Помоги проекту - поделись книгой:
Амнон Рапопорт не испытывал недостатка в поклонницах. Прославленный участник боевых действий, храбрец. Израильские женщины, впервые увидев его светлые волосы, загорелую кожу и точеные черты, часто решали, что он самый красивый мужчина, которого они когда-либо встречали. К тому же он получил докторскую степень в математической психологии и стал профессором, которого высоко ценили в лучших университетах мира.
И даже он, почувствовав симпатию Амоса, удивился: «Я знаю, что тянуло меня к Амосу – его интеллект. Но не понимаю, что привлекало его ко мне. То, что я очень красивый?» Вне зависимости от источника взаимного притяжения, возникшее чувство было сильным. С момента встречи Амнон и Амос стали неразлучны. Они сидели рядом в учебных аудиториях, провели лето в пеших прогулках по стране. «Я думаю, некоторые люди считали нас гомосексуалистами или что-то вроде того», – говорил Амнон.
Еврейский университет в конце 1950-х требовал, чтобы студенты выбрали две области для концентрации усилий. Амос остановился на философии и психологии. Но он рассматривал свою интеллектуальную жизнь стратегически, словно это были месторождения нефти, до которых нужно добуриться, и после двух лет занятий объявил, что философия оказалась сухой скважиной.
Амнон хорошо помнит его слова. Амос сказал: «Нам нечего делать в философии. Платон сделал чересчур много. Там слишком много умных ребят и слишком мало проблем, и проблемы эти не имеют решения». Хороший пример – взаимодействие разума и тела. Как ментальные явления человека – то, во что он верит, что думает, – связаны с его физическим состоянием? Какая связь между телом и умом? Эти вопросы со времен Декарта так и не получили ответа, по крайней мере в философии.
Проблема философии, по мнению Амоса, заключалась еще и в том, что она не играла по правилам науки. Философ проверял свои теории природы человека на размере выборки одного субъекта – самого себя. Психология, по крайней мере, была похожа на науку. Она хотя бы одной ногой опиралась на достоверные данные. Психолог в состоянии проверить свою теорию на репрезентативной выборке. Его соображения могут быть проверены другими учеными, его результаты могли быть воспроизведены. Если психолог споткнулся об истину, он мог сделать из нее посох.
Для ближайших израильских друзей Амоса интерес к психологии был вполне объясним. Вопросами, почему люди себя ведут так, как они себя ведут, и думают, как они думают, был пропитан воздух, которым они дышали. «Мы никогда не говорили об искусстве, – вспоминает Авишай Маргалит. – Мы обсуждали людей. Вездесущая и постоянная загадка – что заставляет людей действовать? – коренится в еврейских местечках. Евреи всегда были мелкими торговцами. Они постоянно должны были оценивать других людей. Кто опасен? Кто не представляет опасности? Кто будет погашать долг, который не возвращают?.. Люди сильно зависели от собственных психологических суждений».
И все же многие не понимали, что делает столь ясный разум, как Амос, в такой неясной сфере, как психология. Как этот бесконечно оптимистичный человек, с его трезвым и логическим умом, с «нулевой терпимостью» к чуши, попал в среду, наполненную несчастными душами и мистикой?
Когда Амосу было уже за сорок и многие талантливые умы хотели у него учиться, он разговаривал с профессором психиатрии из Гарварда Майлзом Шором. Шор спросил, как он стал психологом. «Трудно понять, как люди выбирают курс в жизни, – ответил Амос. – Серьезный выбор мы делаем практически случайно. Маленький выбор, наверное, расскажет о нас гораздо больше. Выбор сферы деятельности часто определяется тем, какой школьный учитель нам встретится. С кем мы вступим в брак, может зависеть от того, кто оказался рядом с нами в нужный момент жизни. С другой стороны, маленькие решения более систематичны. То, что я стал психологом, пожалуй, не очень показательно, а вот какое направление в психологии я выбрал, может отражать более глубокие черты».
Какое же направление он выбрал? Значительная часть психологии показалась Амосу не особо интересной. После изучения детской, клинической и социальной психологии он пришел к выводу, что массив знаний в этих сферах можно благополучно проигнорировать. И уделял им поразительно мало внимания. Его однокурсница Амиа Либлих стала свидетелем беззаботности Амоса, получившего задание профессора провести тест на интеллект пятилетнего ребенка: «Вечером накануне отчета Амос повернулся к Амнону и сказал: «Амнон, ляг на диван, я собираюсь задать тебе несколько вопросов. Притворись, что тебе пять лет». И это сошло ему с рук!»
Амос был единственным студентом, который никогда не вел конспекты. Когда приходило время сдавать тест, Амос просто просил у Амнона почитать его записи. «Он только один раз просматривал мой конспект – и знал материал лучше, чем я, – жаловался Амнон. – Точно таким же образом он мог встретиться с физиком на улице, поговорить с ним в течение тридцати минут, ничего не зная о физике, а потом сказать о физике что-то такое, о чем сам физик понятия не имел. Я сначала думал, что он потрясающе поверхностный человек, что это такой трюк, – и ошибался. Потому что это не трюк».
К сожалению, многие преподаватели учили, казалось, как бог на душу положит. Парень, приехавший из Шотландии преподавать историю психологии, был отправлен обратно, когда выяснилось, что он подделал докторскую степень. Другой – польский еврей, который пережил холокост, скрываясь в лесах, – пришел провести занятие по тестированию личности и бежал из класса в слезах после вопросов Амоса и Амнона. «В сущности, мы вынуждены были преподавать психологию сами себе», – вспоминает Амнон.
Амос сравнивал клиническую психологию – а она была на подъеме и вызывала величайший интерес у его сокурсников, большинство из которых надеялись стать психотерапевтами, – с медициной. Если бы вы обратились к врачу в семнадцатом веке, скорее всего, вам стало бы хуже, чем до визита. К концу девятнадцатого века ваши шансы были бы 50 на 50: могло стать хуже, но могло и лучше. Амос утверждал, что клиническая психология похожа на медицину в семнадцатом веке, и у него было много доказательств в поддержку такой позиции.
Однажды в 1959 году, на второй год обучения в Еврейском университете, Амнон наткнулся на статью под названием «Теория принятия решений» Уорда Эдвардса, профессора психологии в Университете Джонса Хопкинса. Она начиналась словами: «Многие социальные ученые пытаются объяснить поведение отдельных лиц. Экономисты наработали теорию и несколько экспериментов, которые имеют дело с индивидуальным принятием решений. Тип решений, которыми занимается эта теория, может описываться так: дано два положения – A и Б, одно из которых человек должен выбрать. Например, ребенку, стоящему перед прилавком с конфетами, предлагается два варианта: в А он получает 25 центов и никаких конфет, в Б – 15 центов и конфету стоимостью в 10 центов. Экономическая теория принятия решений занимается предсказанием подобного рода выбора».
Далее Эдвардс продолжил излагать проблему. Экономическая теория, создание рынков, государственная политика и многое другое зависят от того, как люди принимают решения. Но психологи – люди, наиболее подходящие для проверки этих теорий и определения, как люди на самом деле принимают решения, – никогда не обращали на это внимания.
Эдвардс не противопоставлял экономике себя или свою теорию; он лишь предполагал, что психологи будут приглашены или, возможно, заинтересуются сами и проверят предположения и прогнозы экономистов. Экономисты предполагали, что люди ведут себя «рационально». Что они имели в виду? По меньшей мере, что люди понимают, чего хотят. Получив некоторый набор возможных вариантов, они делают выбор, руководствуясь своей логикой или своим вкусом.
Например, людям вручают меню с тремя горячими напитками, и они говорят, что в один момент они предпочитают кофе чаю, а в другой чай горячему шоколаду. Тогда логично предположить, что они предпочтут кофе горячему шоколаду. Если они выбрали А по отношению к Б и Б по отношению к В, то должны предпочесть и А по отношению к В. На академическом жаргоне они «транзитивны».
Если же люди не в состоянии сформулировать свои предпочтения логично, как может нормально функционировать рынок? Если человек предпочел кофе чаю и чай горячему шоколаду, а потом взял и выбрал горячий шоколад вместо чашки кофе, он никогда не определится с напитком, а лишь застрянет в этом безумном бесконечном цикле, оплачивая переход от напитка, который у них есть, к тому, который им понравится больше.
Такой прогноз экономистов, по мнению Эдвардса, могли бы проверить психологи. Транзитивны ли люди? Если в какой-то момент они предпочли кофе чаю и чай – горячему шоколаду, предпочтут ли они кофе горячему шоколаду? В последнее время несколько ученых заинтересовались подобными проблемами. Среди них Эдвардс отметил математика Кеннета Мэя. В ведущем экономическом журнале
Он представил им трех потенциальных партнеров, ранжированных по трем качествам: красоте, уму и богатству. Ни один из трех потенциальных супругов не был откровенно беден, глуп или некрасив. У каждого были свои достоинства и недостатки. Каждый занимал самое высокое место в одной категории, второе – в следующей и последнее – в третьей. Студентки Мэя, делая выбор, никогда не сталкивалась с тремя потенциальными брачными партнерами одновременно. Вместо этого им предлагали пары и просили выбрать между ними. Например, между самым умным и симпатичным, но бедным, и тем, кто был самым богатым, неглупым, но не красавцем.
Когда суматоха, связанная с этим проектом, улеглась, оказалось, что более четверти студенток показали себя иррациональными, по крайней мере, с точки зрения экономической теории. Они решили, что предпочли бы выйти замуж скорее за Джима, чем за Билла, и скорее за Билла, чем за Гарри, однако тут же предпочитали Гарри Джиму. Если бы люди могли покупать и продавать супругов, как горячие напитки, многие из них никогда бы не остановились на одном супруге, а продолжали бы платить за обновление. Почему?
Не предложив полного объяснения, Мэй сделал некоторое предположение. Так как Джим, Билл и Гарри имеют сильные и слабые стороны, их трудно сравнивать. «Как раз потому, что варианты несопоставимы, выбор и представляет интерес, – писал Мэй. – Сравнение альтернатив, в которых один лучше другого во всех отношениях, делает выбор простым, однако довольно тривиальным».
Амнон показал статью Уорда Эдвардса Амосу, и тот весьма воодушевился. «Амос чуял золото раньше всех, – сказал Амнон. – И он почуял золото».
Осенью 1961 года, через несколько недель после того, как Амнон прилетел в Университет Северной Каролины, Амос покинул Иерусалим и отправился в Мичиганский университет. Именно там оказался Уорд Эдвардс после увольнения из Университета Джонса Хопкинса: считалось, что он слишком много занимался саморекламой в ущерб преподаванию. И Амнон, и Амос мало что знали об американских университетах. Амнону, которого комитет стипендии Фулбрайта[19] отправил в Северную Каролину, пришлось смотреть в атлас мира, чтобы найти ее.
Амос читал на английском, но почти не говорил, так что, когда он сказал, где намерен продолжать учебу, многие сочли это шуткой. «Как он там выживет?» – спрашивала себя его подруга Амиа Либлих. Но и Амос, и Амнон считали, что у них не было другого выбора. «Нас никто толком не учил в Еврейском университете, – говорил Амнон. – Нам нужно было уезжать». Они оба предполагали, что переезд будет временным – они изучат все, что возможно в новой теории принятия решений в США, а потом вернутся в Израиль, чтобы работать вместе.
Первые впечатления от Амоса в Соединенных Штатах были неожиданными для всех, кто его знал. Однокурсники видели молчаливого послушного студента, который аккуратно вел конспекты, и поглядывали на него с жалостью. «Мое первое воспоминание – он был очень, очень, очень тихий, – вспоминает выпускник университета Пол Словик. – Что забавно, потому что потом он был совсем не тихий».
Видя, что Амос пишет справа налево (как пишут евреи), один из студентов предположил, что он страдает неким психическим расстройством. Лишенный силы речи, Амос был совершенно не похож на самого себя. Намного позже Пол Словик понял: в первые месяцы вдали от дома Амос просто выжидал. До тех пор, пока он не понял, что говорить, он не говорил ничего.
