Помоги проекту - поделись книгой:
Они становились бы лучше (или хуже), даже если бы инструкторы вообще ничего им не говорили. Иллюзия разума обманула их – и, наверное, многих других, – что слова менее эффективны, когда они приносят удовольствие, чем когда они причиняют боль. Статистика – не просто скучные цифры, в ней содержатся идеи, которые позволяют увидеть глубокие истины о человеческой жизни.
На другом занятии Дэнни рассказывал о восприятии: как чувства интерпретируются, а иногда и вводят в заблуждение. «Знаете, уже после двух занятий было понятно, что этот парень – гений», – говорит Ави. Дэнни прочитал длинный отрывок из Талмуда, в котором раввины описали превращение дня в ночь и ночи в день, а потом спросил у класса: «Какие цвета эти раввины видели в тот момент, когда день превращается в ночь? Что психология может сказать о том, как раввины видели мир вокруг себя?»
Затем он рассказал им об эффекте Пуркинье, названном по имени чешского физиолога, который впервые описал его в начале девятнадцатого века. Пуркинье заметил, что цвета, которые кажутся человеческому глазу самыми яркими при дневном свете, выглядят наиболее темными в сумерках. Таким образом, то, что раввины увидели утром ярко-красным, вечером может показаться, по контрасту с другими цветами, почти бесцветным. Дэнни держал в своей голове не только каждое странное явление, когда-либо кем-то обнаруженное, но и умел описать его особым образом, заставляющим студента увидеть мир немного иначе. «И он приходил в класс без каких-либо записей или книг! – вспоминает Ави. – Он приходил и начинал говорить».
В глубине души Ави не мог поверить в спонтанность выступлений Дэнни. Он допускал, что Дэнни заучивает свои лекции наизусть и просто выпендривается. Это подозрение было развеяно в тот день, когда Дэнни вошел в класс и попросил о помощи. Он обратился к Ави и сказал: «Мои студенты в Еврейском университете хотят, чтобы я дал им что-то в письменном виде, а у меня ничего нет. Я видел, как вы писали заметки. Могу ли я их взять, чтобы передать другим?» Все было у него в голове!
Причем Дэнни ожидал того же и от своих студентов. Ближе к концу курса по восприятию Ави был призван в армию как резервист. Он подошел к Дэнни, желая сообщить, что, к сожалению, ему нужно патрулировать отдаленные границы, поэтому он не сможет совмещать службу с учебой и вынужден покинуть курс. Дэнни сказал ему: «Ничего страшного, просто изучайте книги». Ави спросил: «Что вы имеете в виду под изучением книг?» И Дэнни ответил: «Возьмите учебники с собой и запомните их».
Именно так Ави и поступил – и вернулся на курс как раз во время финального экзамена. Он запомнил книги. Раздав студентам результаты экзаменов, Дэнни попросил Ави поднять руку. Тот так и поступил, недоумевая про себя. А Дэнни заявил: «Вы получили 100 процентов. Если кто-то получает такую оценку, об этом следует сказать всем».
После обучения у совместителя из Еврейского университета Ави принял два решения: он сам станет психологом, и он будет учиться именно там. Он предположил, что Еврейский университет – волшебное место, где все преподаватели – гении, которые вдохновляют своих учеников подниматься к вершинам знаний.
В конце первого года учебы руководитель кафедры психологии Еврейского университета, опрашивая студентов, отвел Ави в сторону. «Как вам ваши учителя»? – спросил он. «Нормальные», – ответил Ави. «Нормальные? – удивился глава факультета. – Просто нормальные?» Ави смущенно произнес: «В Беэр-Шеве был один преподаватель…» Собеседник сразу понял, о ком речь. «Ах, – сказал он, – вы сравниваете их с Дэнни Канеманом. Так нельзя. Это несправедливо по отношению к ним. Канеман – особая категория. Нельзя обычных преподавателей сравнивать с ним. Между собой – пожалуйста, но не с Канеманом».
На занятиях Дэнни был гений, за пределами же аудитории… Ави был удивлен непостоянству его душевного состояния. Однажды в университетском городке он столкнулся с Дэнни, который пребывал в очень плохом настроении. Студент только что дал ему нелестный отзыв, и Дэнни казалось, что он уничтожен. «Он даже спросил меня, – вспоминает Ави, – я все тот же человек, верно?»
И Ави, и все остальные – кроме Дэнни – прекрасно понимали, что тот студент просто дурак. «Дэнни был лучшим преподавателем в Еврейском университете, – говорит Ави, – но попробуй убеди его в том, что один отзыв не имеет значения». Таков был лишь один из многих источников тревоги для Дэнни Канемана, склонного верить во все плохое, сказанное о нем. «Он был очень неуверенным в себе, – отмечал Ави. – Это черта его характера».
Тем, кто видел его каждый день, Дэнни казался непостижимым. Образ, который он создавал в глазах людей, постоянно менялся, словно картинки для экспериментов гештальт-психологии. «Он был непостоянным до крайности, – говорит его бывший коллега по факультету. – Вы никогда не знали, какого Дэнни встретите в следующий раз. Он был очень уязвим. Жаждал восхищения и привязанности. Очень обидчив. Очень впечатлителен». Выкуривал две пачки сигарет в день. Его жена родила сына и дочь, а Дэнни продолжал жить исключительно своей работой.
«Он был ориентирован на выполнение конкретных задач, – вспоминает Зур Шапира, студент Дэнни, который позднее стал профессором Нью-Йоркского университета. – Его трудно было назвать счастливым человеком». Настроение Канемана создавало дистанцию между ним и другими людьми, такую же, как сильная скорбь. «Женщины чувствовали желание заботиться о нем», – говорит Яффа Сингер, работавший с Дэнни в психологическом отделе израильской армии. «Он всегда пребывал в сомнениях, – говорит Далия Эцион, помощник Дэнни. – Я помню, как пришла к нему, а он грустно посетовал, что ему кажется, будто студенты его не любят. Я еще подумала: «Какое это имеет значение?» Вообще-то студенты его любили». Другой коллега определил: «Этакий Вуди Аллен, только без чувства юмора».
Впечатлительность Дэнни была его слабостью и, что менее очевидно, также и силой. Она непреднамеренно вела его к расширению кругозора. Он мог быть (и был) специалистом в разных направлениях психологии.
Теряя веру в свои способности к изучению личности, Дэнни создал лабораторию для изучения зрения. Там была скамья со специальным устройством для полного обездвиживания человека. Единственным способом понять, как работает такой механизм, как глаз, он считал изучение ошибок, которые глаз делает. Ошибки были не просто поучительными, они были ключом, который мог раскрыть глубинный характер механизма. «Как понять память? – спрашивал он. – Для этого не стоит изучать запоминание. Изучайте забывание».
В своей лаборатории Дэнни искал способы, при помощи которых глаза могут обманывать людей. При использовании исчезающе коротких вспышек света, например, воздействие, которое испытывают глаза, не находится в прямой связи с яркостью вспышек. Оно также зависело от длительности вспышек, фактически являясь продуктом сочетания времени вспышек и их интенсивности. Вспышку в одну миллисекунду с интенсивностью 10Х глаз не отличал от вспышки в десять миллисекунд с интенсивностью X. Но когда вспышки света были длиннее примерно 300 миллисекунд, яркость выглядела для людей одинаковой, вне зависимости от того, как долго продолжалась вспышка.
Смысл во всех этих открытиях был неочевиден даже для самого Дэнни, если не считать спроса на подобные вещи со стороны журналов по психологии. К тому же он считал, что измерения сами по себе хорошая тренировка. «Я занимаюсь наукой, – говорил он. – И очень обдуманно отношусь к своей работе. Я сознательно рассматриваю все, что я делаю, как заполнение пробелов в образовании».
Лаборатория по изучению зрения требовала точности, а Дэнни был столь же точным, как ветер пустыни. Помощник Дэнни так уставала от просьб найти ножницы в том хаосе, который царил в его кабинете, что привязала их веревкой к рабочему креслу. Даже интересы Дэнни были хаотичными. То он водил школьников по воображаемой пустыне, чтобы расспросить их, сколько людей они готовы терпеть в своей палатке, то зажимал лицо взрослых в тиски, чтобы изучить, как работают их глаза. Это выглядело странным даже с точки зрения других психологов.
Ученые, изучавшие личностные характеристики, искали свободные взаимосвязи между некоторыми чертами характера и поведением: выбор палатки и общительность, например, или IQ и производительность труда. Они не должны были быть точными, и им не требовались знания о людях как биологических организмах. Исследования Дэнни человеческого глаза выглядели скорее офтальмологией, нежели психологией.
Он вынашивал и другие идеи. Он хотел изучать то, что известно психологам как «перцептивная защита», а всем остальным как подсознательное восприятие. Волна тревоги поднялась в США в конце 1950-х благодаря книге Вэнса Паккарда «Тайные манипуляторы» – о том, как реклама меняет мнение людей, влияя на подсознание. Пик помешательства пришелся на Нью-Джерси, где некий маркетолог утверждал, что врезал незаметные короткие сообщения вроде «Голоден? Ешь попкорн!» и «Пей кока-колу» в фильм, чем создал всплеск спроса на попкорн и колу. Правда, позднее он признался, что все выдумал.
Психологи в конце 1940-х годов обнаружили – или утверждали, что обнаружили, – способность разума защищаться от того, что он не хотел воспринимать. Например, когда экспериментаторы показывали кратковременные изображения табуированных слов, испытуемые читали их как менее беспокойные слова. В то же время люди разными способами подпадали под влияние окружающего их мира, не полностью осознавая это. Идеи попадали в сознание без полного его контроля.
Как же эти бессознательные процессы работают? Как мог человек понять слово достаточно хорошо, чтобы тут же исказить его, не воспринимая в исходном смысле? Возможно, задействован не один механизм внутри сознания? Какая-то часть разума, допустим, воспринимала входящие сигналы, в то время как другая блокировала? «Меня всегда интересовал вопрос: есть ли другие способы понять ваш опыт? – говорил Дэнни. – Перцептивная защита была интересной, потому что показывала жизнь бессознательного при должных экспериментальных условиях».
Дэнни самостоятельно разработал несколько тестов, чтобы проверить – способны ли люди, как он подозревал, учиться подсознательно. Он показывал испытуемым серию картинок с игральными картами или числами, а затем просил их предсказать следующую. При этом в последовательности карт или чисел была трудно распознаваемая закономерность. Если испытуемые способны ощутить закономерность, они бы угадывали следующую карту или номер чаще и не знали бы почему! Они бы воспринимали шаблон, не осознавая его. Они бы научились чему-то подсознательно. Дэнни бросил свои эксперименты после того, как решил, что его участники так ничему и не научились.
Еще одной особенностью Дэнни, которую отмечали коллеги и студенты, было то, как быстро он бросал свои увлечения, как легко принимал отказ. Словно заранее его ожидал. Но он не боялся этого. И пробовал что-то новое. Словно получал удовольствие, когда менял свою точку зрения. «Я чувствую динамику и открытость, когда нахожу изъян в своем мышлении», – говорил он. Его теория по поводу самого себя отлично уживалась с переменчивостью настроения. В мрачном состоянии Дэнни становился фаталистом и поэтому не удивлялся и не беспокоился, когда терпел неудачу – ведь он оказался прав.
А порой был настолько полон энтузиазма, что, казалось, забывал о возможности провала и хватался за любую новую идею. «Он мог сводить людей с ума своим непостоянством, – вспоминала психолог Майя Бар-Хиллел. – Сегодня гений, а завтра посредственность, а потом опять – гений и посредственность». То, что сводило других с ума, помогало Дэнни оставаться вменяемым. Его настроения были смазкой для идей.
Если различные интеллектуальные поиски Дэнни и имели что-то общее, окружающим было трудно это обнаружить. «Он не способен понять, что пустая трата времени, а что нет», – говорит Далия Эцион. С подозрением относясь к психоанализу («я всегда думал, что это полный бред»), Дэнни, тем не менее, принял приглашение американского психоаналитика Дэвида Рапопорта провести лето в центре Остина Риггза в Стокбридже, штат Массачусетс.
Каждую пятницу утром психоаналитики центра – крупнейшие специалисты – собирались для обсуждения больного, которого они наблюдали уже месяц. Все эти эксперты писали отчеты по каждому пациенту. Поставив диагноз, они проводили с пациентом собеседование. В течение недели Дэнни наблюдал, как психоаналитики обсуждают молодую женщину. В ночь перед интервью она покончила жизнь самоубийством. Никто из психоаналитиков – экспертов мирового уровня, долго изучавших ее психическое состояние, – не высказывал мнения, что она может себя убить. Ни в одном из многочисленных отчетов не было и намека на риск самоубийства.
«Теперь все они были едины: как мы могли это упустить? – вспоминал Дэнни. – И оказалось, что все признаки такого исхода были! Им придали огромное значение после события. И так мало придавали значения до него». Даже слабый интерес, который Дэнни мог иметь к психоанализу, исчез.
В 1965 году он поступил в Мичиганский университет на постдокторское обучение к психологу Джералду Блюму. Блюм исследовал, как мощные эмоциональные потрясения меняют способность людей решать различные ментальные задачи. Для этого ему требовалось вывести испытуемых из эмоционального равновесия. Он прибегал к гипнозу. Сначала просил людей подробно описать какое-то ужасное жизненное переживание, затем давал им триггер, чтобы связать с событием – скажем, карточку с надписью «А100». Блюм вводил испытуемых в состояние гипноза, показывал им карточку (конечно же, они мгновенно начинали переживать свой жуткий опыт) и смотрел, как они выполняют некоторые сложные задачи, например, повторяют ряды цифр.
«Это было дико, – говорил Дэнни, хотя и научился гипнозу. – Я провел несколько сессий с нашим лучшим испытуемым – высоким худым парнем, чьи глаза полезли из орбит, а лицо покраснело, когда ему показали карточку «А100», которая вернула его к худшему эмоциональному переживанию в жизни». Однажды, незадолго до того, как Дэнни окончательно усомнился в адекватности всего предприятия, он задумался: а что выберут люди, если предложить им выбор между этим испытанием и несильным электрическим шоком?
Он полагал, что, выбирая между переживанием худшего опыта в своей жизни и электрическим током, все выбрали бы ток. Однако никто из пациентов не хотел получить электрический удар, все предпочли еще раз вернуться к ужасным воспоминаниям. «И тогда я понял, что это глупая игра, – сказал Денни. – Что это не может быть худшим опытом в жизни. Они притворяются. С меня было довольно».
В том же году Дэнни попалась на глаза статья психолога Экхарда Гесса в
Если вы даете людям вкусный напиток, их зрачки расширяются, если неприятный (лимонный сок или хинин) – сужаются. Если испытуемые пробовали пять слегка отличающихся вкусов газированного напитка, их зрачки показывали, какую степень удовольствия они получили от каждого из них. Люди реагировали очень быстро, даже прежде чем полностью осознавали, что им понравилось больше всего. «Существенная чувствительность отклика зрачка – писал Гесс, – предполагает, что можно выявить предпочтения даже в тех случаях, когда вкусовые различия настолько невелики, что субъект не в состоянии их сформулировать».
Глаз может предложить окно в разум. В лаборатории гипноза вместе с психологом Джексоном Битти, которого он переманил у Блюма, Дэнни решил выяснить, как зрачок отреагирует на предложение выполнить различные задания, требующие умственных усилий: запомнить ряды цифр или отличить звуки различных тонов. Исследователи стремились понять, не обманывает ли глаза сознание и наоборот. Или, по их выражению, как «интенсивная умственная активность затрудняет восприятие». Они обнаружили, что не только эмоциональное возбуждение меняет размер зрачка; умственные усилия давали тот же эффект.
Из Мичигана Дэнни планировал вернуться на штатную работу в Еврейский университет. Когда университет отложил свое решение о предоставлении ему должности, он отказался возвращаться. «Я был очень зол. Я позвонил им и сказал – я не вернусь». Осенью 1966 года Дэнни уже учился в Гарварде. (Три года в Беркли убедили его, что он достаточно умен, чтобы играть в большой лиге.) Там он услышал выступление молодого британского психолога Энн Трисман, которое открыло ему еще одно направление для работы.
В начале 1960-х годов Трисман подхватила работу коллег-британцев Колина Черри и Доналда Бродбента в том месте, где они остановились. Черри, ученый-когнитивист, определил то, что стало известно как «эффект коктейльной вечеринки». Он заключался в способности людей фильтровать шум ради звуков, которые они хотели услышать, – так они поступали, когда прислушивались к кому-нибудь на коктейльной вечеринке.
Подобная проблема существовала у авиационных диспетчерских служб. Тогда в башнях управления полетами голоса всех пилотов, которые нуждались в указаниях, транслировались через громкоговорители. Авиадиспетчерам приходилось фильтровать голоса для идентификации наиболее важных самолетов. Предполагалось, что им следует игнорировать голоса, которые не играли большой роли, чтобы сосредоточиться на тех, которым требовалось их внимание.
Вместе с другим британским коллегой, Невиллом Мореем, Трисман решила изучить, как люди слушали, когда они слушали выборочно. «Никто до нас не проводил и сейчас не проводит каких-либо исследований в области избирательного прослушивания, – писала она в своих мемуарах, – так что мы могли полагаться только на себя».
Они с Мореем одевали людям наушники, прикрепленные к двухканальному магнитофону, и транслировали два разных отрывка прозы одновременно в разные уши. Трисман просила испытуемых запомнить и повторить ей только один из отрывков. Затем она спрашивала, что они запомнили из отрывка, который должны были игнорировать. Оказалось, что они не полностью пропустили его мимо ушей. Некоторые слова и фразы проникали в сознание, даже когда их туда не приглашали. Например, если в игнорируемом отрывке звучало имя человека, его часто слышали.
Это удивило Трисман, вынудив вместе с несколькими другими коллегами обратить внимание на внимание. «Тогда я думала, что внимание было только фильтрацией, – говорила Трисман, – но получается, что какой-то мониторинг продолжается. Возникает вопрос: как мы это делаем? Что, когда и как дает нам возможность воспринимать содержание?»
В своем гарвардском выступлении Трисман предположила, что внимание – не механический переключатель и люди замечают не только то, что следовало заметить. Существует более тонкий механизм, который выборочно ослабляет, но не блокирует полностью фоновый шум.
Энн Трисман приехала в Гарвард с коротким визитом, однако интерес к ней был настолько велик, что выступление пришлось перенести в большой лекционный зал за пределами кампуса. Дэнни покинул выступление, наполненный новым энтузиазмом. Он напросился к Энн в помощники, чтобы присмотреть за всей группой сопровождения, которая включала ее мать, мужа и двух маленьких детей, и провел с ними экскурсию по Гарварду. «Он очень хотел произвести впечатление, – вспоминала Трисман, – и поэтому я позволила себе быть впечатленной». Пройдут годы, прежде чем Дэнни и Энн, разорвав старые отношения, станут мужем и женой, но чтобы увлечься идеями Трисман, Дэнни не потребовалось много времени.
Осенью 1967 года Дэнни отошел от обиды и вернулся в Еврейский университет с обещанием должности и новой исследовательской программы. Появилась возможность, используя двухканальные магнитофоны, измерить, насколько хорошо люди канализируют свое внимание или переключают его с одного предмета на другой. Само собой, что некоторым людям это удается лучше, и такие способности могут давать им преимущество в отдельных сферах деятельности.
С этой мыслью Дэнни уехал в Англию по приглашению отделения прикладной психологии Кембриджа для тестирования профессиональных футболистов. Он надеялся обнаружить разницу в способностях к переключению внимания у игроков первой (премьер) лиги по отношению к игрокам четвертой лиги. Он надевал наушники магнитофона на игроков и проверял их способность переключаться с указаний по поводу игры, сказанных в одно ухо, на такие же указания в другое. И… ничего не обнаружил. По крайней мере, разница между игроками команд разного уровня было неочевидна. Талант футболиста не подразумевал особых способностей к переключению внимания.
«Тогда я подумал, что это может быть критически важно для пилотов», – вспоминал Дэнни. По опыту работы с летными инструкторами он знал, что курсанты иногда проваливали летную подготовку, потому что либо не могли распределить свое внимание между разными задачами, либо с опозданием воспринимали маловажные, на первый взгляд, а на самом деле критические фоновые сигналы. Дэнни вернулся в Израиль и занялся тестированием курсантов ВВС. На этот раз он нашел то, что искал – успешные летчики-истребители имели лучшие способности к переключению внимания, чем неуспешные; причем и те и другие были лучше, чем израильские водители автобусов. В итоге один из студентов Дэнни выяснил, что в зависимости от того, насколько эффективно водители автобусов переключали каналы внимания, можно предсказать вероятность их попадания в аварии.
Разум Дэнни отличался непреклонностью в переходе от понимания к применению. Психологи, особенно ставшие университетскими профессорами, редко известны своими практическими достижениями. Требования израильских реалий вынудили Дэнни проявить талант там, где он в других условиях, возможно, и не попытался бы. Его школьный друг Ариэль Гинзберг уверен, что именно израильская армия сделала Дэнни столь нацеленным на практические результаты. Создание новой системы собеседований и ее влияние на армию стали вдохновляющим примером.
Самыми популярными занятиями, которые Дэнни проводил в Еврейском университете, были семинары для дипломников под названием «Применение психологии». Каждую неделю он предлагал студентам использовать свои знания по психологии для решения той или иной реально существующей проблемы. Некоторые из них были решены благодаря многочисленным попыткам Дэнни сделать психологию полезной Израилю.
После того как террористы начали размещать бомбы в городских баках для мусора и одна из них взорвалась в кафетерии Еврейского университета в марте 1969 года, ранив двадцать девять студентов, Дэнни поставил вопрос: чем психология в силах помочь правительству, которое пытается минимизировать панику? (Прежде чем они нашли ответ, правительство убрало мусорные баки.)
Израильтяне в 1960-х годах жили в обстановке постоянных изменений. Иммигранты, приехавшие из городов, ехали работать в сельские кибуцы. Сами кибуцы проходили постоянное технологическое развитие. Дэнни разработал курс для инструкторов, которые обучали фермеров. «Реформы всегда создают победителей и проигравших, – объяснял Дэнни, – причем неудачники будут сопротивляться переменам сильнее, чем победители». Как убедить проигравшего принять новшества? Пока что преобладающей стратегией, не очень хорошо себя показавшей, было ругать или убеждать людей, которым необходимо измениться.
Психолог Курт Левин убедительно предлагал не уговаривать людей на какие-то изменения, а выявлять причины их сопротивления – и решать их. В качестве примера Дэнни предлагал студентам представить планку, которая удерживается на месте пружинами с обеих сторон. Как сдвинуть планку? Можно увеличить давление на одной стороне планки. А можно уменьшить его на другой. «В одном случае общее напряжение снижается, – говорил Дэнни, – в другом увеличивается». Очевидно, что для людей более предпочтительно снижение напряжения. В этом была ключевая идея – сделать изменения более легкими.
Дэнни также продолжал обучать инструкторов, тренирующих летчиков-истребителей. (Но только на земле – один раз его взяли в полет, и Дэнни вырвало в кислородную маску.) Как добиться от пилота, чтобы он запомнил ряд инструкций? «Мы начали составлять длинный список, – вспоминал Зур Шапира. – А Дэнни сказал нам – нет. И рассказал о «магическом числе семь».
«Магическое число семь, плюс-минус два: некоторые ограничения нашей способности обрабатывать информацию» – так называлась статья гарвардского психолога Джорджа Миллера, который показал, что люди способны удерживать в кратковременной памяти примерно семь предметов. Любая попытка заставить их запомнить больше бесполезна. Миллер полушутя предположил, что семь смертных грехов, семь морей, семь дней недели, семь основных цветов, семь чудес света и другие известные семерки имеют свои истоки в этой ментальной истине.
Так или иначе, самый эффективный способ научить людей воспринимать большие объемы информации – это скормить их мозгу маленькими порциями. К этому, вспоминает Шапира, Дэнни добавил свой собственный прием. «Он говорил, что, если вы хотите, чтобы курсанты запомнили несколько положений – дайте им их спеть». Дэнни нравилась идея «песни действия». На занятиях по статистике он просил студентов петь формулы. «Он заставлял нас решать реальные проблемы, – говорил Барух Фишхофф, его студент, который стал профессором Университета Карнеги – Меллона. – Даже если это были сложные задачи без простых решений. Он научил нас чувствовать, что мы в состоянии сделать что-то полезное в науке».
Многие проблемы, которые Дэнни предлагал ученикам, казались им высосанными из пальца. Он просил разработать дизайн валюты так, чтобы ее было трудно подделать. Какой вариант выбрать: сделать купюры разного достоинства похожими друг на друга, как в Соединенных Штатах, чтобы те, кто их принимал, вынуждены были внимательно их изучать, – или создать большое разнообразие цветов и форм, чтобы сложнее было копировать? Или предлагал студентам спроектировать максимально эффективное рабочее место. Тут, конечно, они должны были знать о психологических исследованиях, которые показали, что одни цвета стен заставляют работников быть более продуктивными, чем другие.
Некоторые из предложенных Дэнни задач были настолько заумными и странными, что ошарашенный студент думал: «Хм, мне нужно сходить в библиотеку и поискать ответ там». «Когда мы говорили это, – вспоминает Зур Шапира, – Дэнни отвечал слегка расстроенно, что мы завершили трехлетнюю программу в области психологии, что мы по определению профессионалы и должны использовать собственные знания».
Но что было делать, когда Дэнни приносил копию рецепта врача двенадцатого века, неряшливо написанного на языке, из которого вы не знаете ни слова, и просил его расшифровать? «Кто-то однажды сказал, что образование – это знать, что делать, когда вы не знаете, – говорит один из его учеников. – Дэнни подхватил эту идею и использовал ее». Однажды он принес несколько игр, где требовалось провести небольшой металлический шарик через деревянный лабиринт. И дал задание студентам: научить кого-то, как учить человека играть в эту игру.
«Никому и в голову не придет такому учить, – вспоминает один из студентов. – Хитрость была в том, чтобы разбить умение на компоненты навыков: научить устойчиво держать руки, научить слегка наклонять лабиринт вправо, влево и так далее, а потом, научив всему по отдельности, однажды собрать все навыки вместе».
Дэнни попросил студентов дать совет египтологу, который испытывает трудности в расшифровке иероглифов. «Он говорил нам, что парень работает все медленнее и медленнее и окончательно выдохся, – вспоминает Даниэла Гордон, студентка, которая потом станет научным сотрудником в израильской армии. – Никто из нас ничего не мог придумать. И тогда Дэнни сказал, что ему стоило бы вздремнуть!»
Студенты Дэнни покидали каждое занятие с чувством, что в мире бесконечное количество проблем. Дэнни находил проблемы там, где, казалось, их никогда не существовало. Словно он структурировал окружающий мир таким образом, чтобы он мог быть воспринят прежде всего как проблема. И на каждое занятие студенты приходили, предвкушая, какую проблему им преподнесут сегодня.
В один прекрасный день он привел студентам Амоса Тверски.
Глава 5. Коллизия
Дэнни и Амос находились в Мичиганском университете в одно и то же время в течение шести месяцев, но их пути пересекались редко, а умы – никогда. Дэнни в одном здании изучал зрачки людей, Амос в другом разрабатывал математические подходы к теории принятия решений. «У нас было мало общего», – признавал Дэнни.
Студенты на его семинаре в Еврейском университете весьма удивились, когда весной 1969 года увидели перед собой Амоса. Дэнни никогда не приглашал гостей, семинары были его личным шоу. Амос был настолько далек от применения психологии к реальным проблемам, насколько мог быть психолог. Да и вообще эти двое не сочетались. «У студентов складывалось впечатление, что между Дэнни и Амосом существовала конкуренция, – говорил один из участников семинара. – Оба были звездами факультета, но, так или иначе, они были очень разными».
Прежде чем уехать в Северную Каролину, Амнон Рапопорт почувствовал, что они с Амосом каким-то необъяснимым образом беспокоили Дэнни. «Мы думали, что он нас боится или что-то вроде этого, – говорил Амнон. – Подозревает нас». В свою очередь Дэнни признал, что Амос Тверски был ему интересен: «Наверное, я хотел узнать его получше».
Дэнни пригласил Амоса на семинар – поговорить, о чем он сам захочет. В то время работа Амоса была настолько абстрактной и теоретической, что он решил не поднимать эту тему на семинаре. Казалось бы, странно, что работа Амоса имела так мало общего с практической жизнью, в то время как сам Амос был столь сильно вовлечен в нее, – и наоборот, Дэнни с головой ушел в проблемы реального мира, хотя держал других людей на расстоянии.
Амос стал тем, кого немного стыдливо называли «математический психолог». Нематематические психологи вроде Дэнни рассматривали математическую психологию как серию бессмысленных упражнений, проводимых людьми, которые используют свои математические способности, чтобы скрыть, сколь малый вклад они могут внести в настоящую психологию. Математические психологи, со своей стороны, считали нематематических психологов слишком тупыми, чтобы понять важность того, чем они занимаются.
Амос работал с командой математически одаренных американских ученых над тем, что должно было стать трехтомным, густым, как патока, заполненным аксиомами учебником под названием «Основы измерений» – более тысячи страниц аргументов и способов, как измерять разные вещи. С одной стороны, этот труд являлся весьма впечатляющей демонстрацией чистого разума; с другой – затея напоминала известный психологический парадокс об упавшем в лесу дереве: если никто не услышал звука падения, было ли оно?
Амос стал рассказывать студентам Дэнни не о своей работе, а о передовых исследованиях, проводимых в лаборатории Уорда Эдвардса в Мичиганском университете. В частности, как люди, принимая решения, реагируют на новую информацию. Психологи показывали испытуемым два портфеля, наполненных фишками для покера. Каждый портфель содержал как красные, так и белые фишки. В одном из них 75 % фишек были белого цвета и 25 % – красного, в другом наоборот. Исследуемый выбирал один из портфелей в случайном порядке и, не заглядывая в него, начинал доставать по одной фишке. После извлечения каждой фишки он излагал психологам свои предположения, какими именно фишками заполнен взятый им портфель.
Красота эксперимента заключалась в том, что на вопрос с фишками существовал правильный ответ. Он определялся статистической формулой так называемой теоремы Байеса, которая, как ни странно, была обнаружена в бумагах Томаса Байеса только после его смерти в 1761 году. Правило Байеса позволяло вычислять истинные шансы после каждого новой фишки. До начала эксперимента портфель в ваших руках в равной степени вероятности мог содержать как большинство красных, так и большинство белых фишек. Но как смещались шансы после каждой новой фишки?
Это зависело в большой степени от так называемой базовой ставки: соотношение в процентах фишек одного цвета по отношению к другому (это соотношение предполагается известным). Так, если вы знаете, что один портфель содержит 99 % красных фишек, а другой – 99 % белых, первая же вытащенная фишка расскажет вам намного больше, чем если бы в каждом портфеле был только 51 % фишек красного или белого цвета. Но насколько больше? Включите базовую ставку в формулу Байеса и получите ответ.
В случае двух портфелей с соотношением 75 на 25 % вероятность того, что вы держите в руках портфель, содержащий в основном красные фишки, возрастает в три раза каждый раз, когда вы достаете красную фишку, и делится на три, когда достаете белую. Если ваша первая фишка красная, с вероятностью 3:1 (или 75 %) в вашем портфеле большинство красных. Вторая красная фишка подряд повышает шансы до 9:1, или 90 %. Но если третья фишка белая, вероятность падает до 3 к 1. И так далее.
Чем выше базовая ставка – известное соотношение красных фишек к белым, – тем быстрее шансы смещаются. Если первые три фишки окажутся красными в портфеле, где известно, что 75 % фишек должны быть красными или белыми, вы получите 27:1, или практически 96 %-ную вероятность, что у вас в руках портфель, наполненный в основном красными фишками.
Неискушенные испытуемые, таскавшие фишки для покера из портфеля, не должны были знать правило Байеса, иначе эксперимент потерял бы смысл. Им следовало угадать шансы, так, чтобы психологи могли сравнить предположения с правильным ответом. Ученые надеялись понять, насколько сильно происходящее в сознании людей напоминает статистический расчет, когда этому сознанию предоставлена новая информация. Являются ли люди хорошими интуитивными статистиками?
В ту пору такие эксперименты считались смелыми и захватывающими. По мнению психологов, их результаты могли раскрыть реальные проблемы всякого рода: как инвесторам реагировать на отчеты о прибыли, или пациентам на диагноз, или политтехнологам на опросы, или тренерам на счет игры.
У двадцатилетней женщины, получившей после одного обследования диагноз «рак молочной железы», вероятность ошибочной диагностики много выше, чем у сорокалетней, получившей такой же диагноз. (Базовые ставки разные: двадцатилетние женщины гораздо реже болеют раком молочной железы.) Чувствует ли она сама свои собственные шансы? Если да, то насколько ясно?
Жизнь полна азартных игр: как хорошо люди в них играют? Насколько точно они оценивают новую информацию? Как люди переходят от доказательств к оценкам о положении в мире? Известны ли им базовые ставки? Позволяют ли они только что произошедшему событию адекватно изменить их видение дальнейших событий?
Обстоятельный ответ на последний вопрос пришел от Мичиганского университета. И Амос сообщил студентам Дэнни: да, более или менее позволяют. Амос представил результаты исследования, проведенного в лаборатории Уорда Эдвардса: когда люди достают из портфеля красную фишку, они действительно предполагают, что он с большей вероятностью содержит преимущественно красные фишки. Если первые три фишки, изъятые из сумки, были красные, например, люди определяли шансы 3:1 на то, что в сумке большинство красных фишек.
Правда, по Байесу шансы были 27:1. Люди оценивали вероятности в правильном направлении, однако не в достаточной мере. Пытаясь сформулировать реакцию людей на новую информацию, Уорд Эдвардс сказал, что они «консервативнее Байеса».
Так и Эдвардс наряду со многими другими социальными учеными считал (и, казалось, хотел верить), что люди вели себя так, словно формула Байеса засела в их умах. Этот взгляд совпадал с подходом, который главенствовал в общественных науках. Лучше всего его выразил экономист Милтон Фридман.
В статье 1953 года Фридман писал, что человек играет в бильярд, не вычисляя ни углов на столе, ни силы, передаваемой от кия к шару, ни реакции одного шара на другой, как мог бы делать физик. Он просто ударяет по шару в нужном направлении с примерно необходимым приложением силы. Его сознание приходит к более или менее правильному ответу. Как это происходит, не имеет значения. Аналогичным образом, когда человек рассчитывает вероятность какой-то ситуации, он не нуждается в подробной статистике; он просто действует так, будто она у него есть.
Когда Амос закончил выступление, Дэнни был озадачен. Это что такое? «Амос описал исследование обычным образом, как описывают исследования, проведенные уважаемыми коллегами. Вы доверяете людям, которые его проводили. Когда вы смотрите на статьи, опубликованные в рецензируемых журналах, вы, как правило, принимаете все за чистую монету – вы уверены, что все, что говорят авторы, должно иметь смысл, иначе оно не было бы опубликовано». Однако эксперимент, описанный Амосом, показался Дэнни невероятно глупым.
После того как человек вытащил красную фишку из портфеля, он с большей вероятностью, чем прежде, думает, что там будут в основном красные фишки: ну да. Что тут еще можно подумать? Дэнни не имел представления о новых исследованиях того, как люди думали, когда они принимали решения. «Я никогда не думал много о мышлении», – признавался он. Он думал о мышлении в той мере, в какой думал о том, как люди видят вещи. Но эти исследования человеческого разума не имели никакого отношения к тому, что он знал о том, как люди на самом деле действуют в реальной жизни.
Гештальт-психологи, которых он так любил, делали карьеру на одурачивании людей с помощью оптических иллюзий. Даже те, кто знал, что это иллюзии, все равно на них попадались. Дэнни не верил, что мышление более надежно. Чтобы понять, что люди не интуитивные статистики, что их умы не тяготеют естественным путем к «правильному» ответу, достаточно посетить любое занятие по статистике в Еврейском университете. Студенты, например, затруднялись усвоить значение базовых ставок и были склонны делать такие выводы из небольшой выборки, как будто она большая.
Сам Дэнни, лучший преподаватель статистики Еврейского университета, выяснил только постфактум, что он провалил все, что узнал о предпочтениях израильских детей относительно размеров палаток, потому что полагался на слишком маленький размер выборки. То есть он опросил слишком мало детей, чтобы получить точную картину. Другими словами, несколько покерных фишек показали ему истинное содержание портфеля так же, как и несколько горстей, и поэтому он и не определил до конца, что же на самом деле в нем было.
По мнению Дэнни, люди не были статистиками консервативнее Байеса. Они вообще не были статистиками. Они часто делали серьезные выводы на основании малой информации. Мышление как форма своеобразной статистики, конечно, просто метафора. Однако метафора показалась Дэнни неправильной. «Я знал, что я был паршивым интуитивным статистиком, – сказал он. – Но не глупее других».
Психологи в лаборатории Уорда Эдвардса были интересны Дэнни во многом по той же причине, что и психоаналитики из центра Остина Риггза, удивленные самоубийством пациента. Еще интереснее была их неспособность принять свидетельства о собственной недальновидности. Эксперимент, который описал Амос, был убедительным только для того, кто уже полностью предан идее, что человеческое интуитивное суждение приближено к правильному ответу, что люди были, грубо говоря, хорошими статистиками по Байесу.
Большинство реальных жизненных суждений не предлагало вероятностей в столь ясной и познаваемой форме, как предположение, в каком из портфелей содержатся в основном красные фишки для покера. Такими экспериментами вы могли доказать лишь то, что люди – очень плохие интуитивные статистики.
Даже те, кто зарекомендовал себя экспертами, могут ошибаться, когда сталкиваются с прогнозами, в которых возможностей слишком много, чтобы знать их все. Например, оценивая, есть ли у некоторых зарубежных диктаторов оружие массового поражения. Вот что происходит, когда люди привязываются к теории, думал Дэнни. Они подбирают доказательства для теории, а не теорию для доказательств. Они перестают видеть то, что прямо у них под носом.
Везде, куда ни посмотри, находишь идиотизм, который обычно принимается в качестве истины только потому, что он вплетен в теории, на которых ученые построили свою карьеру. «Только подумайте, – говорил Дэнни, – на протяжении десятилетий психологи считали, что поведение определяется обучением, и они изучали обучение, глядя, как голодные крысы бегут по лабиринту в заветную ячейку. Некоторые считали, что это полная фигня, но они были не умнее и не более знающими, чем блестящие люди, которые посвятили свою карьеру тому, что мы сейчас считаем мусором».
В новой области, посвященной тому, как человек принимает решения, ученые начали поступать так же, ослепленные своей теорией. Консервативнее Байеса… «Это предполагает, что у людей есть правильный ответ, а они его ухудшают, – не самый реалистичный психологический процесс, – говорил Дэнни. – Что делают люди на самом деле, оценивая вероятность?» Амос был психологом, но в эксперименте, который он только что описал с очевидным одобрением или, по крайней мере, без очевидного скептицизма, не было психологии вообще. «Это напоминало упражнение по математике», – сказал Дэнни.
И тогда Дэнни сделал то, что делал каждый достойный студент или преподаватель Еврейского университета, когда он слышал глупость: он позволил Амосу получить по полной. «Выражение «Я прижал его к стенке» часто используется даже для разговоров среди друзей, – пояснил Дэнни. – Идея о том, что каждый имеет право на свое мнение, бытует в Калифорнии. У нас в Иерусалиме все иначе».
По окончании семинара Дэнни почувствовал, что Амос не испытывает большого желания с ним дискутировать. Канеман пришел домой и похвастался жене Ире, что выиграл спор с нахальным младшим коллегой. Во всяком случае, так Ира это запомнила. «Состязательность – важный аспект дискуссий в Израиле», – сказал Дэнни.
Амос редко проигрывал спор и еще реже менял свое мнение. «Вы никогда не могли сказать, что он не прав, даже если он не прав», – говорит его бывший студент Зур Шапира. В разговоре Амос был раскован и бесстрашно открыт для новых идей, хотя, возможно, чаще тогда, когда они не противоречили его собственным. Но он был прав так часто, что в любом споре положение «Амос прав» стало полезным допущением для всех причастных.
Когда лауреата Нобелевской премии, экономиста из Еврейского университета Роберта Ауманна попросили рассказать что-нибудь об Амосе, прежде всего он вспомнил, как сильно однажды был удивлен. «Помню, как он сказал: «Я не подумал об этом», – рассказывает Ауманн. – И помню именно потому, что Амос мало о чем не думал».
Позднее Дэнни пришел к выводу, что Амос на самом деле не очень серьезно относился к идее человеческого разума как некого олицетворения байесовской статистики – все эти штуки с портфелем и фишками для покера не были направлением его исследований. «Амос, вероятно, никогда ни с кем серьезно не обсуждал эту статью. А если и обсуждал, то никто не высказал серьезных возражений».
Человеческое мышление было в такой же мере байесовским, как и математическим. Если бы кто-то спросил Амоса «Вы считаете, что люди консервативные байесианцы?», он мог бы сказать что-то вроде: «Конечно, не каждый человек, но как описание среднестатистического человека – да».
Весной 1969 года Амос, по крайней мере, не отвергал категорически главенствующие теории в области общественных наук. Теории для Амоса были как ментальные карманы или портфели, места для хранения неких идей. Пока вы не можете заменить существующую теорию на ту, которая лучше объясняет происходящее, выбрасывать ее не стоит. Теории упорядочивали знания и позволяли делать более точные предсказания. В то время наилучшим образом работавшая теория гласила, что люди – рациональные или как минимум довольно интуитивные статистики. Они хороши в интерпретации новой информации и в оценках вероятности. Они, конечно, совершают ошибки, но их ошибки вызваны эмоциями, а эмоции случайны, а потому могут быть проигнорированы.
Однако в тот день что-то сдвинулось внутри Амоса. Он покинул семинар Дэнни в необычном для себя состоянии – в сомнениях. После семинара он стал относиться к теории, которая считалась более или менее правдоподобной, как к объекту подозрений.
Его близкие друзья предположили, что сомнения у Амоса были всегда. Например, порой он рассказывал о проблеме, с которой сталкивались офицеры израильской армии, когда вели войска через пустыню. Он и сам с ней сталкивался. В условиях пустыни глаз человека испытывает проблемы с оценкой форм и расстояний. Трудно ориентироваться. «Это очень беспокоило Амоса, – говорит его друг Авишай Маргалит. – В армии многое связано с ориентацией на местности. И хотя он был очень хорош в этом, даже у него возникали проблемы. Предположим, путешествуя ночью, вы видите свет – он далеко от вас или близко? Вам кажется, что источник воды на расстоянии мили или даже меньше, а на самом деле до нее нужно идти много часов».
Поделиться книгой: