Помоги проекту - поделись книгой:
Как воину защищать родину, если он ее не знает? А знать Израиль было сложно. Армия дала солдату карты, но карты порой бесполезны. Внезапная буря могла резко изменить пейзаж пустыни; сегодня долина здесь, а завтра она уже в другом месте. Когда израильские армейские командиры в 1950-х и 1960-х годах теряли ориентацию и сбивались с пути, они утрачивали и контроль над дисциплиной, так как солдаты понимали: между заблудившимся и мертвым всего один шаг. Амос удивлялся: если человеческие существа приспосабливались для жизни в своей окружающей среде, почему их восприятие этой среды все еще подвержено ошибкам?
Были и другие признаки того, что Амос не вполне удовлетворен взглядами своих коллег-теоретиков в сфере принятия решений. Всего за несколько месяцев до того выступления на семинаре Дэнни он был призван на сборы в армию и отправлен на Голанские высоты. Боевые действия в то время там не велись. Его заданием было просто командовать подразделением на новоприобретенной территории, наблюдать за сирийскими солдатами и по их передвижениям оценивать, планируют ли они напасть. Среди его подчиненных оказался Изя Кацнельсон, впоследствии профессор математики Стэнфордского университета. Как и Амос, Кацнельсон ребенком жил в Иерусалиме во время войны за независимость 1948 года. Сцены тех событий ясно запечатлелись в его памяти. Он вспоминал, как евреи вбегали в дома бежавших арабов и воровали все, что могли. Однажды он услышал шум внутри одного из арабских домов, вошел туда и обнаружил мальчиков из иешивы, разбивающих рояль на дрова. Кацнельсон и Амос не говорили об этом: те события лучше было забыть.
А говорили они о новом интересе Амоса к тому, как люди оценивают вероятность неопределенных событий, например, шансы нападения сирийской армии. «Мы стояли, глядя на сирийцев, – вспоминал Кацнельсон. – Амос говорил о вероятностях и о том, как мы их определяем. Его заинтересовало, что в 1956 году (до начала Синайской кампании) правительство получило два прогноза: один – что войны не будет пять лет, и другой – что, по крайней мере, лет десять. Амоса беспокоило, что никто не знает, как правильно вычислить вероятность.
Если после возвращения в Израиль в сознании Амоса действительно возрастало давление по линиям разлома, то столкновение с Дэнни вызвало землетрясение. Вскоре после того выступления на семинаре он налетел на Авишая Маргалита. «Амос пришел ко мне по-настоящему взволнованный, – вспоминает Маргалит, – и потащил меня в комнату. Заявил, что я не поверю в то, что с ним случилось. И рассказал о своем разговоре с Дэнни и как тот сказал ему: «Блестящее выступление, но я не верю ни одному твоему слову». А потом добавил: «Не может быть, чтобы суждение не соединялось с восприятием. Мышление – это не отдельный акт».
«Амос был привержен такому пониманию мира, в котором исследования Уорда Эдвардса имели смысл, – говорил Дэнни. – А в тот день он увидел притягательность другого мировоззрения, в котором это исследование выглядело глупо».
После семинара Амос и Дэнни несколько раз вместе позавтракали; затем их пути разошлись. Тем летом Амос уехал в США, а Дэнни – в Англию, чтобы продолжить изучение внимания. У него было много идей о возможном использовании новой работы. В танковых сражениях, например. Теперь Дэнни брал людей и запускал один цифровой поток в левое ухо, а другой – в правое, и выяснял, как быстро люди способны переключить внимание от одного уха к другому и как могут заблокировать разум от звуков, которые необходимо игнорировать.
«В танковом бою, как в перестрелке из вестерна, промежуток между определением цели и началом действий составляет разницу между жизнью и смертью», – говорил Дэнни. Он планировал использовать свой тест, чтобы решить, какие командиры танков лучше управляют своими органами чувств на высокой скорости, кто из них способен быстрее понять значимость сигнала и сосредоточить свое внимание на нем, прежде чем его разорвет на куски.
К осени 1969-го Амос и Дэнни вернулись в Еврейский университет. Когда оба бодрствовали, их обычно видели вместе. Дэнни был жаворонком, и поэтому все, кто хотел его застать, могли сделать это только до обеда. Каждому, кто имел желание пообщаться с Амосом, следовало подходить к нему поздно вечером. Нередко они запирались в конференц-зале, и тогда порой из-за двери слышалось, как они кричат друг на друга, но чаще всего из зала доносился все-таки смех.
В том, как они общались, тоже чувствовалось нечто сугубо личное, другие люди были явно не приглашены в их беседу. Причем разговор шел и на иврите, и на английском. Амос всегда переходил на иврит, когда начинал нервничать.
Студенты, которые когда-то удивлялись, почему две ярчайшие звезды Еврейского университета держатся на расстоянии друг от друга, теперь поражались, как две столь разные личности могут найти общий язык и тем более стать родственными душами. «С трудом представляю, как эта химия сработала», – говорит Дица Кефри, выпускница факультета психологии, которая училась у них обоих. Дэнни был ребенком холокоста, Амос – заносчивым сабра (сленговое название для коренных израильтян). Дэнни всегда сомневался в своей правоте – Амос всегда был уверен, что он прав. Амос был в центре каждой вечеринки – Дэнни на вечеринки не ходил. Амос был раскрепощенный и неформальный – Дэнни, даже пытаясь быть неформальным, производил впечатление, что он словно спустился с неких формальных вершин.