К середине первого года обучения Амос уже знал, что говорить. И с этого момента его история становится быстрой и насыщенной. Началось с того, что он вошел в кафе в Анн-Арборе и заказал гамбургер с приправами. Официант сказал, что приправ нет. Тогда Амос попросил сделать гамбургер с помидорами. Оказалось, что помидоров тоже нет. «Можете ли вы мне сообщить, чего еще у вас нет?» – спросил Амос. А как-то раз он с опозданием явился на изнурительный зачет профессора статистики Джона Милхолланда, который всем внушал ужас. Амос проскользнул на свое место, когда занятие уже заканчивалось. В аудитории царила мертвая тишина, студенты были встревожены и напряжены. Когда Милхолланд подошел к своему столу, Амос повернулся к студентам, сидевшим рядом, и продекламировал: «Прощай же навсегда, Милхолланд Джон! / И если встретимся, то улыбнемся; / А если нет – так мы расстались хорошо», – вольно цитируя слова, сказанные Брутом Кассию в шекспировской драме «Юлий Цезарь» (акт 5, сцена 1). Зачет он сдал.
Мичиганский университет требует, чтобы все аспиранты, изучающие психологию, сдали экзамены на владение двумя иностранными языками. Как ни странно, иврит иностранным языком не считался, но один из экзаменов можно было заменить на математику. Хотя в математике Амос был полным самоучкой, он выбрал ее и сдал экзамен. Вторым языком он выбрал французский. На экзамене требовалось перевести три страницы из книги. Студент выбирал книгу, экзаменатор – страницы для перевода. Амос пошел в библиотеку и откопал французский учебник по математике, в котором не было ничего, кроме уравнений. «Разве что слово «donc»[20] там попадалось», – вспоминал его сосед по комнате Мэл Гайер. В итоге Мичиганский университет засвидетельствовал, что Амос Тверски владеет французским языком.
Амос хотел исследовать, как люди принимают решения. Для этого нужны были достаточно бедные испытуемые – кто бы еще отреагировал на крохотные финансовые стимулы, которые он мог предложить? И Амос их нашел – в блоке строгого режима тюрьмы Джексона. Он предложил заключенным (с IQ более 100) различные азартные игры на конфеты и сигареты. И то и другое являлось в тюрьме своеобразной валютой, и все знали, сколько они стоят, – пачка сигарет и пакетик конфет в тюремном магазине стоили по 30 центов или примерно недельную зарплату. Заключенные могли либо принять азартную игру, либо продать право на нее Амосу, то есть получить верный выигрыш.
Как выяснилось, заключенные тюрьмы Джексон, выбирая между азартными играми, имели много общего со студентками Кеннета Мэя, выбиравшими себе мужей. После того как они заявили, что предпочли бы А по отношению к Б и Б по отношению к В, они вполне могли предпочесть В по отношению к А. Когда же их спрашивали прямо, действительно ли они сделали такой выбор, они настаивали, что никогда так не поступали.
Некоторые считали, что Амос подстроил результаты, но это не так. «Он не обманывал заключенных, подталкивая их к нарушению транзитивности, – говорит Рич Гонсалес, профессор Мичиганского университета. – Он использовал прием, сильно напоминающий старую поговорку про лягушку в кастрюле с кипящей водой. Так как температура увеличивается медленно, лягушка не в силах это определить. Очевидно, что лягушка легко обнаружит переход от 40 градусов к 100 – но не с шагом в один градус. Некоторые наши биологические системы устроены так, чтобы чувствовать большую разницу, другие – маленькую. Скажем, щекотка против пинка. И если люди не могут обнаружить небольших различий, они могут нарушать транзитивность».
Очевидно, обнаружение небольших различий являлось общечеловеческой проблемой. И заключенных, и студентов Гарварда, с которыми Амос тоже проводил эксперименты. Он написал статью о своих исследованиях и даже показал, как можно предсказывать человеческую нетранзитивность.
Вместо того чтобы делать грандиозные выводы о неадекватности существующих постулатов о человеческой рациональности, Амос выразился кратко: «Иррационально ли такое поведение? Склонен усомниться… Когда люди сталкиваются со сложными многомерными альтернативами, такими как предложения о работе, азартными играми или кандидатами на выборах, крайне трудно использовать должным образом всю доступную информацию». Не то чтобы они на самом деле предпочитали А по отношению к Б и Б по отношению к В, а потом передумывали и выбирали В вместо А. Им трудно понять различия между предложениями. Амос не думал, что реальный мир устроен так, чтобы дурачить людей и вынуждать их противоречить самим себе, как в разработанных им экспериментах.
Уорд Эдвардс, человек, чья статья вытащила Амоса в Мичиган, на бумаге оказался более привлекательным, чем во плоти. Уволенный из Университета Джонса Хопкинса, он нашел место в Мичигане, но и там его положение было ненадежным, так же, как он сам. Студентам, приехавшим работать с ним, он давал небольшую напыщенную лекцию – они назвали ее «ключевой» лекцией. Эдвардс держал в руке ключ от двери небольшого дома, который служил ему лабораторией, и сообщал студенту, какая честь для него быть хранителем этого ключа и, как следствие, сотрудничать с Эдвардсом. «Вы получали этот ключ в конце речи, – говорил Пол Словик. – Значение и символ ключа – все это было немного странно. Обычно если кто-то дает вам ключ, то говорит, чтобы вы не забыли закрыть дверь, когда будете уходить».
Эдвардс устроил вечеринку в своем доме в честь некоего именитого гостя и выставил приглашенным счет за пиво. Он послал Амоса провести для него исследование, а потом не оплачивал его расходы до тех пор, пока Амос не возмутился. Он настаивал на том, что любая работа Амоса, сделанная в его лаборатории, по крайней мере частично – собственность Уорда Эдвардса и, следовательно, на всех статьях Амоса должно стоять и имя Эдвардса. Амос любил говорить, что и жадность, и щедрость заразительны, но так как щедрость приносит больше счастья, то надо избегать скаредных людей и проводить больше времени с щедрыми.
В Мичиганском университете были и другие психологи, проявлявшие интерес к теории принятия решений, и Амоса притянуло к одному из них – Клайду Кумбсу. Кумбс проводил различия между типами решений, в которых больше было определенно лучше, и более тонкими решениями.
Как человек решает, где ему жить, или на ком жениться, или, если на то пошло, какое варенье купить? Гигантская продуктовая компания «Дженерал миллз» наняла Кумбса в надежде, что он создаст для них инструменты для измерения чувств клиентов к своей продукции. Но как измерить силу чувств по отношению к хлопьям для завтрака? Какую шкалу использовать? Один человек может быть в два раза выше другого, но может ли ему что-то нравиться в два раза больше? Одно место может быть на десять градусов жарче другого, но могут ли чувства одного человека к хлопьям на завтрак быть на 10 градусов жарче, чем у другого? Чтобы предсказать, какое решение примет человек, необходимо измерить его предпочтения. Как?
Кумбс предполагал решать проблему в первую очередь путем разработки серии сравнений между двумя вещами. В математической модели, которую он построил, выбор между, скажем, двумя потенциальными супругами стал многоступенчатым процессом. Человек имел в сознании некоего идеального супруга или набор черт, которые он хотел бы в нем найти. Он сравнивал каждый из вариантов супруга в реальном мире с идеалом и выбирал того, который наиболее похож на идеал.
Кумбс просто пытался создать инструмент, который помог бы предсказать, как будут поступать люди, когда столкнутся с необходимостью выбрать нечто из большого массива. Чтобы объяснить, что он задумал – и, возможно, сделать так, чтобы это выглядело менее нелепо, – Кумбс использовал пример с чашкой чая. Как человеку определить, сколько сахара нужно положить в чай? Ну, ведь он имел некоторое понятие идеала сладости чая; и он добавлял сахар в чай, пока он не приближался максимально близко к этому идеалу. Многие жизненные решения, по мнению Кумбса, принимались так же, только более сложным путем.
Возьмем выбор потенциального супруга. Предположительно люди держат в своем сознании какое-то смутное представление об идеальном супруге – набор признаков, которые они считают важными, хотя, возможно, не в равной степени – и выбирают человека из доступного им набора, который наиболее близко напоминает идеал. Чтобы понять решение, очевидно, нужно выяснить, какое значение люди уделяют различным чертам характера. Насколько важен для мужчины интеллект по сравнению с внешним видом? А красота по сравнению с финансовым положением?
Также нужно выяснить, как человек оценивает эти качества с первого взгляда. Как женщина в поисках мужа, скажем, сравнивает условный идеал супруга с мужчиной, с которым она только что познакомилась? Как в реальной жизни женщина решает, схожее ли чувство юмора у парня, сидящего с ней за столом для быстрых знакомств, с ее идеалом чувства юмора? Наши решения, по мнению Клайда Кумбса, могут рассматриваться как набор суждений о сходстве между двумя вещами: идеалом в нашей голове и предложенным объектом.
Амос, так же как Кумбс, был увлечен вопросом: как измерить то, что не могло быть наблюдаемо? Увлечен настолько, что самостоятельно изучал нужную для этого математику. Но он также видел, что попытки измерить эти предпочтения поднимают другой вопрос. Если вы собираетесь принять за свою (возможно, нереалистичную) рабочую гипотезу утверждение, что люди делают выбор, сравнивая какой-то идеал в голове и версию в реальном мире, необходимо понимать, как люди делают такие суждения.
Психологи назвали их «суждениями о сходстве». Что происходит в сознании, когда оно оценивает, насколько одна вещь похожа или не похожа на другую? Процесс имеет настолько фундаментальное значение для нашего существования, что мы едва ли задумываемся об этом. «Это процесс, который постоянно формирует наше восприятие мира и обратную реакцию, – говорит Дачер Келтнер, психолог из Калифорнийского университета в Беркли. – Прежде всего это то, как вы классифицируете вещи. Я пересплю с ним или нет? Я ем это или нет? Это мальчик или девочка? Это хищник или добыча? Если вы раскроете, как этот процесс работает, вы поймете, как мы узнаем вещи, постигнете, как все устроено в мире. Это как нить, из которой соткано все в вашем сознании».
Господствующие психологические теории о том, как люди делают суждения о сходстве, имели кое-что общее: они были основаны на физическом расстоянии. Когда вы сравниваете две вещи, вы спрашиваете, насколько они близки друг к другу. Два объекта, два человека, две идеи, два чувства: в психологической теории они существовали в сознании, словно на карте или в другом физическом пространстве, как точки с фиксированным положением по отношению друг к другу.
Амос много об этом думал. Он читал статьи Элеоноры Рош, психолога из Калифорнийского университета в Беркли, которая в начале 1960-х исследовала, как люди классифицируют объекты. Что делает стол столом? Что делает цвет цветом? В своей работе Рош просила респондентов сравнивать цвета и оценивать, насколько они похожи друг на друга.
Люди давали довольно странные ответы. Например, они говорили, что пурпурный цвет похож на красный, но красный не похож на пурпурный. Амос обратил внимание на такие противоречия и попытался их обобщить. Он спросил у людей, не кажется ли им, что Северная Корея похожа на коммунистический Китай. Они ответили: да. Но когда он спросил их, похож ли Китай на Северную Корею, они сказали: нет. Люди считали, что Тель-Авив – это как Нью-Йорк, однако Нью-Йорк – совсем не как Тель-Авив. Люди думали, что цифра 103 – близка к 100, но 100 далека от 103. Люди думали, что игрушечный поезд очень похож на настоящий, но настоящий не похож на игрушечный.
Люди часто думают, что сын похож на отца, но когда их спрашивают, похож ли отец на сына, они смотрят на вас странно. «Направленность и асимметрия отношений сходства особенно заметны в сравнениях и метафорах, – писал Амос. – Мы говорим «турки сражаются, как тигры», а не «тигры дерутся, как турки». Поскольку тигр славится своим боевым духом, он используется в качестве объекта, а не субъекта сравнения. Поэт пишет: «моя любовь глубока, как океан», но не «океан глубок, как моя любовь», потому что океан олицетворяет глубину».
Когда люди сравнивают один предмет с другим – двух людей, два места, два числа, две идеи, – они не обращают особого внимания на симметрию. Из этого простого наблюдения Амос сделал вывод, что все теории, выдуманные интеллектуалами, чтобы объяснить, как люди делают сравнительные суждения, являются ложными. «Амос пришел и говорит – вы, ребята, задаете неправильные вопросы, – вспоминает Рич Гонсалес, психолог из Мичиганского университета. – Что такое дистанция? Дистанция – это симметричность».
Нью-Йорк находится от Лос-Анджелеса на таком же расстоянии, что и Лос-Анджелес от Нью-Йорка. И Амос сказал: «Хорошо, давайте проверим!» Если на некоей ментальной карте Нью-Йорк находится на определенной дистанции от Тель-Авива, то и Тель-Авив должен находиться точно на такой же дистанции от Нью-Йорка. Однако расспросите людей, и вы увидете, что это не так: Нью-Йорк не так похож на Тель-Авив, как Тель-Авив – на Нью-Йорк. «Амос определил: что бы ни происходило, это не связано с дистанцией, – говорит Гонсалес. – Одним махом он принципиально отверг все теории, которые использовали это понятие. Если в вашей теории была концепция дистанции, она автоматически становилась неправильной».
У Амоса была своя собственная теория, которую он назвал «черты сходства»[21]. Он утверждал, что, когда люди сравнивают две вещи и судят об их сходстве, они, по сути, составляют список черт. Они замечают особенности, общие для двух объектов. Чем больше их доля, тем больше вещи похожи, чем меньше – тем более они непохожи. Не все объекты имеют одинаковое число заметных черт: в Нью-Йорке их больше, чем в Тель-Авиве, например. Амос построил математическую модель для описания того, что он имел в виду, и пригласил других ученых, чтобы проверить свою теорию и указать на ошибки.
Многие пробовали. Прежде чем отправиться в Стэнфорд в 1980-х годах для работы над докторской степенью, Рич Гонсалес несколько раз прочитал «Черты сходства». По прибытии он пришел в офис Амоса, представился и спросил, что тот думает по поводу убийственного вопроса: «Как насчет трехногой собаки?» Две трехногие собаки, очевидно, более похожи друг на друга, чем трехногая собака на четырехногую. При этом трехногая собака имеет такое же количество черт сходства с четвероногой собакой, как и с другой трехногой. Следовательно, вот исключение из теории Амоса!
«Я вошел с мыслью, что уел Амоса, – вспоминает Гонсалес. – А он просто посмотрел на меня, типа – правда? Лучше ничего не мог придумать?.. Впрочем, потом он был довольно вежлив: «Отсутствие особенностей – есть особенность». Об этом в первоначальной работе Амоса сказано так: «Сходство возрастает при добавлении общих черт и/или удалении отличительных особенностей».
Из теории Амоса о том, как люди приходят к суждениям о сходстве, следовали и другие интересные выводы. Если сознание, сравнивая две вещи, по сути, подсчитывает особенности, замеченные в каждой из них, оно также может оценить, насколько эти вещи похожи или непохожи друг на друга по сравнению с другой парой вещей. Они могут иметь как много общего, так и множество различий.
Любовь и ненависть, веселье и грусть, серьезность и глупость… Внезапно стало видно, как они чувствуются и как тонки их взаимоотношения друг с другом. Они были не просто противоположностями в неизменном ментальном пространстве; они могли рассматриваться как схожие в некоторых своих чертах и отличные в других. А еще теория Амоса предлагала свежий взгляд на то, что может происходить, когда люди нарушают транзитивность и таким образом делают, казалось бы, иррациональной выбор.
Когда человек предпочел кофе чаю, а чай – горячему шоколаду, а потом взял горячий шоколад, он не сравнивал напитки в рамках целостного подхода. Горячие напитки не существуют, как точки некоей ментальной карты на фиксированном расстоянии от какого-то идеала. Они – набор особенностей. Эти черты могут стать более или менее заметными, их значение для сознания зависит от контекста, в котором они восприняты. И выбор создает свой собственный контекст. Различные характеристики могут приобретать большее значение для сознания, когда кофе, например, сравнивают с чаем (кофеин), чем когда с горячим шоколадом (сахар). А что верно для напитков, вполне может быть справедливым и в отношении людей, идей и чувств.
Когда люди принимают решения, они также приходят к суждениям о сходстве некоторого объекта в реальном мире с тем, что они в идеале хотят. Они делают эти заключения, по сути, подсчитывая черты, которые замечают. И так как заметностью черт можно управлять, выделяя и усиливая некоторые из них, то и суждением о сходстве двух вещей можно манипулировать.
Например, если вы хотите, чтобы два человека считали себя более похожими друг на друга, чем они в противном случае могли бы, их необходимо поставить в контекст, который подчеркивает общее для них свойство. Двое американских студентов колледжа в Соединенных Штатах могут смотреть друг на друга как на чужаков; те же двое студентов за границей обнаружат, как удивительно они похожи, ведь они оба американцы!
Путем изменения контекста, в котором сравниваются две вещи, одни черты вы опускаете, а другие поднимаете на поверхность. «Принято считать, что классификация определяется сходством объектов, – пишет Амос и предлагает противоположной подход: «Сходство предметов изменяется способом, которым они классифицируются. Таким образом, сходство имеет два вида: обычный и производный. Оно служит основой для классификации объектов, но также зависит от принятой классификации».
Банан и яблоко кажутся более похожими, чем могли бы быть, потому что мы договорились называть их фруктами. Вещи группируются по причине сходства; но после того как они сгруппированы, сам факт группирования приводит к тому, что они становятся более похожими друг на друга. То есть акт классификации укрепляет стереотипы. Если вы хотите ослабить какие-то стереотипы, устраните классификацию.
Теория Амоса не только вносила свой вклад в существующий разговор о том, как люди приходят к суждениям о сходстве; она касалась всего разговора. Все, кто присутствовал на этой вечеринке, обступили Амоса и стали слушать. «Подход Амоса к научной работе не был поэтапным, – говорит Гонсалес. – Он буквально ворвался в науку. Он брал существующую там парадигму, находил общие положения этой парадигмы – и уничтожал их. Он часто использовал слово «отрицательно». Между прочим, весьма действенный способ развития общественных наук».
С этого Амос начал – с исправления ошибок. Как выяснилось, разные люди делали разные ошибки.
Глава 4. Ошибки
Амос вернулся в Израиль осенью 1966 года, после пятилетнего отсутствия. Старые друзья, естественно, стали сравнивать вернувшегося Амоса с Амосом из своих воспоминаний. И заметили несколько отличий.
Амос, который приехал из Америки, показался им более серьезным и профессиональным. Теперь он был доцентом Еврейского университета и имел собственный кабинет, который содержал в привычном для себя спартанском духе. На столе ничего не лежало, кроме авторучки и одинокой папки с описанием текущего проекта.
Когда Амос уезжал в США, у него не было костюма. Когда он появился в Еврейском университете в светло-голубом костюме, друзья были в шоке, и не только из-за цвета. «Так не одеваются, – говорит Авишай Маргалит. – Галстук – символ буржуазии. Я помню, как первый раз увидел своего отца в костюме и галстуке, – все равно что встретил его со шлюхой».
В остальном Амос не изменился: последним ложился спать ночью, был в центре каждой вечеринки, светом, к которому слетались все бабочки, и самым свободным, счастливым и интересным человеком. Он по-прежнему делал только то, что хотел. Даже привязанность к костюму происходила скорее из прагматизма, чем из буржуазности. Амос выбрал его, руководствуясь исключительно количеством и размером карманов пиджака. Вместе с интересом к карманам Амосом овладело нездоровое влечение к портфелям, и он покупал их десятками. После пяти лет нахождения в самой меркантильной на земле культуре он вернулся с потребностью только в тех вещах, которые помогали ему упорядочить окружающий мир.
Наряду с новым костюмом Амос обзавелся женой. В Мичиганском университете тремя годами раньше он познакомился со студенткой Барбарой Ганс, будущим психологом. Через год они начали встречаться. «Он сказал мне, что не хочет возвращаться в Израиль один, – рассказывает Барбара. – И мы поженились».
Она выросла на Среднем Западе и никогда не покидала Соединенные Штаты. То, что европейцы обычно говорят об американцах – как о дико неформальных и склонных к импровизации людях, – было для нее еще более верно в отношении израильтян. «Все, что ломалось, они чинили при помощи резинок и изоленты», – вспоминает она. В материально бедном Израиле Барбара чувствовала себя богатой в другой сфере. Израильтяне – по крайней мере, евреи – стремились заработать примерно такую сумму денег, которой хватало бы для удовлетворения основных жизненных потребностей.
Обходились без излишеств. У них с Амосом не было телефона и машины, но их не было и у большинства знакомых. Магазинчики стояли маленькие и конкретные: точильщик ножей, камнерез, продавец фалафеля… Если вам требовался плотник или маляр, звонить было бессмысленно, даже если вы знали их номер телефона, потому что они никогда не брали трубку. Нужно было отправляться в город во второй половине дня в надежде на них наткнуться. «Все отношения носили личностный характер. Стандартная шутка того времени: человек выбегает из горящего дома, чтобы спросить у прохожих, знают ли они кого-нибудь в пожарной части».
Телевидения не было, зато везде стояли радиоприемники, и, когда включали Би-би-си, каждый, чем бы он ни занимался, останавливался, чтобы послушать новости. Потребность в новостях ощущалась как жизненная необходимость. «Все были начеку», – вспоминает Барбара. Напряжения и раздоров, как в Соединенных Штатах во время войны во Вьетнаме, не было вообще. В Израиле опасность чувствовалась постоянно. Было ощущение, что если арабы на всех границах перестанут грызться между собой, то в считаные часы захватят страну и убьют тебя.
Студенты в Еврейском университете, где Барбара преподавала психологию, показались ей агрессивными и неуважительными, настроенными в основном ловить преподавателей на ошибках. Один студент оскорбил американского интеллектуала, прерывая его выступление насмешливыми комментариями; руководство университета потребовало, чтобы он нашел американца и извинился. «Мне жаль, если я вас обидел, – сказал студент, посетив оскорбленного, – но понимаете, то, что вы говорили, было неправильно».
Для окончательного экзамена по психологии старшекурсникам вручили часть опубликованного исследования и попросили найти в нем изъян. На втором занятии у Барбары через десять минут после начала лекции студент в конце зала закричал: «Неправда!» – и никого это не удивило. Выдающийся профессор Еврейского университета выступил с докладом под названием «Что не есть что в статистике», после чего один из студентов в аудитории довольно громко заявил: «Это гарантирует ему место в справочнике «Кто не есть кто в статистике».
И в то же время в Израиле к профессуре относились гораздо более серьезно, чем в Америке. Считалось, что израильские интеллектуалы дают дополнительные возможности для выживания еврейского государства, и интеллектуалы отвечали, хотя бы притворно, вовлеченностью в жизнь страны. В Мичигане Барбара и Амос жили исключительно в рамках университета и проводили время, как правило, с другими учеными. В Израиле, смешиваясь с политиками, генералами, журналистами, они принимали непосредственное участие в управлении страной. В первые несколько месяцев после возвращения Амос много рассказывал о достижениях в теории принятия решений генералам израильской армии и израильских военно-воздушных сил, несмотря на то, что практическое применение теории было, мягко говоря, неочевидным. «Я никогда не видела страны, где должностные лица так сильно стремятся быть в курсе научных событий», – писала Барбара своей семье в Мичиган.
И конечно, все состояли в армии, даже профессора, и поэтому самый утонченный интеллектуал не мог оградить себя от угроз, нависших над обществом. Все были в равной степени подвержены прихоти диктаторов. Эта правда постучалась в дверь дома Барбары через шесть месяцев после ее приезда, 22 мая 1967 года, когда президент Египта Гамаль Абдель Насер объявил, что он закрывает Тиранский пролив для израильских судов. Большинство израильских торговых путей проходило через проливы, и такое объявление было воспринято как начало войны. «Амос пришел однажды домой и сказал, что скоро его призовут в армию», – вспоминает Барбара. Он порылся в доме и нашел мешок со своей старой формой десантника. Она все еще ему подходила. В десять часов вечера его призвали в армию.
Прошло пять лет с тех пор, как Амос прыгал с парашютом; теперь ему дали командовать пехотным подразделением. Вся страна готовилась к войне и в то же самое время пыталась понять, какой эта война будет. В Иерусалиме те, кто помнил войну за независимость, боялись новой осады и опустошали полки магазинов. Людям трудно установить связь между вероятностями и возможными результатами: война с Египтом, вероятно, будет трудной, но успешной; война с объединенными арабскими государствами может привести к полному поражению. Израильское правительство спокойно разрешило использовать общественные парки для массовых захоронений.
Вся страна мобилизовалась. Личные автомобили запускали по автобусным маршрутам, так как автобусы реквизировали. Школьники доставляли молоко и почту. Израильские арабы, которым не разрешалось служить в армии, добровольно приходили на работу, оставленную еврейскими призывниками. Со стороны пустыни дул апокалиптический ветер. Таких ощущений Барбара никогда не испытывала. Независимо от того, сколько вы выпили, хотелось пить; независимо от того, насколько влажным было белье, оно высыхало через тридцать минут. При температуре в тридцать пять градусов, стоя посреди пустынной бури, вы едва ли ощущали жару.
Барбара поехала в кибуц на границе, чтобы помочь рыть окопы. Мужчина сорока лет, руководивший добровольцами, потерял ногу в войне за независимость и носил протез. Он был поэтом и ковылял по округе, читая вслух сочиненную поэму.
Прежде чем начались боевые действия, Амос побывал дома дважды. Барбара была поражена тем, как небрежно ее муж бросил «узи» на кровать, отправляясь в душ. Ничего страшного! Страна находилась в состоянии паники, но Амос был невозмутим. «Он сказал мне: «Нет никаких причин для беспокойства. Все зависит от военно-воздушных сил, а они у нас есть. Наши ВВС уничтожат их самолеты», – вспоминает Барбара.
Утром 5 июня израильские ВВС нанесли внезапный удар по армии Египта, сосредоточенной вдоль израильской границы. За несколько часов израильские летчики уничтожили четыре сотни самолетов – практически все египетские ВВС. Затем израильская армия вторглась на Синайский полуостров. К 7 июня Израиль воевал на три фронта: против Египта, Иордании и Сирии.
Позднее стало известно, что перед войной президент Насер говорил с Ахмедом Шукейри, основателем недавно образованной Организации освобождения Палестины. Насер предложил евреев, которые переживут войну, вернуть в страны, откуда они приехали. Шукейри ответил, что об этом не стоит тревожиться, так как не будет никаких выживших евреев. Война началась в понедельник. В следующую субботу по радио объявили, что война закончилась.
Израиль добился такой убедительной победы, что многим евреям она показалась не итогом современной войны, а скорее чудом из Библии. Страна стала вдруг в два раза больше, чем была ранее, и взяла под контроль старый город Иерусалима вместе со всеми святыми местами. За неделю до этого Израиль был размером с Нью-Джерси – теперь он превосходил штат Техас. Радиостанции прекратили транслировать боевые сводки и крутили радостные еврейские песни о Иерусалиме. Израиль отличался от Соединенных Штатов еще и тем, что его войны были короткими и победоносными.
В четверг Барбара получила сообщение от солдата, служившего в подразделении Амоса: ее муж жив. В пятницу Амос усадил жену в армейский джип, и они поехали по завоеванному Западному берегу. По пути им попадались странные и удивительные знаки: в старом Иерусалиме тепло встречались арабские и еврейские торговцы, разделенные с 1948 года, толпы арабских мужчин ходили в обнимку по бульвару Руппин в Еврейском квартале, останавливаясь на перекрестках, чтобы поаплодировать… светофорам.
Западный берег был завален сгоревшими иорданскими танками и джипами – и пустыми консервными банками, оставленными израильтянами, которые уже приезжали сюда на пикник. Муж привез Барбару в Восточный Иерусалим, в наполовину построенный летний дворец короля Иордании Хусейна, где Амос квартировался вместе с парой сотен других израильских солдат. «Дворец меня поразил, – писала Барбара своей семье в Мичигане. – Он сочетает в себе худшее из арабского стиля и худшее из стиля Майами-Бич».
Позже пришли похоронки. «Сегодня утром в газете напечатали, что погибло 679 и ранено 2563 человека, – писала домой Барбара. – Цифры вроде бы небольшие, но это в стране, где у каждого кто-то из друзей погиб». Амос потерял одного из своих людей, когда они атаковали монастырь на вершине холма в Вифлееме. В другом месте на поле боя его товарищ был сражен снайпером, были убиты и несколько преподавателей Еврейского университета. «Я выросла во время вьетнамской войны и не знала никого, кто уехал во Вьетнам, и тем более тех, кто там погиб, – говорила Барбара. – Зато я знала четырех человек, которых убили в ходе шестидневной войны, хотя я там только шесть месяцев».
В течение примерно недели после войны Амос находился в летнем дворце короля Хусейна. Затем его ненадолго назначили военным губернатором Иерихона. Еврейский университет был превращен в лагерь для военнопленных. Однако 26 июня снова начались занятия в университете, и преподавателям, которые принимали участие в войне, надлежало без лишней суеты приступить к исполнению своих обязанностей. Среди них был и Амнон Рапопорт, присоединившийся к Амосу на факультете психологии Еврейского университета и занявший привычное место его ближайшего друга.
Когда Амос возглавил пехотное подразделение, Амнон забрался в танк. Его танки совершили прорыв линии фронта в Иордании. На этот раз Амнон признался самому себе, что переход в состояние войны дался ему болезненно: «Как это возможно? Они берут молодого доцента, и в двадцать четыре часа я начинаю стрелять в людей и становлюсь машиной для убийства. Я не знаю, как это совместить. Уже несколько месяцев меня беспокоят кошмары. Как примирить эти две стороны жизни: преподаватель и убийца?»
Они с Амосом всегда предполагали, что будут совместно изучать, как люди принимают решения, но Амос был плоть от плоти Израиля, а Амнон вновь захотел уйти. Его проблемой была не только постоянная угроза войны. Идея работы с Амосом потеряла свою привлекательность. «Он был слишком интеллектуально доминирующим. Я понял, что не хочу всю жизнь оставаться в его тени». В 1968 году Амнон перебрался в Соединенные Штаты, стал преподавателем в Университете Северной Каролины и оставил Амоса без понимающего собеседника.
В начале 1967 года Авишаю Хенику был двадцать один год, и он работал в кибуце на Голанских высотах. Сирийцы постоянно обстреливали кибуц из артиллерии, но Ави не слишком тревожился. Он только что закончил службу в армии и, хотя был не лучшим учеником в средней школе, планировал поступать в университет. Однако в мае 1967 года израильская армия снова призвала молодого человека на службу. И Ави предположил, что скоро начнется война. В его подразделении было сто, может быть, сто пятьдесят десантников, большинство из которых он никогда раньше не встречал.
Спустя десять дней началась война. Прежде Ави в боях не участвовал. Сначала его командиры сказали, что их десантируют на Синай для сражений с египтянами. Затем они передумали и приказали подразделению Ави ехать на автобусах в Иерусалим, где открылся второй фронт с Иорданией. В Иерусалиме было два места для атак на иорданские войска, которые окопались недалеко от Старого города. Солдаты Ави проскользнули сквозь линию фронта без единого выстрела. «Иорданцы нас даже не заметили». Несколько часов спустя второй отряд израильских десантников последовал за ними – и был разбит наголову. Подразделению Ави повезло, его отряд приблизился к стенам Старого города.
Началась стрельба. Накануне Ави познакомился с молодым парнем по имени Мойша. Мойшу поразила пуля. «Через минуту он умер, – вспоминает Ави, который тогда испытывал ощущение, что в любой момент тоже может умереть. – Было очень страшно».
Его отряд с боем проложил путь через Старый город, по пути потеряв убитыми больше десяти человек. «Один упал здесь, другой там». Ави запомнил образы и драматические моменты: лицо Мойши, иорданский мэр Иерусалима, размахиващий белым флагом, солдаты возле Стены Плача… Невероятно! Ави видел ее только на картинках, а теперь стоял рядом! Повернувшись к командиру, он поделился своим счастьем, а командир ответил: «Ну, Авишай, ты не будешь счастлив завтра, когда узнаешь, сколько ребят мы потеряли». Ави нашел телефон, позвонил маме и просто сказал: «Я жив».
Для Ави шестидневная война на этом не закончилась. Уцелевших десантников отправили на Голанские высоты воевать с сирийцами. По дороге к ним подошла женщина средних лет и спросила: «Вы – десантники, кто-нибудь видел моего Мойшу?» Ни один из них не набрался смелости сказать, что случилось с ее сыном.
В тени Голанских высот им сообщили новое задание: подняться на вертолетах, десантироваться и атаковать сирийские войска в их окопах. Услышав это, Ави почувствовал странную уверенность, что он близок к смерти. «У меня было ощущение, что если я не умер в Иерусалиме, то погибну на Голанских высотах. Не может быть, чтобы повезло дважды». Ави предстояло бежать в передней линии израильских десантников, пока он не будет убит или ранен.
В утро перед атакой израильское правительство объявило о прекращении огня в 18.30. На мгновение Ави показалось, что жизнь к нему возвращается. Однако командир настаивал на проведении операции. Ави набрался смелости спросить почему. Зачем идти в атаку, если война вскоре и так закончится? Офицер ответил: «Ави, ты такой наивный. Неужели ты думаешь, что мы не будем брать Голанские высоты лишь потому, что объявлено прекращение огня?»
Ави сказал себе: «Ладно, буду готовиться к смерти». Вместе с батальоном десантников он отправился на штурм Голанских высот и выпрыгнул из вертолета в сирийские окопы. Там не было солдат, окопы были пусты.
После войны Ави, которому уже исполнилось двадцать два года, наконец решил, что он будет изучать: психологию. Если бы его тогда спросили почему, он бы ответил: «Я хотел понять человеческую душу. Не разум. Душу». В Еврейском университете для него не нашлось места, поэтому он отправился в новый Университет Негева к югу от Тель-Авива. Кампус находился в Беэр-Шеве.
Ави договорился о двух курсах занятий с преподавателем по имени Дэнни Канеман; тот подрабатывал и здесь, потому что в Еврейском университете платили не так уж и много. Первым занятием стало введение в статистику. Тема звучала убийственно-нудно, однако на поверку таковой не оказалась. «Он воплотил ее в жизнь, приводя примеры из жизни, – вспоминал Ави. – Он не просто учил статистике. Он учил, какой в ней смысл».
Дэнни в то время помогал израильским ВВС обучать пилотов-истребителей. Инструкторы считали, что при обучении мужчин-летчиков критика более полезна, чем похвала. Они объяснили Дэнни: он нужен им только для того, чтобы посмотреть, что случается после того, как они хвалят пилота за хорошую работу или критикуют за плохую. Пилот, которого похвалили, в следующий раз показывал более низкие результаты, а пилот, которого раскритиковали, улучшал свои показатели. Дэнни понаблюдал немного, а затем объяснил, что на самом деле происходит. И летчик, который получил высокую оценку, потому что летал исключительно хорошо, и летчик, который был наказан после того, как летал исключительно плохо, просто имели тенденцию двигаться к средним показателям.
Поделиться книгой: