Помоги проекту - поделись книгой:
В совокупности с невозможностью двигаться эти песнопения действовали крайне угнетающе. "Нам они спать не давали, нас они изматывали. Изматывали музыкой, светом. "Так не сиди, сиди ровно" и так далее, и тому подобное, — рассказывала сотрудница "Интерфакса" Ольга Черняк. — Перемещаться фактически только до туалета. Музыка их — мусульманская. Кассеты у них были. Сами они, это мужики, спали по часам. Притащили откуда-то матрасы… Они не изматывались, они нас изматывали, подавляли волю"[188].
Пропаганда, что ни говори, была действенной. "У меня было ощущение, что, может быть, от голода у меня едет крыша", — признался впоследствии другой заложник[189]. Подобное впечатление складывалось у многих людей, сидевших в зале. "В те первые сутки доминирующим было ощущение какого-то театра абсурда… Все это оружие — автоматы, пистолеты, мины, гранаты, все эти выстрелы над головой по делу и без дела, все эти гортанные крики "братьев" и "сестер", лозунги непонятно о чем, требования явно нереальные, непонятно от кого исходящие; беспрерывный свет сутками, странные для нас песнопения на русском и нерусском (и уж лучше — пусть на нерусском, потому что, когда понимаешь, о чем поют, ощущение бреда возрастает многократно); все эти ритуальные поклоны автомату Калашникова модернизированному, поклоны-молитвы нарочитые, на сцене…"[190]
Психологическое подавление заложников явно было одним из приоритетных направлений деятельности террористов; делалось это так эффективно, что впоследствии некоторые специалисты-психологи даже предположили, что к заложникам были применены методы зомбирования. "За счет острой стрессовой ситуации, — считают они, — длительной гиподинамии, лишения сна, воздействия музыки и целевого поведения террористов состояние заложников было доведено до состояния, близкого к гипнотическому трансу. По всей видимости, террористы имели об этом весьма четкие представления и грамотно выполняли полученные инструкции"[191]. Рассказы многих заложников, впрочем, свидетельствуют, что эта цель террористов не была достигнута в полной мере; однако то, что она преследовалась, представляется весьма вероятным.
Главным было то, что люди, попавшие в настолько стрессовую ситуацию, легко поддавались внушению; террористы этим, естественно, воспользовались в полной мере. На вопросы заложников они старались отвечать максимально сдержанно и спокойно; кое-кто, однако, заметил, что иногда террористам хотелось вести себя более жестоко, но пока это было запрещено. Абу-Бакар, усевшись на краю сцены, разъяснял подходившим к нему заложникам, что "все будет хорошо". "Я была свидетельницей вообще феноменального разговора, — вспоминает Татьяна Попова, — когда к нему подошла молоденькая девушка и спросила:
— Можете вы меня отпустить покурить?
На что последовал мягкий ответ:
— Ну зачем тебе курить? Ты такая молоденькая… К тому же будущая мама. Нет, тебе курить не надо. Не пущу я тебя. Иди на место, отдыхай…"[192]
Террористки, сидевшие среди зрителей, также разъясняли "линию партии". "Послушать их, так просто бабы несчастные, у которых из-за войны жизнь пошла наперекосяк. Одна из них, примерно лет тридцати, рассказывала, как после артиллерийского обстрела детей собирала по кусочкам, чтобы похоронить. Сестру у нее убило фугасом, когда та случайно вышла на улицу… Настроение менялось часто: то нормально разговаривает, то вдруг со злобой в голосе заявляет: "Пусть нас, скорее всего, здесь ждет смерть, но я понимаю, что это все, что я могу сделать для себя и своего народа". Говорит и смотрит в одну точку, как зомбированная. И подтекст очевиден: мы пришли, чтобы теперь разорвать в клочья вас и ваших детей"[193].
"Я все время старался подойти к женщине, которая сидела на "главном детонаторе", — описывал ситуацию один из заложников. — Беседовал с ней в общей сложности часов пять. О жизни, о погибшем муже, о Коране, о том, как ведется счет прегрешениям и достойным поступкам, — словом, обо всем понемногу. Она мне даже написала на клочке бумаги заветные слова, которые я должен был произнести перед смертью"[194].
В какой-то мере рядовые террористы были искренни; простые люди, оболваненные соответствующей пропагандой и жестко контролируемые командирами, некоторые из них все же сохранили в своей душе проблески человечности и даже какой-то детской наивности. "Жалко, что вы не досмотрите спектакль, — сказала заложнице Ирине Филипповой одна из террористок, — там только все началось, самое интересное в конце". Террористами не рождаются; многие из тех, кто захватил здание московского мюзикла, выросли в криминальном хаосе, обрушившемся на страну после развала Советского Союза, — и, как и многим другим людям, больше всего им хотелось вернуться в то далекое время, когда "только все началось".
Заложница Ольга Ильиченко, рядом с которой села одна из смертниц, также вспоминала, что та рассказывала ей о том, что у нее в прошлом году погиб брат, а полгода назад убили мужа. ""Мне больше нечего терять, у меня никого не осталось, поэтому я пойду на все, хотя понимаю, что это неправильно", — сказала она мне", — рассказывала Ильиченко[195].
На часть заложников все эти откровения действовали пугающе: они все больше и больше утверждались в мысли, что живыми выйти из этого зала им уже не придется. Другие, напротив, от проявления человечности со стороны террористов успокаивались и пытались поверить в то, что все закончится хорошо…
Некоторые заложники впоследствии говорили о том, что Бараев и Абу-Бакар играли роли "доброго" и "злого" для получения наибольшего влияния на захваченных людей; это было действительно так. Более того, такие роли играли все террористы. "Вообще захватчики были разные, — вспоминала заложница Елена Шуманова. — Половина — звери, женщины — жуткие стервы, а другая половина — милые, отзывчивые, сами с нами начинали разговаривать, на жизнь жаловаться"[196]. Такая линия поведения, кнут и пряник в самом буквальном виде, позволяла добиться у заложников наибольшей покорности.
Для профилактики террористы время от времени за различные "провинности" избивали одного или другого заложника. "Вот случай с Данилой — студентом из числа обслуживающего персонала в красных жилетах, — рассказывала Татьяна Попова. — Он шел к оркестровой яме и почему-то замешкался, когда боевик велел ему сесть. Так чеченец тут же сильно пнул парня в живот. В другой раз мужчина вылезал из ямы. Охранник решил, что тот слишком медленно двигается, и ударил его, а потом добавил по шее автоматом"[197]. Этот случай был столь вопиющ, что запомнился многим заложникам. Сотрудница "Интерфакса" Ольга Черняк вспомнила, как били несчастного. "Его били ногами, ужасно. Он, видимо, не вовремя, без разрешения то ли вылез, то ли залез. Его избивали ни за что, — говорила она. — Я считаю, что это истерика, если человек вылезает из оркестровой ямы, из туалета, и его начинают бить. Я считаю, это чистой воды истерика"[198]. Сотрудница "Интерфакса" ошибалась: террористы вовсе не впали в истерику, они руководствовались холодным расчетом, целью которого было сделать находящихся в зале людей максимально управляемыми.
Той же цели, по всей видимости, служило и новое убийство, совершенное террористами. "Вылетевший на сцену Бараев держал в руке удостоверение личности какого-то военного, — вспоминала одна из заложниц. — Чеченки подошли к Бараеву, сгрудились вокруг него, рассматривая документ, и тут же пошли по залу, заглядывая в лица мужчин. Мужчину нашли на балконе. И тут же вывели из зала. Больше его не видели"[199].
Для террористов было важно следующее. Во-первых, путем использования "кнута и пряника" обеспечивался лучший контроль за массой заложников; во-вторых, в планах террористов было написание заложниками открытого письма к президенту страны с просьбой вывести войска из Чечни; а для того чтобы это письмо получилось запоминающимся, нужно было, чтобы заложники сами поверили в то, что боевые действия в Чечне преступны и бессмысленны.
Учитывая, что простые граждане России о реальных целях контртеррористической операции почти никакого представления не имели, убедить заложников в ее бессмысленности было нетрудно.
В середине дня заложникам "предложили" написать открытое письмо Путину. "Один чеченец сказал: "Мы совершенно уверены, что Путин вас всех сдаст. Вас всех взорвут вместе с нами. Назначат обязательно штурм, а штурм закончится тем, что мы не будем ни с кем воевать, а просто нажмем эту кнопку". И мы боялись больше всего штурма", — вспоминал заложник[200].
Конечно, письмо заложники написали — а кто бы не написал под дулами автоматов, в угнетенном состоянии? "Мы, женщины, мужчины, юноши, девушки и дети, очень просим принять разумное решение и прекратить военные действия в Чечне.
Хватит крови. Мы хотим мира, чтобы обратили внимание на проблему Чечни. Кровь будет литься не только здесь, но и в других местах. Наша участь — это прямое доказательство. Сегодня мы попали в такую ситуацию. У нас есть родители и дети. На вашей совести наши жизни. Мы просим вас решить вопрос мирным путем, иначе прольется слишком много крови"[201].
Примерно в четвертом часу дня одна из заложниц, Мария Школьникова, вынесла это послание наружу. Журналисты были заранее предупреждены о написании заложниками открытого письма, и террористы, по всей видимости, ожидали значительного информационного резонанса; для этого террористам и потребовались съемочные группы ОРТ и REN-TV. Оперативный штаб предотвратить обнародования заявления не смог; однако по каким-то причинам обнародование это вышло не столь эффектным, как ожидали террористы.
Возможно, это свидетельствовало о том, что власти понемногу перехватывают у террористов инициативу в информационной сфере…
Тем временем к зданию театрального центра подъехали лидеры СПС Борис Немцов и Ирина Хакамада, встречи с которыми пожелали террористы. Вместе с Кобзоном они должны были пройти в захваченное здание и вступить с террористами в переговоры. "Я сказал террористам: здесь Драганов, Аслаханов, Немцов, Хакамада, Буратаева. С кем хотите говорить? — вспоминал Кобзон. — Они мне говорят: "Немцов, Хакамада и вы". Я Патрушеву говорю: "Троих просит". Вдруг Немцов стал бегать, звонить куда-то"[202].