С Амосом можно было продолжить общение с того места, где вы остановились, и не имело значения, сколько времени прошло с тех пор, когда вы виделись в последний раз. С Дэнни приходилось каждый раз начинать сначала, даже если вы встречались с ним накануне. Амос, лишенный музыкального слуха, с удовольствием пел еврейские народные песни. У Дэнни был неплохой голос, однако он предпочитал его не демонстрировать. Амос походя расправлялся с нелогичными аргументами: Дэнни, услышав нелогичный аргумент, спрашивал – неужели правда?
Дэнни был пессимистом. Амос… Амос заставлял себя быть оптимистом, потому что однажды решил, что пессимизм – это глупо. «Если вы пессимист и все идет плохо, вы переживаете дважды, – любил говорить он. – Когда вы беспокоитесь о том, что может произойти, и когда это происходит».
«Совершенно разные люди, – рассказывает их коллега-преподаватель по Еврейскому университету. – Дэнни всегда был готов помочь. Он бывал раздражительным и вспыльчивым, но он хотел угодить. Амос не мог понять, почему кому-то нужно угождать. Он понимал любезность, но стремление угодить – зачем?» Дэнни воспринимал все очень серьезно: Амос многое в жизни превращал в шутку.
Когда Амос возглавил комитет Еврейского университета по оценке выпускников, он был потрясен тем, что выдавалось за дипломные работы в области гуманитарных наук. Вместо предъявления формальных возражений Амос просто говорил: «Если работа всех устраивает, то пусть. Надеюсь только, этот студент умеет обращаться с дробями».
«Люди боялись при нем свободно обсуждать идеи, – говорит его друг, – потому что он мог сразу ткнуть пальцем в недостаток, который они лишь смутно чувствовали». Аспирантка Рума Фальк так боялась, что Амосу не понравится ее манера езды, что, подвозя его домой, настаивала, чтобы он садился за руль.
И вот теперь он проводил все свое время с Дэнни, чья восприимчивость к критике была столь велика, что одно замечание слабого студента погружало его в пучину сомнений. С таким же успехом можно бросить белую мышку в клетку с питоном и, вернувшись позже, обнаружить питона, свернувшегося в углу и восхищенно слушающего выступление мыши.
Но было у них и кое-что общее. Оба оказались внуками восточноевропейских раввинов. Оба явно интересовались тем, как люди действуют, когда они находятся в «нормальном», неэмоциональном состоянии. Оба хотели заниматься наукой. Оба искали незамысловатые, мощные истины. Каким бы сложным ни был Дэнни, он все равно стремился заниматься «психологией отдельных вопросов». Какой бы сложной ни казалась работа Амоса, инстинкт вел его через бесконечную чепуху к простой сути вопроса. Два на редкость изобретательных ума. Два еврея в Израиле, которые не верили в Бога.
И все-таки кое-кто видел только различия. Наиболее наглядным проявлением глубокой разницы между ними было состояние их кабинетов. «У Дэнни в кабинете царил чудовищный беспорядок, – вспоминает Даниэла Гордон, которая стала его помощником. – Клочки бумаги с записями, разбросанные документы. Повсюду книги, причем раскрытые на том месте, где он остановился. Однажды я нашла свою диссертацию, открытую на странице тринадцать, и подумала – ага, немного прочитал… А потом вы спускаетесь в холл, заходите в кабинете Амоса и… там стерильная пустота. Карандаш на столе. В кабинете Дэнни вы не могли ничего найти, потому что там был жуткий бардак. В кабинете Амоса вы не могли ничего найти, потому что там ничего не было».
«Дэнни был человек с большими запросами, – вспоминает один из коллег. – Амос терпеть не мог людей с большими запросами. И все же они ладили. Удивительно».
Сначала Дэнни и Амос топтались вокруг предположения Дэнни, что люди – не байесианцы, не консервативные байесианцы и не статистики любого сорта. То, как люди решали проблему, не было статистикой, даже если давало статистически правильный ответ. Но как преподнести это аудитории профессиональных ученых, в той или иной степени ослепленных своей теорией? И как проверить?
Они решили придумать необычный статистический тест, отдать его самим же ученым и посмотреть, что получится. Полезный урок предполагалось извлечь из ответов на вопросы, предложенные аудитории людей, прошедших подготовку в области статистики и теории вероятности. Дэнни взял усложненные варианты вопросов о красных и белых фишках для покера.
В конце лета 1969 года Амос повез вопросы Дэнни на ежегодную встречу Американской психологической ассоциации в Вашингтоне, округ Колумбия, а затем на конференцию математических психологов. Там он опробовал тест на людях, чья карьера требовала владения статистикой; двое из тестируемых были авторами учебников по статистике. Затем Амос собрал заполненные тесты и улетел с ними в Иерусалим.
Они с Дэнни засели за работу. Кабинеты их были крошечными, поэтому они работали в небольшой аудитории для семинаров. Амос не умел печатать, а Дэнни печатать не хотел, так что они сидели с блокнотами. Они проходили каждое предложение по несколько раз и записывали, как правило, абзац или два в день. «Я чуствовал, что получится что-то необычное, – говорил Дэнни. – Потому что это было смешно».
Из того периода Дэнни ярче всего запомнился смех – тот, что люди слышали из конференц-зала. «Помню, как я опасно балансирую на задних ножках стула и смеюсь так сильно, что едва не падаю». Смех звучал немного громче, когда шутил Амос, но это только потому, что тот имел обыкновение смеяться над собственными шутками. В компании Амоса Дэнни было весело как никогда. В компании Дэнни Амос стал другим человеком: некритичным. Или, по крайней мере, некритичным к тому, что относилось к Дэнни.
Дэнни чувствовал себя в обществе Амоса уверенным в себе; пожалуй, впервые в жизни он играл в нападении. «Амос писал статьи в довольно агрессивной манере, – говорил он. – В подобной наглости есть что-то освобождающее, очень приятно чувствовать себя как Амос – умнее всех». В готовую статью тоже добавили самоуверенности Амоса, начиная с названия, которое он предложил: «Вера в закон малых чисел». Сотрудничество Дэнни и Амоса было настолько гармоничным и равным, что ни один из них не хотел ставить себя в качестве ведущего автора. Чтобы решить, чье имя будет стоять выше, подбросили монетку. Амос выиграл.
«Вера в закон малых чисел» выявила существование одной ментальной ошибки, которую допускали даже профессиональные статистики. Люди принимали малую часть за целое. Даже статистики, как правило, торопились сделать выводы из мало о чем говорящего количества данных. А все потому, – утверждали Амос и Дэнни, – что воспринимали любую выборку генеральной совокупности – не отдавая себе отчета – более репрезентативной, чем есть на самом деле.
Силу веры можно увидеть в том, как люди думают о совершенно случайных процессах, например, о тех, которые создает подброшенная монета. Люди знают, что монета с одинаковой вероятностью падает на орла или на решку. Но они полагают, что тенденцию того, как монета будет падать многократно, можно понять, подбросив ее несколько раз, – явление, известное как «ошибка игрока».
Люди верили, что если несколько раз подряд выпал орел, то, скорее всего, в следующий раз выпадет решка, как будто сама монета может поступать честно. «Даже самая честная монета, учитывая ограниченность своей памяти и нравственного чувства, не может быть настолько честной, как надеется игрок», – сказано в статье. В научном журнале эти строки расценили как прекрасную шутку.
Затем Дэнни и Амос перешли к демонстрации того, что даже подготовленные ученые – экспериментальные психологи – подвержены той же ментальной ошибке. Психологи, которых попросили угадать значение IQ выборки детей, в которой у первого ребенка IQ был определен в 150, чаще предполагали, что по выборке он был 100, то есть среднее значение из более крупной совокупности восьмиклассников. Они считали, что ребенок с высоким IQ был исключением, которое компенсируется исключением с чрезвычайно низким IQ, то есть что за каждым орлом последует решка. Однако правильный ответ по теореме Байеса – 101.
Даже человек, изучавший статистику и теорию вероятности, не в состоянии угадать, насколько сильно может отличаться маленькая выборка по отношению к генеральной совокупности. И чем меньше выборка, тем ниже вероятность, что она станет отражением общей картины.
Люди предполагали, что выборка подкорректируется и в конце концов будет отражать совокупность, из которой она взята. В большой совокупности закон больших чисел действительно гарантировал этот результат. Если подбросить монетку тысячу раз, вы с большей вероятностью получите равное выпадение орла и решки. Но людям почему-то кажется, что тот же результат будет и при десятикратном подбрасывании.
Эта слабость человеческой интуиции проявляется и в том, как люди идут по жизни, как делают оценки, как принимают решения. Однако статья Дэнни и Амоса, опубликованная в
Психолог, добросовестный ученый, набирает вторую группу детей, чтобы проверить, сможет ли он повторить результат. Но так как он недооценил, насколько большой должна быть выборка, чтобы адекватно отражать всю совокупность, он находится в зависимости от везения[22]. Учитывая врожденную вариабельность небольшой выборки, дети во втором случае могли быть нерезепрентативными или вообще непохожими на большинство детей. И все же ученый считал, что они могли подтвердить или опровергнуть его гипотезу.
Вера в закон малых чисел была интеллектуальной ошибкой. Дэнни и Амос подозревали, что ее допускали многие психологи, потому что Дэнни и сам ее допускал. Причем Дэнни гораздо лучше чувствовал себя в статистике, чем большинство психологов или даже большинство статистиков. Иными словами, весь проект коренился в сомнениях Дэнни в своей собственной работе и его желании, почти рвении, найти в ней промахи. В их совместном труде склонность Дэнни искать собственные ошибки стала самым фантастическим сырьем. Ибо не только Дэнни делал эти ошибки: все делали. Проблема кроется в человеческой природе. По крайней мере, таково было их предположение.
Тест, который они провели с психологами, подтвердил это предположение. При определении портфеля с преобладающим содержанием фишек одного цвета психологи были склонны делать большие выводы из небольшого количества фишек. В поисках научной правды они гораздо больше полагались на удачу, чем на свои знания. Более того, они настолько верили в силу небольших выборок, что склонны были рационализировать все, что там нашли.
Тест, созданный Амосом и Дэнни, спрашивал у психологов, что они посоветуют студенту, который проверяет психологическую теорию – правда ли, что люди с длинными носами склонны к вранью? Что следует сделать студенту, если эта теория оказалась верной в одной выборке людей, но неверной в другой? К этому вопросу Дэнни и Амос предложили профессиональным психологам несколько вариантов ответа. Например, посоветовать студенту увеличить размер выборки или быть более осмотрительными со своей теорией. Однако подавляющее большинство психологов отметили вариант, который гласил: «Он должен найти объяснение различию между двумя группами».
То есть он должен стремиться обосновать, почему в одной группе люди с длинными носами склонны лгать, а в другой – нет. Психологи так сильно верили в малые выборки, что считали все, что было извлечено из групп, в целом верным, даже если один результат противоречил другому. Экспериментальный психолог «редко ставил отклонение результатов от ожиданий в зависимость от различий между выборками, потому что он находил «объяснение» для любых расхождений, – писали Дэнни и Амос. – Поэтому он навсегда сохранит свою веру в закон малых чисел».
Амос отдельно добавил: «Эдвардс… утверждал, что человек не может извлечь достаточно информации или определенности из вероятностных данных; он назвал это безрезультативным консерватизмом. Наших респондентов вряд ли можно назвать консервативными. Скорее в соответствии с представленной гипотезой они извлекают из данных больше определенности, чем данные, по сути, содержат». («Уорд Эдвардс подставился, – говорил Дэнни. – И мы выстрелили в упор».)
В начале 1970-х годов, к тому времени, когда они закончили статью, Амос и Дэнни потеряли всякое представление о своих индивидуальных вкладах. Зато было ясно, кто нес ответственность за уверенный, почти наглый тон статьи. Дэнни всегда был нервным ученым. «Если бы я писал это один, то писал бы в предположительном тоне и с сотней ссылок и, наверное, сознался бы в том, что сам лишь недавно вылечился, – сказал он. – И люди не обратили бы на статью внимания. Она получила звездное качество благодаря Амосу».
Затем они дали почитать статью скептику, профессору психологии из Мичиганского университета Дэйву Кранцу. Кранц, серьезный математик, был одним из соавторов Амоса по нечитаемым и многотомным «Основам измерений».
«По-моему, получилось просто гениально, – вспоминает Кранц. – Я до сих пор считаю, что это одна из самых важных когда-либо написанных работ. Она противоречила всем исследованиям, где человеческое суждение объясняли, исправляя некоторые незначительные ошибки в байесовской модели. Она противоречила моим личным идеям. О вероятностных ситуациях людям
Этот вердикт – статья Дэнни и Амоса не только забавная, но и важная – в конечном итоге получит широкий резонанс за пределами психологии. «Экономисты снова и снова твердят: если доказательства свидетельствуют, что это правда, то и другие поймут, что это правда, – говорит Мэтью Рабин, профессор экономики Гарвардского университета. – Что люди, по сути, очень хорошие статистики. А если нет… ну, они не выживают. И если составлять список того, что важно, факт, что люди не верят в статистику, очень важен».
Дэнни не был бы Дэнни, если бы поторопился принимать комплименты. («Когда Дэйв Кранц сказал: «Это прорыв», я решил, что он не в своем уме».) Все-таки он и Амос нащупали что-то большее, чем аргументы об использовании статистики. Силе влияния небольшого объема доказательств поддавались даже те, кто знал, что должен сопротивляться. Человеческие «интуитивные ожидания управляются устойчивыми заблуждениями», – написали Дэнни и Амос в последнем абзаце. Заблуждения коренятся в человеческом сознании. И если сознание, приходя к вероятностным суждениям о неопределенном мире, не руководствуется интуитивной статистикой, то чем же тогда оно руководствуется? Если оно не делает того, что думают о нем ведущие социальные ученые, и того, что предполагает экономическая теория, то что оно делает?
Глава 6. Правила мышления
В 1960-м Пол Хоффман, профессор психологии Орегонского университета, убедил Национальный научный фонд дать ему шестьдесят тысяч долларов, чтобы он смог отойти от преподавательской деятельности и создать то, что описал как «центр фундаментальных исследований в области поведенческих наук». Ему никогда не нравилось преподавать, и он был разочарован тем, как медленно течет университетская жизнь, особенно что касается роста по карьерной лестнице.
Поэтому Хоффман уволился, купил здание в зеленом районе Юджина, где совсем недавно размещалась унитарная церковь, и переименовал его в Орегонский научно-исследовательский институт. Уникальный частный институт, посвященный исключительно изучению человеческого поведения, вскоре стал притягивать как любопытные задания, так и необычных людей. «Здесь умники, работая в соответствующей атмосфере, спокойно выполняют свою задачу – выясняют, что заставляет нас работать», – писала местная юджинская газета.
Расплывчатость этого репортажа стала типичной для описания Орегонского научно-исследовательского института. Никто толком не знал, чем там занимаются психологи. Точно о них было известно одно: они не могли больше говорить «я профессор». Позднее, когда Пол Словик покинул Мичиганский университет и присоединился к Хоффману, а его маленькие дети спросили, чем он зарабатывает на жизнь, он показал на плакат, изображавший разделение мозга на различные отделы, и ответил: «Я изучаю тайны разума».
Психология уже давно превратилась в интеллектуальную мусорную корзину для проблем и вопросов, которым по каким-то причинам не были рады в других научных дисциплинах. Орегонский научно-исследовательский стал практическим расширением этой корзины. Одно из первых заданий пришло от строительной компании, располагавшейся в Юджине, которую наняли, чтобы помочь в строительстве пары дерзких небоскребов в Нижнем Манхэттене. Их потом назовут Всемирным торговым центром. Башни-близнецы должны быть высотой в 110 этажей и построены из легких стальных конструкций.
Архитектор Минору Ямасаки боялся высоты и никогда не создавал зданий выше чем двадцать восемь этажей. Собственник – Портовое управление Нью-Йорка – планировал взимать более высокие ставки арендной платы за верхние этажи; инженеру, Лесу Робертсону, надлежало добиться, чтобы обитатели верхних этажей не чувствовали колебаний от порывов ветра. Понимая, что это скорее не техническая проблема, а психологическая, – как сильно должно сдвинуться здание, чтобы это почувствовал человек, сидящий за столом на девяносто девятом этаже? – Робертсон обратился к Полу Гоффману в Орегонский научно-исследовательский институт.
Хоффман арендовал другое здание в соседнем районе Юджина и построил внутри него комнату, двигающуюся на гидравлических роликах, которые использовали, чтобы закатывать бревна на орегонских лесопилках. Нажав кнопку, можно было заставить всю комнату тихо двигаться вперед и назад, словно вершина небоскреба при ветре. Все устроили втайне. Портовое управление не хотело пугать будущих жильцов, а Хоффман беспокоился о другом: если участники эксперимента узнают, что находятся в движущейся комнате, то станут более чувствительны к восприятию движения.
«Комнату построили, – вспоминает Пол Словик, – и возникла проблема: под каким предлогом привести туда людей?» Тогда Хоффман повесил объявление, что Орегонский центр зрения предлагает бесплатное обследование глаз для всех желающих. (Он нашел студента на кафедре психологии в Орегонском университете, который также оказался дипломированным оптометристом.)
Пока студент проводил обследования глаз, Хоффман включал гидравлические ролики и двигал комнату туда-сюда. Психологи вскоре обнаружили, что люди в комнате почувствовали, что с этим местом что-то не так, гораздо быстрее, чем кто-либо, включая архитекторов Всемирного торгового центра, мог себе представить. «Какая-то странная комната, – сказал один из участников эксперимента. – Или мне просто не по себе без очков?.. Очень странно». У студента, проверявшего зрение, к вечеру появились симптомы морской болезни[23].
Узнав о результатах Хоффмана, инженер Всемирного торгового центра, архитектор и представители Портового управления Нью-Йорка полетели в Юджин, чтобы испытать качающуюся комнату на себе. Впечатления были невероятными. Позже Робертсон вспоминал о своей реакции в
В конце концов для придания зданиям жесткости он разработал и установил в каждом из них одиннадцать тысяч металлических амортизаторов. Дополнительные стальные конструкции позволили зданиям простоять достаточно долго, когда в них врезались авиалайнеры, подарив четырнадцати тысячам человек лишний шанс спастись до того, как небоскребы рухнули.
Для Орегонского научно-исследовательского института «дело» качающейся комнаты было непоказательным. Многие из психологов, которые пришли сюда, разделяли увлеченность Пола Хоффмана человеческими суждениями. Их также объединял необычный интерес к книге Пола Мила «Клинический прогноз против статистического» – о неспособности психологов превзойти алгоритмы при диагностике или предсказании поведения пациентов. Это была та самая книга, которую Дэнни Канеман прочитал в середине 1950-х, прежде чем заменил человеческую оценку израильских солдат на алгоритм, пусть и сырой.
Мил сам был клиническим психологом и продолжал настаивать, что у подобных ему психологов, конечно же, много глубоких озарений, которые не могут быть охвачены с помощью алгоритма. Однако в начале 1960-х годов появилась солидная кипа исследований, которые поддержали изначальный скептицизм Мила по поводу человеческих суждений[24].
Если человеческие суждения хуже даже простых моделей, то перед нами серьезная проблема: большинство сфер, где требуются экспертные суждения, не столь богаты данными или сторонниками данных, как психология. Большинству направлений человеческой деятельности не хватает данных для построения алгоритмов, которые могли бы заменить человеческое суждение. Люди часто вынуждены полагаться на мнение эксперта: врача, судьи, инвестиционного консультанта, государственного чиновника, должностного лица, руководителя киностудии, бейсбольного скаута, менеджера по персоналу и всех остальных, кто решает судьбы мира.
Хоффман и психологи, присоединившиеся к его институту, надеялись точно выяснить, что делают специалисты, когда выносят решения. «У нас не было особого видения, – утверждал Пол Словик. – Мы просто почувствовали, что это важно: как люди берут информацию и, неким образом ее обработав, приходят к мнениям и решениям».
Интересно, что они не собирались изучать, насколько плохо сработали специалисты, когда вынуждены были конкурировать с алгоритмом. Вместо этого психологи института решили создать модель того, что делают эксперты, когда формируют свои суждения. Как выразился Лью Голдберг, приехавший в 1960 году в Юджин из Стэнфордского университета, «чтобы определить, когда человеческое суждение имеет больше шансов ошибиться». Если бы удалось выяснить, где именно экспертные оценки допускали сбой, удалось бы закрыть разрыв между экспертом и алгоритмом. «Я думал, что, если мы поймем, как люди дают оценки и принимают решения, мы сумеем улучшить и то и другое, – говорит Словик. – Мы могли бы научить людей делать лучшие прогнозы и принимать лучшие решения. Такое у нас было чувство, хотя и несколько расплывчатое».
В 1960 году Хоффман опубликовал статью, где задался целью проанализировать, как специалисты делают выводы. Конечно, можно просто расспросить самих экспертов, но это был бы очень субъективный подход. Люди часто говорят, что они делают одно, когда на самом деле делают совершенно другое. Лучшим способом понять мышление экспертов, по мнению Хоффмана, было учесть различные параметры, которые они используют для принятия решений (он называл их «сигналами»), и определить весомость каждого такого параметра.
Например, если вы хотите узнать, как приемная комиссия Йеля решает, кто поступит в университет, вы просите список сведений о кандидатах, которые учитываются при принятии решения. Средний балл, спортивные достижения, связи с бывшими выпускниками, тип высшей школы и так далее. Потом вы наблюдаете, как приемная комиссия принимает решения, кого принимать, а кого нет. Исходя из многих решений комиссии, вы можете выделить процесс, который его члены используют для определения важности характерных черт абитуриентов. Вы можете даже построить модель взаимосвязи этих признаков в сознании членов комиссии, – если, конечно, у вас есть соответствующие математические навыки. (Комиссия могла уделять больше веса спортивным достижениям выпускников из государственных школ, чем, например, выпускников из частных школ.)
Математические навыки у Хоффмана были. «Параморфное представление врачебных решений» – так он назвал свою статью для
Эксперты из реального мира, чье мышление орегонские исследователи стремились понять в первую очередь, были клиническими психологами. Однако исследователи полагали, что результаты будут применимы к любому человеку, профессионально принимающему решения – врачу, судье, метеорологу, бейсбольному скауту и так далее. «Мы понимали, – говорит Пол Словик, – что делаем что-то очень важное: пытаемся охватить цифрами то, что кажется сложным, таинственным и интуитивным».
В конце 1960-х годов Хоффман и его соратники пришли к некоторым неожиданным выводам. Они хорошо отражены в статьях, написанных Лью Голдбергом. Первую статью он опубликовал в 1968 году в научном журнале
Итак, что делает клинический эксперт? По мнению Голдберга, он, как и любой, кто сталкивается с проблемами – врач, например, когда диагностирует пациента, – должен мыслить комплексно. Далее Голдберг предположил, что любая модель, стремящаяся запечатлеть мышление, также должна быть комплексной. Например, психолог из Университета Колорадо, изучая, как его коллеги-психологи предсказывали, кто из молодых людей будет иметь проблемы с адаптацией к колледжу, записывал их разговоры друг с другом, смотрел, как они изучали данные о своих пациентах, а потом пытался написать сложную компьютерную программу, имитирующую мышление. Голдберг говорил, что предпочел бы начать с простого, и в своем первом проекте исследовал способ, каким врачи диагностируют рак.
Он рассказал, что Орегонский научно-исследовательский институт завершил исследование врачей. Группу радиологов спросили: как вы решаете, глядя на рентгеновский снимок желудка, есть ли у человека рак? Врачи ответили, что есть семь основных признаков, на которые они обращают внимание: размер язвы, форма ее границ, ширина кратера, которую она образует, и так далее. «Сигналы», как Голдберг назвал их следом за Хоффманом. Очевидно, существовало много различных комбинаций из семи «сигналов», и врачам приходилось искать их значение в каждом из многочисленных сочетаний. Размер язвы мог означать одно, если ее контуры были ровными, и совсем другое – если неровными. Голдберг указал на то, что специалисты, как правило, описывают свои мыслительные процессы как тонкие и сложные для моделирования.
Исследователи из Орегона начали с создания очень простого алгоритма, в котором вероятность того, что язва злокачественная, зависела от семи факторов, упомянутых врачами, в равной степени значения. Затем ученые попросили врачей оценить вероятность рака в девяносто шести различных случаях язв желудка по семибалльной шкале – от «определенно злокачественная» до «определенно доброкачественная». Не сказав врачам об этом, исследователи показали им каждую язву два раза, хаотично смешивая дубликаты так, чтобы врачи не заметили, что их попросили диагностировать одну и ту же язву дважды. Исследователи перенесли все данные на перфокарты и отправили в Лос-Анджелес, где их проанализировали на большом университетском компьютере. Цель исследователей заключалась в том, чтобы проверить, можно ли создать алгоритм, который будет имитировать принятие решений врачом.
Эта первая попытка, по мнению Голдберга, была просто отправной точкой. Алгоритму со временем предстоит стать более сложным, что потребует продвинутой математики – для учета тонкостей мышления врачей о «сигналах». Например, особенно большой размер язвы мог привести к пересмотру значений остальных шести параметров.
Но затем из Лос-Анджелеса пришли проанализированные данные, и история стала тревожной. (Голдберг описал результаты как «в целом ужасающие».) Во-первых, простая модель, которую исследователи создали в качестве отправной точки для понимания того, как врачи ставят свои диагнозы, уже могла исключительно хорошо предсказывать диагнозы врачей. Врачи хотели бы верить, что их мыслительные процессы очень тонкие и сложные, однако прекрасно справлялась и незамысловатая модель. Что не означает, что их мышление обязательно нетонкое и несложное, просто оно могло быть отражено даже незамысловатой моделью.
Удивительным было другое: эксперты не соглашались друг с другом. Картина стала совсем уж поразительной, когда сравнили диагнозы дубликатов одной и той же язвы. Каждый врач противоречил сам себе и ставил более чем один диагноз. Врачи, видимо, не могли договориться даже сами с собой. «Выводы предполагают, что диагностическое согласие в клинической медицине встречается ненамного чаще, чем в клинической психологии, – вот вам пища для размышлений перед следующим визитом к врачу», – писал Голдберг. Если врачи не согласны между собой, они, конечно же, не могут все быть правы.
Затем ученые повторили свой эксперимент. Психиатры предоставили клиническим психологам список факторов, которые учитываются при принятии решения, безопасно ли освободить пациента из психиатрической больницы. И вновь эксперты противоречили друг другу и самим себе. Еще более дико, что едва закончившие обучение юнцы были так же точны, как и их опытные коллеги (высокооплачиваемые профессионалы), предсказывая, что данный психиатрический пациент будет вытворять, если вы его отпустите.
Опыт эксперта, как оказалось, не имеет большого значения и при оценке, скажем, находится ли человек на грани самоубийства. Или, как сформулировал Голдберг, «точность ответа не связана с суммой профессионального опыта специалиста».
Голдберг пока не торопился обвинять врачей. Ближе к концу своего доклада он отметил, что проблема, возможно, в том, что врачи и психиатры редко могут судить о точности своего мышления и при необходимости изменить его. Что у них не было «мгновенной обратной связи». И он со своим коллегой по Орегонскому научно-исследовательскому институту Леонардом Рорером пытался предоставить эту обратную связь. Голдберг и Рорер дали двум группам психологов тысячи гипотетических случаев для диагностики. Одна группа получала немедленную обратную связь на свои диагнозы; вторая – нет. Исследователи хотели понять, будут ли те, кто получил обратную связь, улучшать свои показатели.
Результаты приводили в ужас. «Теперь выясняется, что наша первоначальная формулировка проблем обучения постановке клинических заключений была чересчур простой. Даже получение обратной связи ее не решает», – писал Голдберг. В какой-то момент один из его коллег сделал радикальное предложение. «Кто-то сказал, что модель, которую мы создали для прогнозирования действий врачей, на самом деле может быть лучше, чем сами врачи, – вспоминает Голдберг. – Я подумал, господи, какая глупость». Как могла их простая модель быть лучше, скажем, в диагностике рака, чем врач? Ведь модель была создана, по сути, врачами. Они дали исследователям всю информацию для нее.
Орегонские исследователи, тем не менее, проверили эту гипотезу. И она оказалась правдивой. Если вы хотите узнать, есть ли у вас рак, лучше использовать алгоритм, созданный учеными, чем расспрашивать рентгенолога, изучившего рентгеновский снимок. Простой алгоритм превзошел не просто группу врачей; он опережал даже лучшего врача. Вы могли убрать доктора, заменив его уравнениями, созданными людьми, которые ничего не знали о медицине и просто задали несколько вопросов специалистам.
Когда Голдберг сел писать следующую статью, которую он назвал «Человек против модели человека», он был явно менее оптимистичен, чем раньше, – как по отношению к специалистам, так и к подходам Орегонского научно-исследовательского института к пониманию их мыслей. «Моя статья… была отчетом о наших экспериментальных неудачах, неудачах, которые продемонстрировали сложность человеческого суждения, – писал он в более ранней публикации в
Складывалось впечатление, что у каждого врача собственное представление о том, какого значения заслуживает каждая характерная черта язвы. Очевидно, на практике они не соблюдали свои же идеи, как лучше диагностировать язву, и в результате были побеждены ими же созданной моделью.
Последствия были очень серьезны. «Если эти выводы применимы для других проблем при вынесении суждений, – писал Голдберг, – то выходит, что человек по сравнению с моделью человека лишь в редких случаях имеет преимущество – если вообще имеет». Но как такое может быть? Почему суждение эксперта – профессионального врача! – уступает модели, созданной из знаний этого самого эксперта? Здесь Голдберг мог только развести руками.
«Врач – не машина, – писал он. – В то время как он всецело обладает знаниями и навыками генерации предположений, ему не хватает надежности машины. У него бывают «плохие» дни, его отвлекают скука, усталость, болезни, ситуационные и межличностные тревоги, – в результате чего повторяющиеся суждения в ситуациях с точно такой же конфигурацией параметров не идентичны… Если нам удастся снизить ненадежность человека и устранить случайные ошибки в его суждениях, мы тем самым повысим обоснованность получаемых прогнозов…»
Поздним летом 1970 года Амос Тверски по пути в Стэнфорд, где он планировал провести год, заехал в Юджин, чтобы навестить старого друга Пола Словика, с которым учился в Мичигане. Словик, бывший баскетболист колледжа, вспоминает, как они бросали мяч в корзину вместе с Амосом на своей подъездной дорожке. Амос не играл в баскетбольной команде колледжа и попадал в кольцо гораздо реже. Его бросок в прыжке больше напоминал гимнастику, чем игру. «Он бросал куда-то в сторону корзины», – вспоминает его сын Орен. И все же Амос как-то умудрился стать энтузиастом баскетбола.
«Некоторые люди любят ходить, когда они говорят. Амос любил бросать мяч, – говорит Словик, деликатно добавляя, что «он не походил на того, кто провел много времени под корзиной». Бросая мяч в корзину, Амос рассказал Словику, что они с Дэнни обдумывают некоторые идеи о внутренней работе человеческого разума, и выразил надежду на дальнейшее изучение того, как люди делают интуитивные суждения. «Он сказал, что они хотели бы найти место, где могли бы просто сидеть и разговаривать друг с другом целый день, не отвлекаясь на университет». У них были некоторые соображения, почему даже эксперты допускают серьезные систематические ошибки. И не только потому, что сегодня был «плохой» день. «Я поразился, насколько интересными были их идеи», – признал Словик.
Амос согласился провести 1970/71 учебный год в Стэнфордском университете и поэтому разлучился с Дэнни, который остался в Израиле. Они использовали этот год для сбора данных, целиком состоявших из ответов на придуманные ими любопытные вопросы. Эти вопросы были впервые представлены израильским старшеклассникам. Дэнни отправил около двадцати студентов Еврейского университета на такси рыскать по стране в поисках ни о чем не подозревающих израильских детей. («У нас в Иерусалиме кончились дети».) Студенты задавали подросткам, казалось бы, странные вопросы и для ответа на каждый давали несколько минут. «У нас был составной опросник, – говорил Дэнни, – потому что ни один ребенок не мог пройти его целиком».
То есть, если в гипотетическом городе 72 семьи с шестью детьми, родившимися в следующем порядке – девочка, мальчик, девочка, мальчик, мальчик, девочка, – сколько семей с шестью детьми, по вашему представлению, имеют порядок рождения – мальчик, девочка, мальчик, мальчик, мальчик, мальчик?
Кто знает, как израильские школьники расценивали странный вопрос, но пятнадцать сотен из них предоставили ответы. А у Амоса возникли другие, столь же странные вопросы к студентам университетов в Мичигане и Стэнфорде. Например:
Исследователи пытались определить, как люди оценивают – или скорее недооценивают – шансы в ситуации, когда вероятность сложно или невозможно узнать. На все вопросы существовали правильные и неправильные ответы. Ответы, которые были получены от исследуемых, сравнивали с правильным ответом, и ошибки изучались для создания моделей. «Что делают люди? – говорил Дэнни. – Что на самом деле происходит, когда люди оценивают вероятность? Это очень абстрактная концепция. Что-то ведь они должны делать».
Амос и Дэнни не сомневались, что многие люди сочтут вопросы, которые они выдумали, неправильными, – потому что вопросы, или их версии, и получились неправильными. Точнее, Дэнни сделал ошибки, заметил их и начал размышлять о том, почему он их сделал. А Амос настолько увлекся как ошибками Дэнни, так и его восприятием этих ошибок, что по крайней мере сделал вид, будто ему интересно сделать то же самое. «Мы обмозговали это, и в центре внимания оказалась наша интуиция, – сказал Дэнни. – Мы решили, что ошибки, которые мы не сделали сами, нам неинтересны».
Раз они оба совершили одни и те же ментальные ошибки или испытывали искушение их совершить, они предположили – как оказалось, верно, – что большинство других людей тоже их совершат. Вопросы для студентов в Израиле и США, на подготовку которых соавторы потратили год, были не столько экспериментами, сколько маленькими спектаклями. Вот, смотрите, что неопределенность человеческого разума творит на самом деле.
В очень юном возрасте Амос научился выявлять людей, которые настойчиво усложняли себе жизнь, и обладал даром избегать тех, кого он называл «замороченными». И все равно регулярно нарывался на человека, обычно на женщину, чьи сложности его искренне привлекали. В старших классах он был очарован будущей поэтессой Далией Равикович, тесная дружба с которой поражала их сверстников. Его отношения с Дэнни имели тот же эффект.
Старый друг Амоса вспоминает: «Амос говорил, что люди не так уж сложны, гораздо сложнее отношения между людьми. А потом он делал паузу и добавлял: «За исключением Дэнни». Было в Дэнни что-то такое, что заставило Амоса ослабить бдительность и поменяло его характер.
Поделиться книгой: