут следователи, дадут вам бумагу. Напишите, как близких зовут, в чем одеты, какие приметы особые? Мы знаем, вы уже дали данные о родственниках, но теперь нужны более подробные — чтоб не было путаницы, когда их станут отпускать. А преступники все уже выявлены, дело обязательно закончится судом…"[127]Уверенность в том, что "все будет хорошо", была так важна для близких заложников…

Выяснилось, что на представление злосчастным прошлым вечером было продано 711 билетов. К этому числу надо было приплюсовать актеров, технический персонал, кружок ирландского танца "Придан"… Точное число заложников, находящихся в здании, устанавливалось, но пока оставалось неизвестным.

Тем временем оперативный штаб установил контакты с теми людьми, которые успели спрятаться от террористов во всевозможных закоулках ДК. Таких, на удивление, оказалось немало. "Во всем ДК огромное количество подвальных и технических помещений, о которых террористы не знали, — расскажет впоследствии один из сотрудников оперативного штаба. — Там оказались техники, электрики и прочий обслуживающий персонал. Все они потом очень помогали оперативным службам, сообщали о том, что происходит в захваченном здании"[128]. Но, конечно, самой большой удачей для оперативного штаба стало то, что в захваченном зале находился оказавшийся в числе заложников сотрудник центрального аппарата ФСБ. "Именно от него в оперативном штабе впервые узнали те подробности, которые позволили увидеть эту жуткую картину: сколько террористов? их вооружение? их приметы? их расположение? И про тот страшный грушевидный заряд (он как профессионал даже определил его примерную мощность), который был в центре зрительного зала"[129]. И хотя и этой информации нельзя было полностью доверять, значение ее трудно переоценить.

А дальше произошла трагедия. "Один из высокопоставленных сотрудников ФСБ заявил, что мы знаем, сколько их там, потому что среди заложников находится сотрудник ФСБ, который в первые же минуты позвонил оперативному дежурному и сообщил, что концертный зал на Дубровке захвачен террористами, — вспоминал впоследствии замначальника оперативно-боевого отдела Управления "В" Центра спецназначения ФСБ полковник Сергей Шаврин. — Это было показано по телевизору, он подставил этого человека, и этот человек был уничтожен"[130].

Между тем радиотехнические подразделения ФАПСИ, ФСБ, МВД пеленговали и слушали все переговоры в районе трагедии. Все мобильные телефоны в районе, прилегающем к захваченному зданию, прослушивались; по просьбе оперативного штаба компании — операторы сотовой связи отключили кодировку сигнала[131]. Это облегчило работу спецслужбам, хотя, конечно, большой погоды не делало — спецслужбы вполне смогли бы прослушать даже самые защищенные переговоры в полностью забитом эфире.

Теоретически можно было бы вообще отключить всю сотовую связь в районе Дубровки, отрезав террористов от внешнего мира, однако как те поступят в таком случае, предугадать было невозможно. К тому же прослушка давала много ценной информации, и потому неприметные фургончики в окрестностях ДК работали по полной программе. "Свое тихое дело они делали примерно так, — впоследствии сообщала пресса, — как только на расположенный неподалеку ретранслятор сотовой связи поступал сигнал с мобильного телефона, подключенный к нему компьютер включал нацеленный на театр пеленгатор. Тот ловил сигнал и переадресовывал его на сканер, который определял частоту работающей трубки. Она фиксировалась в памяти компьютера, после чего все переговоры с этого телефона писались уже автоматически. Абоненты, вызываемые из здания театра, вычислялись почти аналогично"[132].