Присутствовавшие при этом руководители оперативного штаба и депутаты смотрели на Немцова с некоторым изумлением: хотя его страсть к саморекламе и была хорошо известна, но такой реакции никто не мог даже ожидать. Время тем временем шло; к террористам надо было идти. Наконец Кобзон принял решение.
— Нельзя, — сказал он, — промедление смерти подобно. Сейчас они оскорбятся, что мы не идем, шлепнут кого-нибудь, и на нашей совести это будет. Пойдем, Ирина, вдвоем.
Немцов радостно согласился:
— Да, принято решение, вы вдвоем должны идти[203].
Кем было принято решение, так и осталось навсегда страшной тайной; впоследствии Немцов, правда, заявил, что вел "переговоры с террористами в закрытом режиме", десять раз связывался с Масхадовым и несколько раз с президентом Путиным. Подтверждение этому найти сложно; разве что чуть позже Бараев не без досады сказал Кобзону и Хакамаде: "Только что звонил Немцов, вешал какую-то лапшу на уши"[204]. А московский мэр Лужков ядовито заметил: "Он оказался джентльменом, женщину вперед пропустил"[205].
Зайдя в здание, депутаты никого не увидели, но почувствовали, что за ними пристально наблюдают. Это ощущение было неприятным: словно под снайперским прицелом, они шли по фойе. Через каждые несколько десятков шагов Кобзон кричал: "Мы идем, есть кто-нибудь?"; в ответ невидимый наблюдатель указывал направление: "Идите дальше"[206]. Кобзона и Хакамаду опять встретили на втором этаже шестеро террористов, одним из которых на сей раз был Бараев. Был среди "встречающих" и Абу-Бакар; лишь он и Бараев были без масок. Ирина Хакамада потом признавалась, что внутри у нее все дрожало от страха: "Эти люди готовы были пульнуть в любой момент…"[207]Тем не менее женщина-депутат держала себя в руках; она даже попыталась вразумить террористов. "Я хотела детишек оттуда вытащить, — рассказывала она, — и стала уговаривать их, объяснять, что дети-то здесь совершенно ни при чем. И мне показалось, что одного из них мне уже удалось сломать: я увидела, что глаза у него заблестели, он мне стал рассказывать, что у него тоже маленькие дети…"[208]Но Бараев и Абу-Бакар жестко контролировали ход разговора и не давали ему перейти в ненужное русло[209].
Абу-Бакар опять заявил, что захватившие ДК — смертники и требуют исключительно вывода войск из Чечни, однако Ирина Хакамада про себя засомневалась. "Я не могу подтвердить, что это террористы-смертники, — сказала она, выйдя из здания. — Они пытаются это утверждать, но по глазам я не вижу этого"[210].
От предложения поменять заложников на депутатов Госдумы в пропорции десять к одному террористы категорически отказались, снова сказав, что вот за Кадырова они, не задумываясь, отдали бы полсотни человек… "Может быть, позднее мы отпустим иностранцев и граждан Украины — мы не хотим держать в заложниках граждан тех стран, с которыми не воюем", — сказали террористы. Эта была откровенная ложь, но ложь, в которую хотелось поверить.
Кобзон попросил освободить еще кого-нибудь, однако террористы отказались, сказав, что освободили троих самых маленьких и больше никого освобождать не будут.
— Я начинаю нервничать, — заявил Абу-Бакар, и в этих словах ясно чувствовалась угроза.
Переговоры закончились ничем; правда, напоследок Абу-Бакар дал номер личного мобильного телефона, предупредив Кобзона, что связываться с ним следует только тогда, когда "будут конкретные предложения"[211]. Судя по всему, именно это раздражало террористов: с начала захвата здания прошло уже около суток, а представители высшей государственной власти на связь с ними не выходили и никаких внятных предложений не делали. В сравнении с Буденновском разница была заметной и весьма неприятной. "Они больше не хотят говорить ни с кем, кроме прямых представителей Президента РФ или военного руководства страны", — сказала, выйдя из здания, корреспондентам Ирина Хакамада. Депутатам были предъявлены какие-то требования террористов для передачи в Кремль — фактически ультиматум.
Кобзон и Хакамада вернулись в оперативный штаб; когда вышли за линию оцепления, их окружили журналисты и телекамеры. Перед телекамерами откуда ни возьмись возник и Борис Немцов. С деловым видом он что-то отвечал на вопросы, идя рядом с вышедшими из захваченного театрального центра депутатами, и у многих телезрителей возникло впечатление, что к террористам те ходили вместе с Немцовым.
Те же, кто знал, как обстояло дело, говорили, что девиз Немцова — не быть, а казаться. "Немцов в центр так и не зашел, — рассказывал Кобзон. — Но, когда мы с Ириной Муцуовной вышли оттуда, набросился на нас с криками: "Срочно в Кремль!" Деваться было некуда — мы поехали в Кремль на моей машине. Уже в машине Немцов попросил у меня телефон Абу-Бакара, одного из главарей банды. Свой телефон Абу-Бакар на всякий случай дал мне в присутствии Хакамады. Мне было не жалко — я дал Немцову телефон. Он о чем-то долго-долго говорил с боевиками, кричал: "Я решаю все!" Все это происходило в присутствии моего водителя. Уже тогда я понял, что его никто не уполномочивал вести с боевиками никакие переговоры. Когда мы приехали в Кремль, мое убеждение укрепилось. Так что все свои переговоры Немцов вел уже после визита в ДК, в моей машине, а не до него, как он утверждает. И то лишь потому, что я дал ему телефон Абу-Бакара… И это было уже после того, как он струсил, но до того, как он рассказал о "закрытом режиме" в СМИ. Постыдно, и бесчестно, и как-то совсем уж не по-мужски…"[212]После того как Кобзон, Хакамада и примкнувший к ним Немцов отправились в Кремль, на сцену выступили другие лица.
Профессор Леонид Михайлович Рошаль, председатель Международного комитета помощи детям при катастрофах и войнах и руководитель отделения неотложной хирургии и травмы НИИ педиатрии Научного центра здоровья детей, пришел к захваченному театральному центру сам. За плечами профессора было много локальных конфликтов: война в Персидском заливе и гражданская война в Югославии, войны в Грузии, Нагорном Карабахе, Армении, Азербайджане, война в Чечне и агрессия НАТО против Югославии в 1999 году. Рошаль был врачом, и спасать жизни людей было его работой и хорошо осознаваемым долгом.
После захвата здания мюзикла, рассказывал Рошаль, "я почувствовал необходимость связи между миром и теми, кто оказался там. И подумал: кто, какой профессионал там нужен?.. Кто должен быть там? Доктор, конечно. Поэтому я позвонил Юрию Михайловичу Лужкову. И что интересно. Я звоню Иосифу Давыдовичу Кобзону, когда он только вышел от них, а он говорит: "Мы только что с Лужковым о тебе разговаривали"… И получилось — и я, и Иосиф Давыдович сказали об этом Лужкову, считай, одновременно"[213]. Правду говорят, что добрые мысли приходят в умные головы одновременно.
Несколько часов назад террористы просили врачей; однако иностранцев, желавших идти в контролируемое бандитами здание, оказалось немного. Немецкие врачи, находившиеся у оцепления, от такого предложения отказались наотрез. Согласился профессор Анвар Эль-Сайд, доцент кафедры хирургии Академии им. Сеченова. Иорданец по национальности, он уже лет двадцать жил в России и имел двойное гражданство. Двадцать лет — более чем достаточный срок, чтобы почувствовать родной чужую когда-то страну. Анвар Эль-Саид мог не идти в театральный центр; все-таки это была не его война. Он пошел.
Вместе русский и иорданский врачи подошли к входу в ДК. "Если честно, — признавался через несколько дней Анвар Эль-Саид, — мне до сих пор страшно думать о том, как мы туда ходили… Вы знаете — это сильнейший стресс. У меня долго еще после похода в ДК все внутри дрожало"[214].
Террористы на сей раз встретили пришедших куда как негостеприимно. Сначала проверили документы: российский паспорт Рошаля, конечно, привлек внимание. Наконец Рошаля спросили: "Почему вы?" За долгую жизнь профессора такой вопрос ему задавали неоднократно; задавали его и уже после завершения кризиса с заложниками. "Для врача при спасении людей нет различия по их цвету кожи или по цвету политических убеждений, — объяснял впоследствии Леонид Михайлович журналистам. — Поясню примером. В августе девяносто первого я добровольно пошел к Белому дому… Я, в общем-то, особых симпатий и пристрастий ни к той, ни к другой стороне не испытывал. Но там собрались тысячи людей, трагическая, кровавая развязка была весьма вероятна. Я подумал: если все это там начнется, кто будет оказывать помощь? Поэтому я был там. И там же были сотни таких же медиков, как я. По этим же личным мотивам я оказался рядом с залом, где шел "Норд-Ост""[215]. В захваченный театральный центр Рошаля привел долг врача и просто неравнодушного к чужой боли хорошего человека.
Но как было объяснить это чувство террористам? Он рассказал лишь о том, что уже бывал в Чечне и помогал раненым детям.
— А где же инструменты?
Рошаль объяснил, что пока пришел только выяснить, чем можно помочь…
— Идите отсюда, — сказали ему террористы. — Если в следующий раз вы придете без инструментов, мы вас убьем. А по дороге заберите там, на первом этаже валяется одна убитая. Пришла к нам пьяная. Она лазутчица, шпионка, поэтому мы ее убили[216].
Рошаль и Эль-Саид вынесли из здания тело убитой Ольги Романовой, взяли в какой-то скорой хирургический чемоданчик и минут через десять снова вошли внутрь.
А руководство оперативного штаба теперь располагало новой и очень неприятной информацией: по какой-то причине поведение террористов стало более агрессивным. Что это, случайность или?..
О самом неприятном варианте — что из-за границы, куда, согласно перехватам, постоянно звонил Бараев, от истинных организаторов и руководителей преступления поступил сигнал форсировать ситуацию, обострять ее, — об этом варианте не хотелось даже думать.
Однако прорабатывать надо было любую версию: что, если вот сейчас террористы взорвут здание?
Агрессивность террористов между тем была объяснима. Высшие российские власти молчали. Никто не торговался, не кричал в трубку: "Мовсар Бараев, вы меня слышите?.." Напротив, явно ощущалось, что Кремль постепенно начинает противодействовать террористам на информационном поле, придерживая одну информацию и озвучивая другую. Уже были обнародованы доказательства причастности к теракту Масхадова, российские дипломаты пробивали в Совете Безопасности ООН резолюцию, осуждающую захват заложников на Дубровке, под давлением России была отменена презентация в Гааге
Возможно, террористы знали что-то еще; в любом случае они начали нервничать и готовиться к скорому подрыву здания. "Боевики сказали: "Мы ждем звонка от Басаева и готовы себя взорвать", — рассказывала Светлана Кононова. — Они выстроились и взялись за взрыватели. Многие девушки падали в обморок. Это был резкий переход от нормального отношения к нам к агрессии"[218].
"Террористы вдруг стали куда-то собираться, — вспоминала те страшные минуты Татьяна Попова. — Про нас как будто забыли… Собрав имущество, боевики начали пожимать друг другу руки, обниматься. Флаг на сцене был снят и аккуратно сложен. Мы, сидя в центре зала, не понимали, что происходит… Уже оказавшись в больнице, я узнала, что попутно к крайним креслам рядов приматывалась взрывчатка. И женщины, находившиеся там и рассказавшие потом мне об этом, сидели ни живы, ни мертвы от ужаса, понимая, что, обнимаясь, террористы прощаются друг с другом и, забирая с собой самое ценное перед отправкой в мир иной, собираются все взорвать…"[219]
Потом террористки-смертницы рассредоточились по залу. "За считаные секунды террористки окружили весь зал, потянули руки к поясам. Меня поразили четкость и скорость, с какой они это все сделали, — вспоминала Ирина Чернена. — Словно они не раз уже в этом зале тренировались: каждая отсчитала ровно шесть кресел, и получилось, что они везде и, если им дадут команду, не выживет никто"[220].
Что за команду ждали террористы? Почему на исходе первых лишь суток после захвата здания они вдруг собрались взорвать его вместе со всеми заложниками? Четкого ответа на эти вопросы пока нет.
Как бы там ни было, руководители террористов за рубежом сообщили о том, что взрыв пока нецелесообразен. "Сборы были прерваны. Некоторое время ничего не происходило. Затем появился Бараев, что-то быстро говоря на чеченском языке. На сцене вдруг опять появился флаг, его вновь прикрепили скотчем к занавесу, и в голове у меня пронеслось: "дубль два"", — рассказывала Татьяна Попова[221]. Однако угроза подрыва здания лишь немного отодвинулась; в течение всего вечера террористы были готовы совершить подрыв, о чем прямо и заявляли заложникам.
Именно в этот критический момент в здание вошли профессора Леонид Рошаль и Анвар Эль-Саид. При входе их обыскали; один из террористов профессионально быстро проверил, нет ли на одежде врачей скрытых микрофонов. Микрофонов не было. Тогда внимание террориста переключилось на висевший на шее у Рошаля стетоскоп.
— Что это? — спросил бандит.
Объяснение Рошаля его не удовлетворило.
— Если еще раз придешь с этим, я тебя убью, — предупредил он врача.
Появление врачей в зале было довольно эффектным. "Мы пошли на балкон к заложникам, — вспоминал Леонид Михайлович. — Конечно, все удивились, кто это пришел в халате? Я улыбнулся и сказал всем "здравствуйте", как будто я пришел на прогулку. Потом говорю: "Так, кому нужна моя помощь?" Бодреньким голоском"[222]. Профессор знал, как нужна заложникам уверенность — уверенность знающего свое дело профессионала, врача, — и, несмотря на переживаемое чудовищное напряжение, продемонстрировал эту уверенность. И это подействовало. "Появление доктора Рошаля вселило некоторую надежду, — вспоминала одна из заложниц. — Ведь недаром люди в белых халатах всегда ассоциируются с помощью. Стало понятно, что хоть на какую-то уступку террористы пошли"[223].
"Тяжелых больных не было, — вспоминал доктор Анвар Эль-Саид. — Но у всех заложников психозы, неврозы. Это нормальная человеческая реакция. Вы представьте, они уже столько времени находятся в ужаснейшей ситуации, на волосок от смерти. Там по-прежнему остаются дети. И им, и взрослым — там всем нужны лекарства, питание и медицинская помощь"[224]. Оказать полноценную медицинскую помощь заложникам врачи, конечно, не могли, но вот просто помочь…
Но, для того чтобы Бараев дал разрешение на эту помощь, надо было прооперировать одного из террористов, получившего легкое ранение во время захвата здания. В женской уборной на втором этаже, где были свет, горячая и холодная вода, врачи организовали импровизированную операционную. "Я прежде всего врач, — сказал впоследствии Рошаль, — и сперва обязан вылечить пациента, а потом пусть его судят"[225]. Однако, несмотря на врачебный долг, судя по всему, профессору пришлось сделать некоторое моральное усилие: врачевать бандита и преступника было неприятно. "Мне-то надо было пройти и через это, — объяснял он, — иначе я не получил бы самого главного — разрешения помочь заложникам"[226].
Сидевшие в зале заложники в это время испытывали ужас; террористы, казалось, вот-вот взорвут здание. Находившиеся на балконе подружки Света Кононова и Лена Зиновьева решили попытаться бежать. Заложников с балкона выводили в нормальные туалеты, и Лена Зиновьева, побывав там несколько часов назад, проверила, открываются ли окна. Окна открывались. "В тот момент, когда бандиты держали руки на спусковых кнопках, а в зале женщины и девушки падали в обморок, я стала настойчиво проситься в туалет, и нам разрешили идти, — рассказывала Елена Зиновьева. — Нас проводили до двери и проследили за тем, куда мы идем. Около туалета постоянно сидел боевик. Когда мы зашли туда, мы увидели, что в туалете кроме нас женщина с ребенком. Мы попросили ее прикрыть дверь, чтобы не было видно, что мы делаем. Сразу после этого я открыла окно… Подходя к окну, заметила под ним козырек второго этажа, так что с третьего этажа выпрыгнуть было достаточно просто. Я прыгнула первой, потому что была в ботинках. Света прыгала за мной, она прыгала босиком, потому что на ней были каблуки. Когда я спрыгнула, я осмотрелась, и мне стало понятно, что надо как можно скорее прятаться за угол. Благо это позволял сделать козырек, который шел по периметру стены и заканчивался за углом. Из окна в любой момент могли раздаться выстрелы. Я забежала за угол и знаками стала показывать Свете, что ей надо бежать ко мне"[227]. Но Света, прыгая, раздробила пятки и двигаться не могла. Террористы могли обнаружить побег в любую минуту. В этот критический момент в Лене проснулась огромная сила. "Я рванула к ней, схватила ее в охапку и затащила за угол, — вспоминала девушка. — После этого я прыгнула на землю. Света смогла только свеситься с козырька. Я с силой рванула ее вниз, и так мы оказались на земле. Оттуда мы увидели, что какие-то люди машут нам руками и кричат:
"Быстрее сюда, быстрее к нам!" Мы страшно испугались, потому что решили, что это боевики. Но это оказались бойцы группы "Альфа""[228].
Четверо спецназовцев осуществляли рекогносцировку подходов к захваченному театральному центру; увидев спасающихся заложниц, они не колебались. Трое схватили девушек и как можно быстрее побежали к оцеплению. Однако боевики уже заметили побег и открыли огонь — сначала из автоматов, а потом из гранатомета. "Вслед раздавались автоматные выстрелы, — вспоминал Елена Зиновьева, — было такое ощущение, что пули отскакивают от пяток"[229].
Отступавших спецназовцев и заложниц прикрыл майор Константин Журавлев. В ответ стрелять было немыслимо — террористы не зря обещали убивать десять заложников за одного своего. "Поэтому Журавлев начал под окнами "танцевать", чтобы привлечь к себе внимание — есть у нас такой приемчик, — описывал происходившие события один из офицеров "Альфы". — Чеченец стал стрелять по нему, а девушки смогли выбраться в безопасное место. Здесь Константина и зацепило. Сейчас состояние его здоровья вне опасности"[230].
Террористы были разъярены; оперировавший в соседнем туалете боевика доктор Рошаль пережил не самые приятные минуты в своей жизни. "Я оказывал помощь раненому, — рассказывал он, — а в этот момент в соседнем туалете две девчонки сиганули из окна и бросились бежать к нашим. Им в спину стали стрелять из гранатометов, но промахнулись. Тогда боевики переключились на меня, заявив, будто я специально подстроил побег"[231]. Что мог возразить Рошаль? Его непричастность к побегу была очевидной — но разве это трогало боевиков?
Заволновались и террористы в зале. "Сначала на бельэтаже послышались громкие голоса, — вспоминал один из заложников, — потом раздались несколько выстрелов. Черные засуетились, загыкали что-то по-своему. Заложники тоже заволновались… Потом в проходе показалась группа черных. По интонациям и жестам я понял, что они в чем-то упрекают одного из своих, а тот оправдывается. Одна из баб-смертниц так даже в ярости плюнула в того, который оправдывался"[232].
"Вне зала раздались выстрелы, тут же все боевики высыпали на сцену, и зашедшийся сначала в чеченской скороговорке Бараев, перейдя на русский зык, заорал, что снайпер подстрелил одного боевика", — рассказывала Татьяна Попова[233]. Зал замер в ужасе — ведь террористы обещали убивать по десять заложников за одного своего. Бараев явно был вне себя; маска доброжелательности и корректности вдруг в одно мгновение исчезла с его лица.
Однако ранен боевик оказался вовсе не снайпером; когда террористы стреляли по бежавшим заложницам, одна из пуль, срикошетив, попала ему в ногу. Доктор Рошаль прооперировал раненого; это несколько успокоило террористов — по крайней мере, в причастности к побегу профессора они уже не обвиняли и даже позволили помочь заложникам. В медицинской помощи нуждались почти все заложники, но двое были в особенно критическом состоянии: у одного обострилась язва желудка, у другого — перитонит. Из детей трое нуждались в госпитализации: два мальчика и девочка. У девочки была эпилепсия, и приступ мог случиться в любую минуту; у одного мальчика тяжелый бронхит, а у другого — пневмония. "Я нашел среди заложников коллегу-врача, — рассказывал впоследствии Рошаль, — это очень толковый мальчик из поликлиники. Я передал ему медикаменты и рекомендации по лечению больных…"[234]Много сделать, конечно, было нельзя.
Потом обоих докторов усадили в зале. "Мы с иорданцем сели вместе со всеми и сидели четыре часа, — рассказывал Рошаль. — Мы не знали, что с нами будет. Просто сидели вместе со всеми"[235]. Почему-то больше всего в эти часы Леонид Михайлович волновался о том, успеет ли он со своим списком необходимых заложникам медикаментов до закрытия аптек.
В Кремле глава президентской администрации Александр Волошин внимательно слушал побывавших в здании депутатов. "Он поблагодарил меня за информацию, — рассказывала Ирина Хакамада, — потому что в ней действительно нуждаются. Я почувствовала, что в Кремле на самом деле заинтересованы в том, чтобы информация к ним шла из самых различных каналов, они хотели иметь объективную картину"[236]. В Кремле вели мучительный поиск оптимального решения — и всем так хотелось надеяться, что можно обойтись без штурма.
Тем временем в оперативном штабе отметили активизацию деятельности террористов в информационной сфере. Совершенно явно те обостряли ситуацию, нагнетали панику в обществе.
На радиостанцию "Эхо Москвы" позвонил один из террористов. В прямом эфире он подтвердил, что "если у Кадырова хватит мужества зайти в этот зал, то человек пятьдесят можно освободить. Хотя он не стоит и человеческого пальца". Требования террористов — немедленное прекращение военных действий в Чечне, начало переговоров и вывод российских войск. Неделя — вполне достаточный для этого срок. Переговоры должны вестись только с президентом Асланом Масхадовым, сказал террорист, а что же касается заложников, то "не надо все сводить к заложникам в зале. Заложники еще находятся на территории Чечни, но о них никто не думает… Пусть Путин сам думает, как ему выводить войска из Чечни. Сколько успеет вывести, сколько не успеет — там видно будет"[237].
Через некоторое время на радиостанцию позвонила одна из заложниц. Сообщив, что террористы ожидают от правительства России официального заявления о готовности вести переговоры и начале вывода хотя бы какого-нибудь войскового подразделения из Чечни, она добавила, что "речь идет о минутах ожидания"[238]. По своему обыкновению, "Эхо Москвы" передало эти слова в прямом эфире, что лишь способствовало нагнетанию ситуации.
Это сообщение тут же было подхвачено всеми информационными агентствами; многократно повторяясь, для слушавших радио и смотревших телевизоры людей оно становилось почти невыносимой: "Речь идет о минутах…"
В ответ Министерство печати напомнило СМИ о необходимости соблюдения законов: "Недопустимым является предоставление некоторыми средствами массовой информации, включая радиостанцию "Эхо Москвы", эфира членам террористических групп"[239]. Однако действенность этого предупреждения оставалась сомнительной: СМИ продолжали нагнетать панику у населения, и массовость происходящего не позволяла властям принять жесткие меры.
Надо сказать, что в студии "Эха Москвы" висело объявление: "В зале нас слышат заложники и террористы", и потому в прямой эфир неотфильтрованную информацию террористов сотрудники радиостанции пускали не по незнанию, а исключительно по причине специфического восприятия профессионального долга. Вечером того же дня главный редактор радиостанции Андрей Венедиктов заявил, что долг журналиста — "информировать наших слушателей обо всех событиях, о всех точках зрения и предоставлять все точки зрения". Кроме того, заметил Венедиктов, "к нам нет претензий от заложников"[240]. Последний довод был, мягко говоря, иезуитским: лишенные возможности связываться с внешним миром и получать информацию, заложники действительно претензий к "Эху" не предъявляли. Впрочем, у некоторых людей, слушавших Венедиктова, возникло подозрение, что в случае, если заложники даже и выдвинули бы претензии, главный редактор радиостанции потребовал бы их юридического оформления и рассмотрения в судебном порядке.
Как бы то ни было, террористы явно ожидали согласия российских властей начать переговоры; для публичного ответа было выбрано то же "Эхо Москвы", которое террористы, совершенно очевидно, внимательно слушали. В полдевятого вечера председатель Совета Федерации Сергей Миронов — третье лицо в государстве — обратился в прямом эфире с обращением к заложникам и террористам.
"Профессионалы ведут и будут вести переговоры, чтобы обеспечить вашу жизнь и безопасность, — сказал заложникам Миронов. — Вся страна сейчас с вами, переживает и верит в счастливый исход этой страшной ситуации". Террористам были сделаны конкретные предложения: "Выдвигайте ваши реальные условия, освободите наших людей, и вам будет обеспечена безопасность и безопасность покидания пределов России. Свою цель в плане привлечения внимания вы практически уже достигли: об этом говорит весь мир"[241].
Конечно, власти едва ли надеялись на то, что террористы ответят согласием, однако попытаться лишний раз было можно.
Отрицательный ответ пришел очень скоро: сайты террористов сообщили, что "чеченские моджахеды" готовы к штурму здания, а "две женщины из числа чеченских вдов подготовлены к самоподрыву и ситуация может перейти к массовому кровопролитию в любой момент"[242].
Собравшиеся у оцепления близкие заложников уже с трудом могли выдерживать нагнетающуюся панику. Около девяти вечера какой-то парень с газовым баллончиком пытался напасть на водителя стоявшего у оцепления бэтээра. Парня задержала милиция; как раз в это время четверо молодых людей попытались прорваться через оцепление к театральному центру, чтобы предложить себя в качестве заложников. Они сумели преодолеть три кольца оцепления; только на площадке перед фасадом ДК их перехватили сотрудники ФСБ, отвели в оперативный штаб, допросили и, конечно, отпустили[243].
Сигналы, однако, были тревожными: близкие заложников в центре психологической реабилитации и у оцепления понемногу впадали в панику и начинали совершать неадекватные действия. Для жизни заложников это могло представлять опасность, не меньшую, чем террористы и их бомбы.
Под осенним дождем в окрестностях ДК стояла и масса зевак; возможно, что это были те же, что и прошлой ночью. Они пили, с интересом обсуждали происходящее и гоготали. "В этой толпе, ощетинившейся фото и видео, как-то даже наоборот — оживленно. То и дело слышатся взрывы здорового молодого смеха, — вспоминал увидевший все это журналист. — И это несоответствие между осенней унылостью и энергичной атмосферой ввергает в состояние полного сюра: ты чувствуешь себя куклой, которую умелый режиссер заставляет дергаться на сцене базарного балагана"[244].
Толпа зевак понемногу становилась неуправляемой; отдельные люди кидались на оцепление, а какой-то пьяный идиот начал взрывать газовые баллончики[245]. Звуки этих взрывов в накаленной обстановке вокруг захваченного здания могли привести к катастрофе: террористы могли посчитать, что начался штурм, и взорвать здание; родственники заложников могли подумать, что началось, и в панике броситься к театральному центру, смяв по пути оцепление, наконец, в самом оперативном штабе могли решить, что террористы приводят свои угрозы в исполнение, и начать неподготовленный штурм. Любая из этих возможностей была чревата трагедией.
Зону безопасности вокруг места происшествия расширили еще раз; становилось ясно, что ситуацию необходимо разрядить. Вдобавок было совершенно ясно, что террористы форсируют ситуацию, и было не исключено, что в случае, если власти не пойдут на некоторые уступки, бандиты приведут угрозу в исполнение и взорвут здание. А может (скорее всего), и не взорвут, а просто начнут расстреливать заложников — хрен редьки не слаще.
Конечно, спецназовцы "Альфы" и "Вымпела" были готовы к штурму. "Скажут — возьмем", — в тот вечер уверенно ответил один из них журналисту, а другой подтвердил: "Мы в полной готовности. Как только объявят тревогу — через несколько секунд будем готовы не то что к штурму, а к самой настоящей войне"[246]. Но все же штурм был слишком большим риском, по-настоящему крайним средством — и в оперативном штабе решили немного подыграть террористам.
Журналист
Едва ли в оперативном штабе так уж радовались тому, что Франкетти возьмет свое интервью; позиция зарубежной прессы по отношению к чеченским террористам традиционно была слишком снисходительной, и давать бандитам лишний козырь в руки для пропаганды не хотелось. С другой стороны, эта пропаганда и без того была организована куда как хорошо — козырем меньше, козырем больше… Можно было и уступить.
В полдесятого находившиеся у оцепления журналисты увидели, как к зданию театрального центра с поднятыми руками подошли двое. Минут пятнадцать они стояли, дозваниваясь террористам по мобильным; наконец, один из них вернулся обратно, а другой вошел в здание[248].
Вошедшим был Марк Франкетти. Бараев согласился дать интервью. "Я лично видел семерых-восьмерых боевиков, причем четверо из них были женщины-смертницы, обвязанные поясами со взрывчаткой, — описывал увиденное журналист. — Пока я разговаривал с Бараевым, они, одетые в чадру, молча стояли в стороне и все время держали руку на каких-то кнопках. Рядом с Бараевым постоянно находился его помощник, имени его я не знаю. Ему на вид лет тридцать"[249].
В помещении бара на втором этаже Франкетти отснял минут двадцать интервью. Бараев повторил свои требования; по-видимому, от того, что интервью у него брал иностранец, террорист сделал небольшую ошибку — он признался, что действует по приказу Масхадова и Басаева. Представители террористов в Европе усиленно отрицали причастность Масхадова к теракту — это было необходимо для того, чтобы заставить российские власти вступить в переговоры и облегчить последующую их капитуляцию. Именно поэтому британский журналист очень удивился заявлению Бараева. "Я переспросил его еще раз, — вспоминал Франкетти, — и он сказал, что это совместная акция и что у них была договоренность с руководством Чеченской Республики"[250].
Потом англичанину даже хотели показать зал, но передумали и лишь еще раз продемонстрировали смертниц.
Когда вышедшего Франкетти допросили, в оперативном штабе остались довольны. Во-первых, террористы в настоящий момент явно не собирались устраивать бойню; эту опасность удалось снять. Во-вторых, со всей очевидностью выяснилось, что, хотя террористы очень умело режиссируют действия СМИ из захваченного ДК, при непосредственной встрече с журналистами они допускают очевидные ошибки, очень полезные для контрпропаганды. Становилось ясно, что, хотя теракт спланирован очень профессионально, исполнители — непрофессионалы. Это обнадеживало.
Раз так — контакты с террористами необходимо было расширить.
Поделиться книгой: