Помоги проекту - поделись книгой:
В августе 1971 года Амос вернулся в Юджин с женой, детьми и кучей идей. Они въехали в арендованный у уехавшего в отпуск коллеги-психолога дом на холме. «Термостат был установлен на 30 градусов, – вспоминает Барбара. – Там были панорамные окна без занавесок. В стирке лежали горы белья – и ничего из одежды». Хозяева дома, как вскоре выяснилось, были нудистами. (Добро пожаловать в Юджин!)
Спустя несколько недель за другом последовал Дэнни – со своей женой, детьми и кучей идей. Он въехал в дом, еще более ужасный (с точки зрения Дэнни) – с газоном. Трудно было представить Дэнни, работающим во дворе. «Мои воспоминания о Юджине залиты ярким солнечным светом», – говорил он позже, хотя приехал из страны, где солнце сияло постоянно. Так или иначе, большую часть времени он проводил в помещении, разговаривая с Амосом. Они устроили себе офис в бывшей унитарной церкви и продолжили разговор, начатый в Иерусалиме. «Я чувствовал, что моя жизнь изменилась, – рассказывал Дэнни. – Мы понимали друг друга быстрее, чем сами себя. Процесс творческой работы заключается в том, что сначала вы что-то говорите, а позднее, иногда годы спустя, понимаете, что вы сказали. В нашем случае этот процесс был сокращен. Я говорил – и Амос понимал. Даже когда один из нас говорил что-то наобум, второй искал в этом смысл. Мы понимали друг друга с полуслова. И в то же время мы продолжали друг друга удивлять. У меня от этого по-прежнему мурашки по коже».
Впервые в их распоряжении имелось что-то вроде персонала. Кто-то другой распечатывал документы, собирал людей для экспериментов и добывал деньги на исследования. Им оставалось лишь говорить друг с другом.
Они получили некие представления о механизмах в человеческом сознании, которые приводят к ошибкам. Начала вырисовываться закономерность. Каждое утро Дэнни приходил на работу и анализировал ответы, предоставленные орегонскими студентами днем ранее. (Дэнни не верил в долгие размышления и выговаривал студентам, которые не смогли проанализировать данные в течение суток: «Это не способствует вашей научной карьере».) В полдень появлялся Амос, и друзья шли в ресторан есть рыбу с жареной картошкой, а затем возвращались и говорили до конца дня. «У них был такой стиль работы, – вспоминает Пол Словик, – они просто бесконечно друг с другом разговаривали».
Ученые Орегонского института, как ранее и преподаватели Еврейского университета, думали, что Амос и Дэнни обсуждают какие-то очень смешные темы, так как добрую половину времени они смеялись, переходя с иврита на английский и перебивая друг друга. Они были в Юджине, штат Орегон, в окружении бегунов, нудистов и хиппи, среди сосновых лесов. Но с таким же успехом они могли находиться в Монголии.
«Плевать им было, где они находятся, – говорит Словик. – Значение имели только идеи».
Окружающие отмечали и определенную закрытость их общения. До прибытия в Юджин Амос делал некоторые намеки Полу Словику о возможном сотрудничестве, но когда приехал Дэнни, Словику стало ясно, что он тут лишний. «Им никто не был нужен».
Работа для Амоса всегда была игрой; если она не приносила удовольствия, он просто не видел в ней смысла. Теперь работа стала игрой и для Дэнни. Раньше Дэнни напоминал ребенка, парализованного нерешительностью до такой степени, что, стоя перед чуланом, полным лучших в мире игрушек, он замучил себя до смерти, не зная, взять ли оттуда водяной пистолет или электрический самокат. Амос столкнулся с этой проблемой и сказал: «К черту, будем играть сразу со всеми этими штуками». Позднее наступит такой период, когда Дэнни погрузится в глубокую хандру, почти депрессию, будет ходить повсюду и ныть: «У меня нет идей». Амос даже это сочтет забавным. Их общий друг Авишай Маргалит вспоминает: «Услышав, что Дэнни жалуется – «я кончился, у меня нет идей», – Амос засмеялся: «У Дэнни больше идей за одну минуту, чем у ста человек за сто лет».
Когда они садились писать, почти сливались в единое целое, в одно создание; людям, которым довелось увидеть их в таком состоянии, это показалось очень странным. «Они сидели рядом перед пишущей машинкой, – вспоминает психолог из Мичигана Ричард Нисбетт. – Это трудно представить. Все равно что кто-то чистит тебе зубы». Дэнни говорил об этом так: «Мы делили ум».
Их первая работа, которую они задумали как шутку для научного мира, показала: люди, сталкиваясь с проблемой, которая имеет статистически правильный ответ, не думают как статистики. Даже статистики не думают как статистики. «Вера в закон малых чисел», очевидно, поставила следующий вопрос: если люди не используют статистические рассуждения, даже сталкиваясь с проблемой, которая может быть решена с помощью статистики, какие суждения они используют? Если во многих жизненных ситуациях, требующих оценки шансов, они не думают, как счетчик карт за столом в блэкджек, то как они думают?
Их следующая статья частично ответила на вопрос. Она называлась… Ну, у Амоса имелось собственное представление о заголовках. Он отказывался начинать работу над статьей до тех пор, пока не решал, как она будет называться. И все же заголовки их с Дэнни статей были малопонятны. Им следовало играть, по крайней мере вначале, по правилам научной среды, а в этой среде то, что было легко понимаемо, считалось нереспектабельным. Свою первую попытку описать, как люди формируют суждения, они назвали «Субъективная вероятность: суждение репрезентативности»[25].
Но
Соавторы предложили ответ: заменить законы случайности «правилами большого пальца»[26]. Эти правила Дэнни и Амос назвали «эвристиками». И первое эвристическое правило, которое они исследовали, друзья назвали «репрезентативностью».
Когда люди приходят к суждениям, утверждали они, они сравнивают все, что требует оценки, с некими моделями в своем сознании. Как сильно эти облака напоминают мою ментальную модель приближающегося шторма? Насколько эта язва напоминает мою ментальную модель рака? Соответствует ли Джереми Лин моей ментальной картине будущего игрока НБА? Совпадает ли этот воинственный немецкий политический лидер с моим представлением о человеке, способном устроить геноцид?
Мир – не только театр. Это еще и казино, а наша жизнь – нечто вроде азартной игры. И когда люди просчитывают шансы в любой жизненной ситуации, они часто выносят суждения о сходстве или (странное новое слово!) репрезентативности. У вас есть набор понятий генеральной совокупности: штормовые тучи, язва желудка, диктатор, игрок НБА… И вы сравниваете конкретные случаи с этими понятиями.
Амос и Дэнни оставили без внимания вопрос о том, как именно люди формируют ментальные модели и как они выносят суждения о сходстве. Они сказали: давайте сосредоточимся на случаях, когда ментальные модели достаточно очевидны. Чем больше баскетболист напоминает ваш мысленный образ игрока НБА, тем вероятнее вы будете думать, что он и есть игрок НБА.
Соавторы подозревали, что люди, вынося суждения, не просто случайно ошибались, а систематически что-то делали неверно. Странные вопросы, которые Амос и Дэнни задавали израильским и американским студентам, были разработаны так, чтобы выделить модель человеческой ошибки. Проблема непростая. Правило большого пальца, которое они назвали репрезентативностью, не всегда ошибочно. Если подход сознания к неопределенности порой и вводил людей в заблуждение, то потому, что часто он был очень полезен. В большинстве случаев человек, который мог бы стать хорошим игроком НБА, довольно хорошо совпадал с ментальной моделью «хороший игрок НБА». И все же иногда не совпадал, что приводило людей к систематическим ошибкам и давало возможность рассмотреть природу этих правил.
Например, в семьях с шестью детьми порядок рождения М Д М М М М был примерно столь же вероятным, как Д М Д М М Д, но израильским детям, как и почти всем людям на планете, казалось, что Д М Д М М Д – более вероятная последовательность. Почему? «Последовательность с пятью мальчиками и одной девочкой не отражает соотношения мальчиков и девочек в совокупности», – объясняли они. Она менее репрезентативна.
Более того, если вы просили тех же израильских детей выбрать более вероятный порядок рождения в семье с шестью детьми: М М М Д Д Д или Д М М Д М Д, они в подавляющем большинстве случаев выбирали последний вариант. Но оба порядка рождения равновероятны. Так почему же люди почти повсеместно верят, что первый вариант намного более вероятен, чем второй?
Потому что, ответили Дэнни и Амос, люди воспринимают порядок рождения как случайный процесс и вторая последовательность выглядит более «случайной», чем первая.
Естественный следующий вопрос: в каких случаях наше правило большого пальца к оценке вероятности приводит к серьезным просчетам? Один из ответов таков: когда людей просят оценить что-либо со случайной компонентой. Недостаточно, чтобы оцениваемое неопределенное событие напоминало генеральную совокупность, писали Дэнни и Амос. «Событие также должно отражать свойства неопределенного процесса, по которому он был создан». То есть, если процесс носит случайный характер, его результаты должны казаться случайными.
Они не объясняли, как изначально образовалась ментальная модель народной «случайности». Они говорили: давайте рассматривать суждения, которые включают случайность, потому что мы, психологи, почти единодушно сходимся на ее ментальной модели в человеческом сознании.
Лондонцы во время Второй мировой войны считали, что немецкие бомбы кем-то направлялись, потому что некоторые части города бомбили неоднократно, в то время как другие вообще не пострадали. (Позже статистики доказали, что распределение было именно таким, какого стоит ожидать от случайных бомбежек.) Люди находят удивительным совпадение, когда два ученика в одном классе родились в один день, хотя вероятность того, что в группе из двадцати трех человек два ее члена рождены в тот же день, не так уж мала. Наш стереотип «случайности» отличается от истинной случайности. Стереотипу случайности не хватает знания закономерностей, которые происходят в истинно случайных последовательностях.
Если вы произвольно раздадите двадцать шариков пяти мальчикам, они скорее получат по четыре шарика (колонка II), чем комбинацию в колонке I. Но американские студенты настаивали, что неравное распределение в колонке I более вероятно, чем равное в колонке II. Потому что колонка II выглядит чересчур правильной для результата случайного процесса.
В статье Дэнни и Амос ставят вопрос: если наши умы могут быть введены в заблуждение ложным стереотипом о случайности, которая вполне поддается измерениям, как сильно они могут быть введены в заблуждение другими, более неопределенными стереотипами?
Участники эксперимента чаще всего выбирали вероятности: в первом случае – 8:1 и во втором – 2,5:1. Правильные вероятности были 16:1 – в первом случае и 29:1 – во втором. Выборка из шести человек давала намного больше информации, чем из одного. В то же время люди неправильно полагали, что один человек ростом 179 сантиметров окажется мужчиной с большей вероятностью, чем шесть человек более низкого роста.
Люди не просто просчитались в расчетах реальных шансов ситуации, они относились к менее вероятным предложениям так, словно они были более вероятными. И причина этого в том, по предположению Амоса и Дэнни, что они видели метр восемьдесят и думали: вот типичный мужчина! Стереотип закрыл от них вероятность того, что это могла быть высокая женщина.
Люди снова ошиблись, типично утверждая «примерно одинаково». Правильный ответ: «небольшая больница». Меньше размер выборки и, следовательно, выше вероятность несоответствия более широкой совокупности. «Мы, конечно, не предполагали, что человек способен оценить влияние размеров выборки на исследуемые варианты, – писали Дэнни и Амос. – Людей можно научить корректным правилам, пусть и с некоторыми трудностями. Проблема в том, что люди не соблюдают правила, когда предоставлены сами себе».
Озадаченные американские студенты могли возразить: зачем все эти странные вопросы? Какое отношение они имеют к моей жизни? Амосу и Дэнни было что ответить. «В повседневной жизни, – писали они, – люди задают себе и другим вопросы вроде: каковы шансы, что из этого 12-летнего мальчика вырастет ученый? Какова вероятность того, что этот кандидат будет избран? Какова вероятность того, что эта компания обанкротится?»
Они признавали, что ограничили свои вопросы ситуациями, в которых вероятность может быть объективно рассчитана. Но у них было довольно отчетливое представление, что люди сделали бы те же ошибки, когда шансы было трудно определить или невозможно узнать. Когда, скажем, люди задумывались, кем станет маленький мальчик, они находились в рамках стереотипов. Если мальчик соответствовал их ментальному образу ученого, люди предполагали, что он станет ученым, пренебрегая предварительными шансами любого ребенка стать ученым.
Конечно, нельзя доказать, что люди недооцениют вероятность ситуации, когда шансы чрезвычайно сложно или даже невозможно узнать. Как доказать, что люди пришли к неправильному ответу, если правильного ответа не существует? Но если суждения людей искажаются репрезентативностью даже в ситуациях, когда шансы познаваемы, какими будут их суждения, если вероятности – полная загадка?
У Дэнни и Амоса была большая общая идея, что человеческое сознание имеет свои механизмы для вынесения суждений и принятия решений. Механизмы эти, как правило, полезны, однако способны генерировать серьезные ошибки. Следующая статья «юджинского периода» описала второй механизм, мысль о котором пришла к ним буквально через пару недель после первой статьи. «Дело не только в репрезентативности, – сказал Дэнни. – Происходит еще что-то. Дело не только в сходстве».
Название новой статьи опять озадачивало: «Доступность: эвристика для оценки частоты и вероятности». В очередной раз авторы появились с новыми ответами на вопросы, которые они задавали студентам, в основном из Орегонского университета, где у них теперь было огромное количество лабораторных крыс. Они собрали намного больше студентов в классах, попросили убрать словари и вообще любые тексты и ответить на странные вопросы:
Если вы думали, что K, скажем, в два раза чаще является первой буквой английских слов, чем третьей, вы выбирали первую позицию и писали свою оценку как 2:1. В общем, именно так и поступал обычный человек.
Дэнни и Амос повторили опыт с другими буквами: R, L, N, и V. Все эти буквы чаще являлись третьими буквами в английских словах, чем первыми – в соотношении два к одному. И снова человеческие суждения были систематически ошибочными. И эти ошибки, по предположению Дэнни и Амоса, возникали из-за искажений памяти. Просто слова, которые начинаются на K, вспомнить легче, чем те, где К – на третьем месте.
Чем легче люди могут вызвать некий сценарий из памяти, тем скорее они сочтут его наиболее вероятным. Любой факт или случай, который был особенно ярким, или недавним, или всеобщим, или таким, что полностью захватил внимание человека, вспоминался с особой легкостью и потому оказывал преобладающее влияние на суждение. Дэнни и Амос заметили, как странно и зачастую неверно их собственные умы пересчитывали шансы в свете некоторых недавних или особо памятных впечатлений.
Например, миновав жуткую аварию на шоссе, они снизили скорость: их ощущение вероятности попасть в аварию изменилось. Посмотрев фильм, который драматизирует атомную войну, они стали больше беспокоиться о ядерной катастрофе. Человеческие суждения оказались весьма изменчивыми. Мнение о вероятности того или иного события может быть изменено за два часа в кинотеатре – что многое говорит о надежности механизма, который оценивает эту вероятность.
Авторы продолжили описывать девять других, не менее странных мини-экспериментов, демонстрирующих, какие уловки память может сыграть с человеком при вынесении суждения. Дэнни они напоминали оптические иллюзии гештальт-психологов, которые он любил в молодости. Уловки разума впечатляли его и Амоса сильнее, чем зрительные уловки, но эффект был схож, а материал для них оказался даже более обильным.
Студентам зачитывали списки людей. Тридцать девять имен, по две секунды на имя. Все имена легко распознавались как мужские или женские. Были очень известные имена – Элизабет Тейлор, Ричард Никсон и менее известные – Лана Тернер, Уильям Фулбрайт. Один список состоял из девятнадцати мужских имен и двадцати женских, другой – из двадцати женских и девятнадцати мужских. В первом списке, с преобладанием женских имен, было больше имен знаменитых мужчин, и наоборот. Ничего не подозревающим студентам, выслушав список, предстояло оценить, в каком списке больше женщин, а в каком – мужчин.
Ответы студенты давали почти всегда неверные: если в списке было больше мужских имен, но имена женщин были известны, они считали, что список содержит больше женских имен, и наоборот. «Каждая из задач имела объективно правильный ответ, – писали Амос и Дэнни после своих странных мини-экспериментов. – Все было не так, как во многих жизненных ситуациях, когда требуется оценка вероятностей. Каждая экономическая рецессия, каждый успех медицинской процедуры, каждый развод, по сути, уникальны, и их вероятность не оценить простым перебором примеров. Тем не менее к оценке может быть применена эвристическая доступность. Например, оценивая вероятность того, что будет разведена некая конкретная пара, вы невольно вспоминаете другие подобные пары. И чем больше вы знаете разведенных пар, тем выше вам покажется вероятность развода данной конкретной пары».
Суть не в том, что люди глупы. Правило, которое они используют для оценки вероятности (чем проще мне это извлечь из памяти, тем более оно вероятно), часто работало хорошо. Но если речь идет о ситуациях, когда память не дает подсказок, а отвлекающие аргументы легко приходят на ум, люди совершают ошибки. «Следовательно, – писали Амос и Дэнни, – использование эвристической доступности приводит к систематическим предубеждениям». Суждение человека искажалось… запоминаемым.
Определив, по их мнению, два механизма, с помощью которых сознание преодолевает сомнения, авторы, естественно, спросили себя: а есть ли иные механизмы? И прежде чем покинуть Юджин, набросали заметки о других возможностях. Одну из них назвали «эвристикой обусловленности». Оценивая степень неопределенности, люди, как заметили Амос и Дэнни, делали «негласные предположения».
«При оценке прибыли данной компании, например, люди склонны предполагать сохранение обычных условий деятельности, – говорится в заметках авторов. – Они не учитывают возможность, что условия могут резко измениться из-за войны, саботажа, депрессии или действий конкурентов». Здесь, очевидно, крылся еще один источник ошибок: люди не только не знают того, чего не знают, они не удосуживаются учитывать фактор своего незнания.
Другую возможную эвристику авторы назвали «привязка и корректировка». Сначала они инсценировали ее последствия, давая студентам пять секунд, чтобы угадать ответ на вопрос по математике.
Первую группу попросили провести умножение:
8 × 7 × 6 × 5 × 4 × 3 × 2 × 1
Вторую – решить:
1 × 2 × 3 × 4 × 5 × 6 × 7 × 8
На самом деле пяти секунд недостаточно, чтобы действительно произвести расчеты; студентам предстояло угадывать. Ответы двух групп должны были быть хотя бы приблизительно одинаковы – увы, даже приблизительно они не были одинаковыми. Средний ответ в первой группе был 2250. Во второй – 512. (Правильный ответ: 40 320.) Причина, по которой первая группа давала большее значение для последовательности, состояла в том, что вначале у них шло 8, в то время как во второй группе – 1.
Использовать этот странный трюк мозга было довольно легко. Люди часто привязываются к информации, которая не имеет никакого отношения к решаемой проблеме. Например, Дэнни и Амос предлагали участникам эксперимента крутануть колесо удачи с прорезями на нем, пронумерованными от 0 до 100. А потом просили оценить примерный процент африканских стран в Организации Объединенных Наций. Испытуемые, которым выпали более высокие числа на колесе, как правило, предполагали, что в Организации Объединенных Наций состоит более высокий процент африканских стран, чем те, кто получил более низкие цифры.
Что происходит? Еще одна эвристика, такая же, как репрезентативность и доступность? Или всего лишь ярлык, который люди используют, по сути, чтобы почувствовать удовлетворение, когда не смогли предугадать верный ответ? Амос думал так. Дэнни так не думал. Друзья не пришли к достаточному согласию, чтобы написать статью на эту тему, зато они вставили описание в краткий отчет о своей работе. «Результат был впечатляющим, – сказал Дэнни. – Однако в итоге у нас сложилось слишком смутное представление о том, что из себя представляет эта эвристика».
«Как описать концептуальный туман? – говорил Дэнни позднее. – У нас не было интеллектуальных инструментов, чтобы понять, что мы искали». Они исследуют предубеждения или эвристику? Ошибки или механизмы, которые производят ошибки? Ошибки позволяли предложить хотя бы частичное описание механизма; предубеждения были следами эвристики.
Предубеждения тоже скоро получат свои названия, такие как «эффект новизны» и «эффект яркости». Но в охоте на ошибки, которые они сами допустили, а потом отследили источник их происхождения в человеческом разуме, психологи наткнулись и на ошибки без видимых следов.
Дэнни и Амос никогда не пытались объяснить, как ум формирует модели, лежащие в основе эвристики репрезентативности, они оставили нерешенным и вопрос о том, почему человеческая память работает так, что эвристика доступности получает достаточную силу, чтобы ввести нас в заблуждение. Друзья полностью сфокусировались на различных уловках, которые они могли сыграть с человеком. По их предположению, чем более реалистичные ситуации предстояло оценить человеку, тем более коварную роль играла доступность.
Во многих сложных жизненных проблемах – решая, может ли Египет вторгнуться в Израиль, может ли муж оставить семью ради другой женщины, – люди строили сценарии. Истории, которые мы придумываем, коренятся в нашей памяти, эффективно заменяя вероятностные суждения. «Производство убедительных сценариев, вероятно, ограничит мышление, – писали Дэнни и Амос. – Есть много доказательств, показывающих, что, если однажды неопределенная ситуация была истолкована определенным образом, довольно сложно потом увидеть ее по-другому».
Причем истории, которые люди себе рассказывают, извращены доступностью материала, используемого для их изготовления. «Образы будущего определяются опытом прошлого», – писали соавторы, меняя смысл знаменитых строк Сантаяны о важности истории: те, кто не помнит прошлого, обречены его повторять. То, что люди помнят о прошлом, по мнению ученых, может деформировать их суждения о будущем: «Мы часто решаем, что некий исход крайне маловероятен или невозможен, потому что не в силах представить себе цепь событий, которые могли бы к нему привести. Дефект зачастую находится в нашем воображении»[28].
Истории, которые люди рассказывают себе, когда шансы либо неизвестны, либо непознаваемы, естественно, довольно заурядны. «Тенденция рассматривать только относительно простые сценарии, – пришли к выводу Амос и Дэнни, – может иметь особенно заметный эффект в конфликтных ситуациях. Свои собственные настроения и планы более доступны, чем настроения и планы соперника. Очень нелегко принять точку зрения противника на шахматную доску или поле боя».
Воображение, казалось, регулируется правилами. А правила ограничены человеческим мышлением. Еврею, живущему в Париже в 1939 году, гораздо проще было сконструировать историю о том, что немецкая армия будет вести себя так же, как в 1919 году, чем выдумать историю, в которой она будет поступать так, как поступала в 1941 году, вне зависимости от того, насколько убедительны доказательства, что в этот раз все будет по-другому.
Глава 7. Правила предсказаний
Амос любил говорить, что, если вас просят что-либо сделать – прийти на вечеринку, выступить с речью, поднять палец, – никогда нельзя соглашаться сразу, даже если вы хотите. Подождите день, и вы удивитесь, от какого количества предложений отказались бы, будь у вас время на раздумья.
Следствием сего правила справляться с посягательствами на свое время был подход Амоса к ситуациям, которых он хотел избежать. Человеку, застрявшему на каком-то скучном собрании или коктейльной вечеринке, бывает трудно придумать предлог, чтобы уйти. Правило Амоса гласило: всякий раз, когда вы хотите покинуть мероприятие, просто встаньте и уйдите. Вы сразу же найдете слова для оправдания.
Амос любил порядок и терпеть не мог ненужных вещей. «Если вы не заставите себя раз в месяц что-то выбросить, достаточно вам не выбросить», – говорил он. Все, что не казалось Амосу очевидно важным, он тут же выкидывал, и лишь самые интересные и необычные предметы сохранились в безжалостной выбраковке. Так, выжил один клочок бумаги с несколькими словами, почерпнутыми из бесед с Дэнни весной 1972 года, когда их пребывание в Юджине уже подходило к концу.
Строки, на первый взгляд напоминающие стихотворение, были набросками для статьи, которая станет их первой попыткой изложить свои размышления так, чтобы они могли напрямую влиять на мир за пределами своей дисциплины. Перед возвращением в Израиль друзья решили написать статью о том, как человек делает предсказания. Разница между суждением и прогнозом была не настолько очевидна для всех, как для Амоса и Дэнни.
Согласно их представлениям, суждение («он выглядит как хороший офицер израильской армии») подразумевает предсказание («он будет хорошим офицером израильской армии»), так же как и предсказание предполагает некоторое суждение – как вы будет прогнозировать без оценки? Но есть разница: предсказание – это суждение о том, что включает в себя неопределенность. «Адольф Гитлер является красноречивым оратором» – это суждение не дает вам ничего большего. «Адольф Гитлер станет канцлером Германии» – является, по крайней мере, до 30 января 1933 года прогнозом неопределенного события.
Свою следующую статью авторы назвали «О психологии предсказаний». «При составлении прогнозов и суждений в условиях неопределенности люди явно не следуют расчетам вероятности или статистической теории прогнозирования. Они полагаются на ограниченное количество эвристических правил, которые иногда дают сносные результаты, а иногда приводят к тяжелым систематическим ошибкам».
Рассмотренная в ретроспективе, статья примерно совпадает с экспериментами Дэнни в израильской армии. Люди, ответственные за подбор израильской молодежи, были не в состоянии предсказать, кто станет хорошим офицером. Люди, ответственные за офицерские школы, не могли предсказать, кто из курсантов добьется успеха в бою или даже в обычной повседневной деятельности войск. Дэнни и Амос однажды провели отличный вечер, пытаясь предсказать будущие профессии маленьких детей своих друзей, и сами были удивлены той легкости и уверенности, с какой они это проделали. Теперь они стремились проверить, как люди предсказывают; или, скорее, разобраться, как люди используют для прогнозирования то, что они теперь называли эвристикой репрезентативности.
Для прогноза требовалось найти тему. Дэнни и Амос решили предложить участникам эксперимента предсказать будущее поступающего в аспирантуру студента, идентифицированного только по некоторым чертам личности. На какой из девяти основных курсов для выпускников университетов в Соединенных Штатах ему стоит стремиться? Начали с вопроса, каков процент студентов на каждом из курсов. Средние показатели их догадок были:
Бизнес: 15 %
Компьютерные науки: 7 %
Инженерия: 9 %
Гуманитарные науки и образование: 20 %
Юриспруденция: 9 %
Библиотековедение: 3 %
Медицина: 8 %
Физические и естественные науки: 12 %
Общественные науки и социальная работа: 17 %
Тем, кто попытается предсказать, в какой области образования занимается данный человек, эти проценты должны служить базовой ставкой. То есть, если вы вообще ничего не знаете о конкретном студенте, но знаете, что 15 % всех аспирантов обучаются по специальностям делового администрирования, и вас попросили предсказать вероятность того, что студент находится в школе бизнеса, вам стоило предположить «15 %». Это был полезный способ осмысления базовой ставки, которую можно использовать для прогнозов при полном отсутствии информации.
Теперь Дэнни и Амос стремились получить наглядное представление о том, что происходит, когда ты даешь людям некоторую информацию. Но информацию какого рода? Дэнни провел день в Орегонском научно-исследовательском институте, обдумывая этот вопрос, и так увлекся своим заданием, что не спал всю ночь, создавая образ стандартного студента в области компьютерных наук. Он назвал его Том В.
Одну группу испытуемых – ее назвали группой «сходства» – попросили оценить, насколько «похож» Том на студента в каждой из девяти областей. То есть определить, какая из специализаций наиболее «репрезентативна» Тому В.
Затем перешли ко второй группе – «группе предсказания» – и дали ей дополнительную информацию:
Психологи не просто дали испытуемым очерк, но сообщили, что он далек от достоверного описания Тома В., что написан психологом для почина, а оценки сделаны годами ранее. Амос и Дэнни подозревали – протестировав этот пример на себе, – что люди, по сути, будут перескакивать от суждения сходства («тот парень похож на компьютерного ученого!») к собственно предсказанию («тот парень должен стать компьютерщиком!») и игнорировать как базовую ставку (только 7 % всех выпускников станут учиться компьютерным наукам), так и ненадежность описания.
Утром, когда Дэнни закончил свой очерк, на работу пришел исследователь Орегонского института Робин Доус. Доус хорошо знал статистику и отличался поразительной точностью мышления. Дэнни передал ему описание Тома В. «Он перечитал его несколько раз с лукавой улыбкой, как будто все понял, – вспоминал Дэнни. – А потом сказал: «Компьютерщик!» После этого я не беспокоился о том, как будут справляться орегонские студенты».
Орегонские студенты проигнорировали объективные данные, сделали упор на свое внутреннее чутье и с большой определенностью предсказали, что Том В. – компьютерный ученый.
Установив, что люди позволяют стереотипам искажать их суждения, Амос и Дэнни задались вопросом: если люди готовы делать иррациональные прогнозы, основанные на такого рода информации, какие предсказания они будут делать, если мы подсунем им совершенно неважную информацию?
По мере того как они играли с этой идеей – возможностью повысить уверенность людей в своих предсказаниях, давая им какую-либо информацию, пусть даже бесполезную, – смех, что слышался с другой стороны закрытой двери, становился все более громким. В конце концов Дэнни создал другого персонажа. И назвал его Дик.
Затем провели еще один эксперимент. Это была версия портфеля с фишками для покера, которую Амос и Дэнни обсуждали на семинаре Дэнни в Еврейском университете. Участникам эксперимента сообщили, что им предстоит иметь дело с пулом людей из 100 человек: 70 инженеров и 30 юристов. И спросили, какова вероятность, что выбранный человек – юрист? Испытуемые правильно рассудили, что вероятность составит 30 %. А потом их попросили сделать то же самое, но с группой людей из 70 юристов и 30 инженеров, и они совершенно правильно определили вероятность: 70 %, что отобранный персонаж – юрист.
Однако если им говорили, что речь идет не просто о каком-то безымянном человеке, а о парне по имени Дик и зачитывали его описание, которое не содержало никакой информации, что могла бы помочь угадать, чем Дик зарабатывает на жизнь, они приходили к выводу о равных шансах, что Дик юрист или инженер, вне зависимости от пропорций пула. «Очевидно, люди отвечают по-разному, когда у них нет конкретных данных и когда у них есть бессмысленные данные, – писали Дэнни и Амос. – Когда нет конкретных данных, априорные вероятности используется должным образом; когда есть бесполезные – априорные вероятности игнорируются»[29].
Всем этим Амос и Дэнни гораздо больше, чем, например, в статье «О психологии прогнозирования», показали: факторы, которые заставляют людей быть более уверенными в своих предсказаниях, также делают эти предсказания менее точными. И, в конце концов, это вернуло соавторов к проблеме, которая заинтересовала Дэнни, когда он впервые вызвался помочь израильской армии пересмотреть систему отбора и обучения новобранцев.
Люди, которым они задавали этот вопрос, давали советы всякого рода. Они предположили, что похвалы инструкторов не работают, потому что делают пилотов самоуверенными. Что инструкторы не знают, что говорят. Никто не видел того, что видел Дэнни: пилоты, как правило, показывали хорошие результаты после особенно плохого маневра и плохие – после хорошего, вне зависимости от того, что им говорили.
Неспособность человека увидеть силу стремления к показателям среднего значения делает его слепым к природе окружающего мира, в котором нас часто вознаграждают за наказание других и наказывают за вознаграждение.
Поделиться книгой: