Венецианские тайны. История, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках

Венецианка-султан

Похищенная Хайруддином Барбароссой в возрасте двенадцати лет по пути из Венеции на Корфу, куда она направлялась, чтобы навестить отца, Чечилия Веньер Баффо попала в гарем Сулеймана Великолепного и стала впоследствии любимой женой его сына (будущего Селима II) под именем Нур-Банý, что означает «роскошная женщина», «сияющая женщина». Прославленная своей красотой венецианка известна также под именем Селифé, «Незапятнанная».

Двоюродная сестра знаменитого флотоводца Себастьяно Веньера, победителя турок при Лепанто в 1571 году (и впоследствии – дожа), она тоже, как ни странно, достигла командных высот. Потому что стала… султаном. Она родилась в 1525 году на острове Парос, где ее отец Николо Веньер служил подестой. После смерти Селима она стала «валиде-султан», «султаншей-матерью» при сыне Мурате III, и в этом качестве сосредоточила в своих руках огромную власть. И использовала ее во благо венецианцам. Она даже склоняла сына к тому, чтобы отказаться от претензий на Кандию (современный Крит), – потому что не желала продолжения войны со своей родиной, с которой она поддерживала постоянные связи. В венецианских архивах сохранились ее многочисленные послания. В одном из них, адресованном в 1582 году дожу Николо да Понте, султанша признается: она хранит о родине столь нежные воспоминания, что готова пойти ради нее на любую уступку.

Другие записочки содержат забавные и даже нелепые запросы – которые, однако, Республика охотно удовлетворяет. Франческо Морозини, венецианскому поверенному в Константинополе, она пишет, что получила из Венеции двух собак. «Но в таких собаках мне нужды нет, – упрекает она. – На что мне большие да свирепые? Мне чтоб были малы да белы…» В другой раз она просит известное количество «подушек золотого шитья, плотного да гладкого <…> да чтоб чехлы из дамасского атласа или шелковой полупарчи» и еще – из шерсти «двойной доброты». Поверенный снесся с Сенатом, который 4 июня 1583 года выделил две тысячи цехинов на закупку подарков для матери-султанши. И это последнее упоминание в документах Яснейшей республики о Чечилии Верньер: венецианка-султан умерла 7 декабря того же года.

* * *

А теперь сверните налево, на калле деи Мори (calle dei Mori). Завершающий ее понте де ла Кьеза (ponte de la Chiesa, «Церковный мост») обозначает границу между сестьерами Сан-Поло и Санта-Кроче. Сойдя с моста, обратите внимание на мраморный пилястр слева. На нем вырезано:

1686

ADI 18 ZUGO

BUDA

FU ASEDIATA

ET ADI 2 SET

TEMBRE FU

PRESA

1686

ADI 27 LU

G[64]

Вечная борьба с турками (и не только с ними)

Отношения Венеции с Османской империей всегда оставались двойственными: страх и уважение, ненависть и в то же время экономическое сотрудничество и торговля. И надпись на венецианской стене до сих пор свидетельствует об этом повышенном внимании к «турецкому вопросу».

В 1686 году начался поход австрийской армии на Буду (вместе с Пештом образующую нынче столицу Венгрии), находящуюся в то время во власти турок. Осада завершилась побоищем, стоившим жизни трем тысячам человек. Вместе с ненавистными «неверными» под горячую руку захватчиков, обозленных постоянной турецкой угрозой и жестокостями, творимыми турками по отношению к мирному населению, попались также и евреи. Через три дня еврейская община Буды практически перестала существовать.

* * *

Пересеките теперь кампо Сан-Кассан (campo San Cassan), заверните налево за церковь и ступите на калле дель Кампаниель (calle del Campaniel). Слева от нее отходят калле и корте де Ка Микьель (calle e corte di Ca’ Michiel, «Михайлов двор»), которые, в свою очередь, выводят на калле и корте дель Театро Веккьо (calle e corte del Teatro Vecchio, «Старого театра»).

Театры в Венеции

Первое театральное здание в Венеции соорудил из дерева во дворе (атриуме) монастыря делла Каритá в 1565 году Андреа Палладио. До этого момента театральная жизнь – весьма богатая и насыщенная – разворачивалась на временных площадках в залах дворцов, во дворах палаццо и монастырей. Через несколько лет на том же месте было возведено каменное театральное здание эллиптической формы, предназначенное для постановки комедий. А когда неподалеку оказался возведен еще один театр, калле, примыкающая к первому, получила название «Старой комедии» (Commedia Vecchia) или «Старого театра». Сам театр просуществовал почти до середины XVIII века, после чего оказался закрыт и заброшен.

Существование театров в XVI веке трудно назвать легким. После первого запретительного указа 1508 года Совет Десяти полностью закрыл театры в 1581 году под давлением пекущихся о нравственности иезуитов, прямо заявляющих о распущенности мест, подобных Сан-Кассиано. Затем последовала длинная череда условных разрешений и частичных запретов, пока наконец полноценная театральная деятельность не возобновилась в 1607 году, после отмены интердикта[65] папы Павла V. Что привело к расцвету театральной жизни.

Во время представлений в ложах ужинали и наносили друг другу визиты, а партер оставался освещенным. Тишина, соблюдаемая ныне в театрах, в те времена была редкостью. В 1680 году французский путешественник с изумлением описывал скверные манеры венецианской «золотой молодежи», развлекавшейся плевками и швырянием огарков из лож на головы сидящих в партере. Другие очевидцы упоминают о коридорах за ложами, «пропахших испражнениями и мочой». В какой-то момент возникло предписание оставлять двери лож широко открытыми – чтобы у находившихся внутри не возникало соблазна использовать эти укромные каморки для занятий сексом. Сексуальные нравы вообще были настолько вольными, особенно в театрах, что правительство Яснейшей прямо запретило незамужним девушкам появляться в них, будучи маскированными. Замужним же дамам прямо предписывалось ношение масок…

Именно в театре Сан-Кассиано во время карнавала 1637 года впервые в мире была поставлена музыкальная опера для зрителей, купивших билеты, а не для придворных или посетителей великосветского салона. Это была «Андромеда» Франческо Манелли. Это событие, несмотря на кажущуюся простоту, имело колоссальное значение – потому что полностью изменило само бытовавшее со времен Ренессанса представление о том, как надлежит сочинять и преподносить музыкальные произведения, навсегда превратив музыку в «зрелище» – которым она остается и до сих пор.

Девственная Челлини

Некий патриций, Томмазо Занди, влюбился в балерину театра Сан-Кассиано, по имени Стелла Челлини, и попытался соблазнить ее – но получил решительный отказ. Уязвленный нобиль – который, среди прочего, был еще и судьей «полиции нравов», – желая отомстить, обвинил балерину в том, что она «выставляет напоказ» свою связь с турком (и здесь турки!), и приговорил ее к высылке 29 января 1780 года. Но девушка прошла медицинское освидетельствование, которое подтвердило ее непорочность, и опротестовала высылку. Протест был удовлетворен, и «Девственная Челлини», как стали ее звать после этого случая, смогла снова танцевать под рукоплескания публики. А венецианские гондольеры долго еще, желая доказать свою честность, взывали не к Деве Марии, а к «нашей девственной Челлини».

* * *

Третья ночь

ДЬЯВОЛЫ, СТАТУИ И СИРЕНЫ, ВИВАЛЬДИ И СЛОН, УБЕЖАВШИЙ ИЗ ПЛЕНА

От кампо де ла Брагора до Сан-Пьетро-ди-Кастелло

Наша третья встреча с притягательными тайнами загадочных и малоизвестных мест Венеции целиком пройдет в сестьере Кастелло. А отправной точкой выступит кампо де ла Барагора (campo de la Baragora), известное также как кампо Бандьера э Моро (campo Bandiera e Moro). До него легко добраться по калле дель Дозе (calle del Dose), отходящей от рива дельи Скьявони (riva degli Schiavoni, «набережная Рабов»). Именно здесь, в палаццо Содерини (дом № 3611), жили некогда два венецианских героя – Атилло и Эмилио Бандьера.

Два брата погибли в Козенце в июне 1844 года, чтобы дать жизнь итальянской нации. Вместе с ними после неудачного восстания был расстрелян их друг и согражданин Доменико Моро. Тела их перенесли в Пантеон Дожей, как называют порой венецианцы собор Св. Иоанна и Павла (chiesa dei Santi Giovanni e Paolo).

Недалеко оттуда, слева от палаццо Гритти Бадоэр (palazzo Gritti Badoer, № 3608) расположена калле де ла Морте (calle de la Morte, «улица Смерти»). Если верить легендам, на ее темных закоулках втихаря расправлялись с теми, кого признавал «неудобными» Совет Десяти.

Невидимая смерть

По легенде, смертельным оружием наемных убийц Яснейшей был «венецианский стилет» – тонкое, острое как бритва лезвие из муранского стекла. Вонзив его в тело, убийца переламывал клинок у основания быстрым движением кисти, делая едва заметный порез – и не оставляя никакой возможности извлечь страшное оружие. Удушение считалось более быстрым способом, а яд – более изысканным.

В канале Орфано (canal Orfano, «Сиротский канал») – водной дороге, ведущей от Маламокко до самой Венеции (хоть и меняющей у острова Санто-Спирито название), под покровом ночи осуществляли казни через утопление. Рыбная ловля здесь запрещена, и все понимают, с чем это связано. Среди прочих здесь лишился жизни Джироламо Вано да Салó, в 1622 году безосновательно обвинивший Антонио Фоскарини в государственной измене (между тем как нобиль исчезал из виду не потому, что уезжал из города, чтобы сноситься с врагом, как утверждал обвинитель, а просто потому, что уединялся в палаццо Мочениго для любовных утех с англичанкой Анни д’Арундель). «Желаем, чтобы завтра вечером, – читаем в Криминальном Регистре, – был отправлен на утопление, и чтобы все было проделано в великой тайне». Упоминается канал и в мрачной песне, сочиненной либреттистом Арриго Бойто для оперы «Джоконда» Амилькаре Понкьелли:

Гондола, кто и с чем тебя послал?Везу я мертвых в Си́ротский канал.

Бывшие офицеры австрийского флота братья Бандьера в 1842 году примкнули к «Молодой Италии» Джузеппе Мадзини и основали в Венеции тайное общество «Эсперия»[66]. Но присмотритесь к церкви Сан-Джованни-ин-Брагора (chiesa di San Giovanni in Bragora). Основанная в начале VIII века святым Маньо-епископом и освященная в честь Иоанна Крестителя (чьи мощи, доставленные в Венецию в IX веке, как уверяют, находятся здесь), она была перестроена в 1475 году. Доделки и усовершенствования продолжались до начала XVIII века.

Весь этот район носит название «Брагора», но этимология его непонятна. Оно может происходить от старинного диалектного слова bragola, обозначающего «рыночную площадь», происходящего в свою очередь от глагола bragolare («рыбачить») или от греческого άγορά (агора, площадь). И, наконец, последнее толкование исходит из того, что некогда этот район представлял собой сдвоенный остров, на котором существовал культ Кастора и Поллукса. Восточное слово б’рагал («два человека») может относиться к этим двум мифологическим героям[67]. Район Брагоры неразрывно связан с личностью знаменитого музыканта, композитора Антонио Вивальди, известного также как «рыжий священник». Согласно метрикам, он появился на свет 4 марта 1678 года и, «будучи близок к смерти», немедленно окрещен прямо в доме повитухи. Двумя месяцами позже младенца принесли в церковь для «изгнания злых духов и миропомазания» (esorcismi et olii). Музыкальный руководитель соседней Пьеты, то есть сиротского приюта для девочек, он сочинил свыше четырехсот пятидесяти концертов, причем некоторые из них до такой степени восхитили Иоганна Себастьяна Баха, что он изумительно переложил их для органа. Гений Вивальди одарил мир одним из наиболее слушаемых музыкальных произведений – «Временами года». Мало кому известно, однако, что великий музыкант сочинил еще более прекрасное произведение – которое нам никогда не удастся послушать. Потому что про Вивальди рассказывают историю, озаглавленную…

Музыка, записанная на воде

Слишком поздно решились родители маленького Антонио позвать экзорциста. За те первые два месяца его жизни, хорошо зная, чтó может вырасти из этого ребенка, дьявол уже решил непременно использовать музыкальный дар Антонио для своих дурных целей. Святое миропомазание, конечно, возымело действие, но не до конца. В Вивальди до последних его дней оставалось что-то вроде «второго я», с которым он постоянно вел борьбу – вплоть до того, что сам решил стать священником.

16 ноября 1737 года Вивальди написал маркизу Гвидо Бентивольо из Феррары: «Вот уже двадцать пять лет, как я не служу мессу, и никогда больше не буду. И не потому, что мне так приказали или запретили, как могли доложить Вашей светлости, а по моему собственному выбору, по причине недуга, коим страдаю и коему противостою от самого моего рождения. Вскорости после моего рукоположения во священники, через год или около того, я служил мессу и был принужден оставить ее, три раза сходя с алтаря и так и не завершив ее по упомянутой причине».

Таким образом, поскольку в глубине своей его душа оставалась доброй, злой дух, в нем обитавший, несмотря на целый ряд проявлений, не смог запретить ему думать, писать и сочинять вещи воистину ангельские. Демону это стало наконец непереносимо. И, зная, что, будучи бессильным перед Божьим всевластием и перед твердой волей этого человека, он должен будет в конце концов покинуть эту душу, дьявол разыграл свою последнюю карту: навсегда запретил Вивальди записать ту музыку, что уже сложилась у него в сердце, противящемся Сатане. Эта музыка, стань она известной, изумила бы потомков. К своему смертному часу Вивальди сделался созданием уже совсем небесным. Лишь одно тяготило его душу: невозможность подарить миру свою самую красивую мелодию. И даже сейчас, неспокойными ночами, когда ветер вздымает волну, дух музыканта носится над валами, ища успокоения в том, чтобы записать на воде ноты той дивной музыки, что всегда носил он в себе – но которую никто никогда не мог услышать.

Самая прекрасная музыка Вивальди утеряна; но некоторые уверяют, что иные благоприятные порывы ветра над пеной морской доносят до берега дуновения небесной симфонии.

* * *

Приюты для малюток

На самом деле с «рыжим священником» тесно связана вся эта территория. Потому что здесь неподалеку – Оспедале делла Пьета (Ospedale della Pietá), где он наставлял десятки и десятки «малюток», putte. Само по себе слово ospedale означает «больница»[68], но в Венеции под такими «Оспедале» понимают созданные на рубеже XVI и XVII веков приюты для девочек-сирот или девочек из бедных семей, где из них делали putte del coro, «хористочек», обучая пению, сольфеджио, игре на разных музыкальных инструментах.

Оспедале делла Пьета был основан указом Сената в 1346 году, но еще с 1335 года францисканец Пьетро Ассизский, прозванный «фра Петруччо», собирал брошенных венецианских детей в палатах, предоставляемых знатными горожанами. Рассказывают, что монах собирал подаяния, взывая к милосердию: «Пьетá, пьета!» Что и дало на веки вечные имя созданному им учреждению. Дети попадали в Пьету совсем крохотными: их украдкой подкладывали в специальный «ящичек» – нишу, выдолбленную в плите у входа и впоследствии превратившуюся в деревянный цилиндр.

Их появление фиксировалось с указанием даты и времени и описанием примет и вещей, оставленных вместе с ребенком. Часто среди этих вещей оказывалась половинка какого-нибудь предмета, позволяющего, предъявив вторую половинку, опознать оставленного ребенка и забрать его. Это, впрочем, случалось редко.

И по сей день на калле де ла Пьета (calle de la Pietà), на доме № 3706, что бок о бок с одноименной церковью, красуется плита с надписью: «Да поразит Господь Бог проклятьями и отлучит тех, кто оставляет или позволяет оставлять своих законнорожденных сыночков и дочурок, словно безродных в сем Оспедале делла Пьета». Остатки оригинального «окошка жизни», куда подкладывали младенцев, здесь же, почти по центру. Они стали боковым входом гостиницы «Метрополь», возведенной на месте древнего монастыря, и в его вестибюле сохранились две подлинные колонны той самой церкви, где Вивальди учил пению своих «малюток». Мраморное изваяние Мадонны с прорезью для пожертвований подкидышам, до сих пор стоящее недалеко от входа, снимает последние сомнения в том.

Тихие богоугодные заведения на практике оказывались живыми культурными центрами, прекраснейшим образом вписанными в общественную жизнь города, который любил и ценил духовную музыку, здесь исполняемую. Оспедале делла Пьета был самым знаменитым, но не единственным. Оспедале дельи Инкурабили (degli Incurabili, «Неисцелимых») возник в 1522 году как пристанище для страдающих заразными и венерическими болезнями, но уже в следующем веке тоже стал музыкальной школой для девочек. Во второй половине XVIII века «музыкальным руководителем» Пьеты стал еще один великий венецианский (более того – буранский[69]) композитор, Бальдассаре Галуппи. Однажды некий высокопоставленный чиновник, увидев, как тот работает со столькими красивыми девушками, пошутил: «Счастливый маэстро, в таком цветнике!» На что Галуппи ответил: «Ваше сиятельство, столько платочков – безносому!»

Прямо противоположные впечатления сложились в 1774 году у Жан-Жака Руссо, который, сраженный красотой голосов девушек из Оспедале деи Мендиканти (Ospedale dei Mendicanti, «Приют нищих») («Я не могу представить себе ничего более упоительного, более трогательного, чем эта музыка»), сумел добиться приглашения на ужин с «малютками» – и оказался поначалу поражен уродливостью девиц («Почти ни одной не было без какого-нибудь заметного недостатка»[70]), но затем вынужден был признать в них наличие собственного, особенного обаяния. Стапятьюдесятью годами раньше Пьеро Колетти, книготорговец «у Сан-Пьетро, что у моста Риальто», назначил в своем завещании, подписанном 1 августа 1630 года, 1240 лир в пользу Оспедале деи Дерелитти (Ospedale dei Derelitti, «Приют бездомных»), сопроводив это распоряжение словами благодарности в адрес хористок, которых «слушал я поющими <…> и чрез то избегнул множества компаний, кои могли бы мне нанести немалый вред»).

На «малюток» налагался пожизненный запрет петь в театре; те, кто это делал (и становились знаменитыми), были не сиротки, а «девочки на обучении», присылаемые ради получения музыкального образования, в том числе из-за границы. В тех же «Мендиканти» 28 марта 1775 года император Иосиф II присутствовал на концерте. Сраженный красотой музыки, он послал за партитурой, и – единственный случай за всю историю приютов! – спел вместе с хористками. В XVII и XVIII веках приюты оставались единственными в Европе учреждениями, где женщины могли играть на любых инструментах, преподавать и даже дирижировать оркестром. Первые европейские консерватории – парижская, лондонская, берлинская – родились из прямого подражания этим приютам.

«Салицадами» (или «салиццадами») в Венеции называются первые замощенные калле. На литературном итальянском они назывались бы, таким образом, «сельчатами» (от selciato, «брусчатка»). В наши дни типичная венецианская брусчатка выложена из «мазеньи», больших блоков камня трахита, добываемого в Эвганейских холмах. Но районы, посещенные нами во время первой прогулки, замощены более древним способом: кирпичами, уложенными «елочкой». Но вернемся к церкви Сан-Джованни-ин-Брагора. Не спуская с нее глаз, дойдите налево до угла площади, откуда начинается салицада дель Пиньятер (salizada del Pignater, «мостовая Горшечника»). Несколько метров – и справа от вас откроется арка низенького сотопортего деи Прети (sotoportego dei Preti, «проход Священника»). Нырните в него, обернувшись, найдите сердечко, прикрепленное под потолком на стене арки: оно приносит удачу. По легенде, если двое влюбленных дотронутся до него одновременно, любовь их не будет знать конца. Тот же, кто одинок, может выразить здесь свою любовную мечту. И если он настроится правильным образом, в течение года она непременно сбудется. Сердечко это появилось здесь не случайно. Этот странное украшение находится здесь с тех давних времен, когда…

Рыбак женился на сирене

Жил на Брагоре рыбак по имени Орио. Забросил он однажды ночью сети у Маламокко, а когда стал тянуть, оказалось, что они тяжелее, чем обычно. «Отпусти меня, молю… Отпусти, не пожалеешь». Нежный, но испуганный голос, шедший прямо из воды, поразил молодого рыбака. Но дальше – больше: он увидел, что в сети запутались две женские руки, а за ними показалось прекрасное лицо. Очарованный, Орио принялся высвобождать незнакомку, спросив при этом: «Ты случайно не ведьма, свалившаяся с метлы»? «Нет, нет, мой юный друг, я сирена. Мое имя Мелюзина». И точно: над водой появился рыбий хвост, не менее прекрасный. Но Орио был уже сражен наповал красотой женщины-рыбы. Они начали встречаться по ночам на пляже, пока наконец рыбак не попросил ее руки, и сирена объявила, что рада будет променять морскую свободу на пару ног. Единственное условие: отныне и до самого дня свадьбы они не должны встречаться по субботам.

Две недели все шло хорошо, но на третью субботу Орио все-таки пришел на обычное место. Никого там не застав, он совсем уже собрался уходить, как вдруг из-за соседних камней показалась морская змейка и подползла к его ногам. Отпрянув, рыбак бросился бежать, и тут услышал знакомый голос: «Дурачок, по субботам я вынуждена оборачиваться змеей, такое на меня наложено проклятье. Но если ты на мне женишься, то оно пройдет». Свадьба состоялась, брак оказался удачным, и в нем родились трое детей. Как вдруг Мелюзина тяжело заболела – и перед смертью попросила быть похороненной в море. Так и сделали. Муж был в отчаянии. Мало того, что он потерял свою любимую, теперь на его плечи легли еще и все заботы о доме и детях. Но уже на второй день, вернувшись с лова, он заметил, что дом и дети в полном порядке, и решил, что это соседка, движимая сочувствием, взялась ему тайком помогать.

Но однажды в субботу он вернулся раньше обычного и обнаружил на кухне большую змею; недолго думая он схватил топор и отрубил ей голову. И с того дня и дом, и дети лишись заботы. Тогда лишь он понял, что тем самым лишил сирену возможности возвращаться домой в том единственном обличье, которое ей оставалось доступно. Об этой истории и напоминает каменное сердечко под сводом сотопортего деи Прети на Брагоре.

В Сант-Антонине хранятся мощи Сан-Сабо (св. Саввы Освященного), каппадокийского архимандрита и затворника. Тело святого перевез из Константинополя купец Пьетро Барболано Чентарнико, будущий дож, в 1026 году, чтобы разместить в своем палаццо, относящемся к приходу этой же церкви. Транспортировка прошла успешно, но благочестивому купцу пришлось подкорректировать свои планы: едва реликвия была спущена с корабля, колокола церкви сами по себе принялись звонить без остановки. Потом сам св. Савва восстал из гроба и изъявил ясное желание, чтобы его мощи были помещены за алтарем церкви Св. Антония. Только после того, как это было исполнено, колокола перестали звонить и с колокольни вспорхнула белая голубка[71].

* * *

Вернитесь теперь к началу салицады Пиньятер, поверните направо и пройдите до конца салицаду Сант-Антонин (salizada Sant’Antonin). Справа от вас окажется церковь Сант-Антонин. Где произошло когда-то нечто, мягко говоря, необычное.

Отчаянное бегство слона

Это случилось в 1819 году, вскоре после начала второго австрийского владычества. Незадолго перед этим, в 1797 году, Яснейшая республика прекратила свое существование мановением руки Наполеона и, впервые после более чем тысячелетия, в течение которого она сама выбирала правителя-дожа, оказалась в подданстве чужеземного императора. Французы хозяйничали в городе до конца следующего года, после чего их сменили австрийцы. Франция вернула себе контроль над Венецией в 1806 году. Но еще через девять лет австрийцы снова установили свою власть, которая продолжалась до 1866 года (за исключением революционных лет 1848–1849), когда Венеция вошла, теперь уже окончательно, в состав объединенного итальянского государства.

А причем здесь церковь? При том, что в том же году в ней нашел убежище огромный африканский слон, удравший из клетки на рива дельи Скьявони после неудачной попытки загрузить его на корабль. Разнервничавшись от страха (и убив своего смотрителя), животное не нашло ничего лучше, как проломить дверь какого-то дома, обрушить ограждение колодца и сломать деревянную лестницу, по которой оно пыталось забраться. Прибывший на место происшествия взвод австрийских солдат применил оружие – но их пули, не причинив слону никакого вреда, проникли вместо этого в соседний маленький домик, в котором жила молодая вдова с четырьмя детьми. К счастью, не пострадавшими. Что же до толстокожего гиганта, то он понесся дальше, пока не увидел дверь, в которую смог пролезть. А это оказалась дверь церкви.

Мало того: одна из могильных плит, не выдержав веса бедняги, проломилась, и обезумевший слон оказался в ловушке. После чего подоспевшие австрияки навсегда успокоили его двумя выстрелами из пушки. Это дало патриотически настроенному поэту Пьетро Буратти повод написать «Слониаду» (L’Elefanteide) – небольшую сатирическую поэму в октавах, проклинающую оккупантов. Она была с восторгом встречена публикой и вызвала такое раздражение у австрийских властей, что автор на месяц угодил в тюрьму.

* * *

Пересеките теперь понте Сант-Антонин и, пройдя всю салицаду деи Гречи (salizada dei Greci, «мостовая Греков») до кампьелло де ла Фратерна (campiello de la Fraterna), возьмите чуть правей, чтобы свернуть на калле де ла Мадонна (calle de la Madonna), которая выведет вас к понте деи Гречи (ponte dei Greci, «Греческому мосту»). В этой части города веками проживала греческая община. Впрочем, Венеция, благодаря своим торговым связям, давала приют представителям самых разных народов, включая восточные. Так что, можно сказать, Яснейшая была настоящей Вавилонской башней – смешением языков, одежд, лиц.

«Фондук», большое торговое здание, распространенное на Востоке, прекрасно встроилось и в венецианские палаццо. Торговые подворья чужеземных купцов, известные как «фондако» (fondaco), – доказательство того, как глубоко укоренились в Венеции представители других народов. Это отражается даже на городской топонимике. Здесь есть и калле дельи Албанези (calle degli Albanesi, «Албанская улица», на Санти-Филиппо-э-Джакомо), калле дельи Армени (calle degli Armeni, «Армянская улица», на Сан-Джулиано), корте дель Мальтезе (corte del Maltese, «Мальтийский дворик», на Сан-Патениано), кампо деи Мори (campo dei Mori, «площадь Морейцев», у Мадонны дель Орто). Арабские и греческие влияния можно проследить даже в некоторых словах венецианского диалекта.

Нечасто вспоминают, что общеизвестное «чао!» (ciao) появилось впервые здесь, в Венеции. Это словечко происходит от выражения s’ciavo vostro, чему в итальянском соответствует schiavo vostro, «ваш покорный слуга» – старинная форма вежливого приветствия. Со временем учтивое обращение сжалось до одного слова s’ciavo, а от него уже произошло современное краткое приветствие. Сойдите с понте деи Гречи и пройдите фондаментину дель Озмарин (fondamentina de l’Osmarin, «Розмариновая набережная») до следующего моста, понте дель Дьяволо (ponte del Diavolo). Откуда могло взяться столь запоминающееся имя? Этот мост известен также как «мост искушения».

Дьявол в платье

Легенда XVI века гласит, что именно на этом мосту молодой послушник Тонио, готовящийся принять постриг, повстречал пылкую красотку, которая стала расписывать ему прелести жизни с ней, а не в монастыре. Но присутствовавший при этом каноник-экзорцист дон Марко Форнаро, родной дядя юноши, взмахнул перед женщиной рукой с зажатым в ней крестом, вынудив ее замолчать и в одно мгновение показать свою истинную сущность, сущность дьяволицы.

Впрочем, существует и более реалистическая версия. В которой речь идет о «более естественном» искушении, возникающем между монахами Сан-Северо и монашками Сан-Закарии – сообщению между которыми и служил этот мост. Не случайно ведь, как вы сами сейчас убедитесь, калле дель Дьяволо ведет прямо на калле деи Прети (calle dei Preti, «улица Священников»)!

* * *

Итак, пересеките калле дель Дьяволо и сверните налево на калле деи Прети, пока она не выведет вас на кампо Сан-Северо (campo San Severo), где в 1829 году австро-венгерские власти разломали старую церковь, чтобы возвести тюрьму для политзаключенных. Пройдите целиком всю фондаменту Сан-Северо. За рио ди Сан-Северо (rio di San Severo) возвышается громада Ка Гримани (Са’ Grimani). Сейчас это музей, но в течение веков здесь жили члены семьи, различные ветви которой дали Республике трех дожей. Некогда, в XVIII веке в этом дворце чувствовал себя как дома Джакомо Казанова, товарищ по проделкам братьев Гримани – матушка которых решительно не одобряла их знакомства с авантюристом. И в конце того же столетия особняк выступил ареной необыкновенного происшествия.

Статуя, не пожелавшая путешествовать

С середины XVI века перистиль[72] дворца украшала величественная статуя Марка Агриппы, флотоводца императора Августа, находившаяся изначально в римском Пантеоне (который он сам и возвел). В конце XVIII века Гримани, соблазненные чрезвычайно щедрым предложением, пришедшим из Франции, решили продать статую, стоящую к тому времени в небрежении в вестибюле дворца, – но их решение возбудило жаркую полемику о допустимости передачи в руки иностранцев столь ценного произведения искусства. Утром, назначенным для перевозки, все было готово. Баржа ждала у водяных ворот палаццо, носильщики и такелажники приготовились выполнять нелегкую задачу по погрузке мраморного колосса. Несмотря на всеобщую нервозность и суматоху, от слуг не укрылось появление на скамейке в передней, там, где обычно принимали сборщиков подаяния (готовых ждать часами), Кристофоло Кристофоли собственной персоной – служащего Государственной инквизиции, одетого самым официальным образом.

В передней повисла напряженная тишина. Кто-то из слуг побежал наверх, на господский этаж, позвать кого-нибудь из хозяев. Но чиновник секретной службы Совета Десяти не удостоил ответом Гримани, спускающегося по широкой лестнице с извинениями, что заставил, ввиду некоторой неожиданности визита, себя ждать. Вместо этого он встал, подошел к статуе, и, со шляпой в руке, провозгласил: «Высокий Трибунал инквизиторов, заслышав, что вы, сьёр Марко, возымели намерение покинуть город, послал меня пожелать вам доброго пути и того же – его светлости Гримани».

Гримани замер. Слова Кристофоли не оставляли места для сомнений: Синьория не хотела допускать передачи в руки иностранцев прославленных произведений искусства, обретающихся на территории Яснейшей, и недвусмысленно обещала покарать нарушителей изгнанием. Благородной семье с Санта-Марии-Формозы ничего не оставалось, кроме как отпустить баржу, разорвать пополам купчую, а саму статую Агриппы вернуть на место. О том, чтобы такого искушения не возникло и в дальнейшем, распорядился Микеле Гримани в 1862 году, завещав статую венецианскому муниципалитету. Теперь ею можно полюбоваться в наружном дворе археологического музея на пьяцце Сан-Марко.

Теперь пройдите борголоко Caн-Лоренцо (borgoloco San Lorenzo) во всю его длину. «Борголоко» – еще одно название венецианской улицы, и название очень редкое. Во всем городе оно встречается лишь дважды. И оба раза – в местах скопления гостиниц и постоялых дворов. Так что, вероятно, название происходит от старинного венецианского выражения tegnir uno a loco e foco, «усадить кого-то на место к огню», то есть приютить человека в собственном доме. Потом поверните направо на фондаменту Сан-Лоренцо (fondamenta San Lorenzo) и пройдите по ней до близлежащего понте Сан-Лоренцо (ponte San Lorenzo), под которым произошло чудо креста, о котором мы еще расскажем. Перейдя через мост, вы окажетесь на кампо Сан-Лоренцо (campo San Lorenzo), перед фасадом одноименной церкви и остатками древнего монастыря, ныне – дома престарелых.

Затерявшаяся могила Марко Поло

Много веков считалось, что останки Марко Поло покоятся в церкви Сан-Лоренцо. В своем завещании от 9 января 1323 года (хранится ныне в Национальной библиотеке Марчиана) он выражает последнее желание (meam eligo sepulturam) упокоиться именно в этом месте.

Завещание не подписано, но скреплено signum manus: завещатель касанием собственной руки к документу удостоверяет его подлинность. В нем написано, что, чувствуя «с каждым днем упадок сил из-за телесной болезни, но, милостью божьей, здравый умом», Марко Поло назначает своими наследниками дочерей – Фантину, Беллелу и Морету, – и устанавливает содержание, восемь дукатов в год, своей жене, которой он также возвращает ее приданое и отписывает свое платье и домашнюю мебель. Память о путешествиях – упоминание раба-татарина, Пьетро, которого венецианец освобождает и дарует сто лир мелкой монетой.

Могилу искали дважды: в 1908 и в 1923 годах, и оба раза безрезультатно, потому что поиски велись внутри церкви Сан-Лоренцо. Но следы ее обнаружились позднее, у подножья алтаря Сан-Себастьяно в фундаменте церквушки, посвященный этому святому, рядом с церковью Сан-Лоренцо. Это маленькое здание оказалось включено в старый монастырь Сан-Лоренцо, ставший нынче домом престарелых. Но все попытки найти останки самого Марко Поло и после этого остаются безуспешными. Среди последних предположений – что один из потомков через несколько десятилетий после смерти перезахоронил тело в наружной арке фасада церкви Сан-Лоренцо, тоже ныне утраченной.

До нас не дошло ни одного достоверного изображения Марко Поло. Любопытно, однако, что в храме Предков в Кантоне есть статуя человека, не очень похожего на китайца: усатого, в странном головном уборе. Возможно, это и есть знаменитый путешественник – каким его увидели китайцы. Копия этой статуи стоит в музее Коррер, на пьяцце Сан-Марко.

(Слишком) веселые венецианские монашки

Что же касается монастыря Сан-Лоренцо и его монашек-насельниц – похоже, они входили в число самых веселых и раскрепощенных жителей города. В таком известном своими вольными нравами месте, как Венеция, это что-то да значило. В XVII веке это был богатейший монастырь Венеции, и Козимо, наследный принц Тосканы (будущий Козимо III), рассказывая о своем путешествии на север Италии, особо подчеркивал, как поражали его элегантность и кокетство этих монашек, которые носили «наилегчайшие одеяния по французской моде», лифы с оборками из виссона, завитые и тщательно убранные волосы, «с полуобнаженной грудью, и вообще более походили на нимф, чем на монашек».

Анонимный памфлетист того же века писал: «Одеваются иные монашки весьма вольно, с драгоценностями, с открытыми грудями, почти как мирянки, и частенько имеют возлюбленных, которые их посещают… На Карнавал многие маскируются и со своими возлюбленными катаются на гондолах и пешком по всему городу гуляют и празднуют, а возвращаются когда им вздумается; и через год, проведенный в монастыре, весьма многие оказываются в положении…» С 1349 года Совет вынужден был принимать меры против тех, кто предавался в монастырях fornicationes (блудодеяниям). Но, похоже, без особого успеха. Так, 14 июля 1643 года английскому дворянину Джону Берну, секретарю английского посольства, не удалось умыкнуть хорошенькую монашенку из обители Обращенных на Джудекке – но лишь потому, что ее товарки, завидуя, помешали побегу. И в XVIII веке положение вещей точно не улучшилось. В некоторых донесениях, направляемых агентами секретной службы Государственным инквизиторам, в октябре 1705 года читаем: «монашек Сан-Лоренцо после двадцати трех часов наблюдал в приемных, как их навещали маски и оставались там более часа, и в Св. Катерине наблюдал в этих же приемных возмутительные вещи, творимые открыто до четырех часов ночи».

В 1739 году, когда Шарль де Бросс прибыл в Венецию в качестве папского нунция, три монастыря боролись, по его собственному свидетельству, за честь предоставить ему компаньонку в постель. А вот что пишет Франческо Берни в рифмованном письме мессеру Франческо да Милано, о монашках Челесты:

Мы в контраде, и на рио тоже,И у Троицы, и у АрсеналаВстретили таких монашек божьих —У них Пасха вроде карнавала!

А в конце XVII века памфлетист Бартоломео Дотти писал о венецианских «сестрах» (пока его за злые сатиры не зарезали посреди улицы):

Достойные восхищенияНебесные ангелицыДоступны не только зрению:Живая кровь – не водица.

* * *

Теперь идите по калле Сан-Лоренцо, которая, загибаясь коленом, выведет вас на фондаменту Сан-Джорджо дельи Скьявони (fondamenta San Giorgio degli Schiavoni). Там поверните налево и дойдите до понте де ла Корте Нова (ponte de la Corte Nova, «мост Нового двора»). Войдя в этот самый корте Нова (сorte Nova), сделайте несколько шагов, пока слева не откроется вход в сотопортего. Невозможно не обратить внимания на то, как богато он украшен: изысканный кессонный свод, два обетных алтаря один напротив другого, четыре огромные «рамы», явно предназначавшиеся некогда для картин. Это одно из тех мест Венеции, что хранят память о чуме. Но память особую…

Защита от всех несчастий

«Черная смерть» пришла в Венецию большими шагами в 1348 году, погубив тысячи человек, и возвращалась потом не раз, как, например, в 1478, 1570 и 1630 годах. Яснейшая республика, чтобы уберечь город от ужасной эпидемии, которая в иные годы выкашивала половину Европы, учредила на островах карантинные зоны, где люди и разнообразные товары выжидали срок, установленный в сорок дней (от слова «сорок», quaranta, и возникло само слово «карантин»), прежде чем получали право беспрепятственного въезда в Венецию. Из Венеции же происходило и другое общеизвестное слово – «лазарет». Первое подобное место, Старый Лазарет (Lazzaretto Vecchio), в котором собирали зараженных с 1423 года, получил свое название благодаря искажению изначального названия острова – Санта-Мария-ди-Назарет. Сначала оно превратилось в «Назаретум», а потом уже приобрело нынешнюю форму. С чумой связано и то место, где вы сейчас находитесь. Лучшее объяснение – большая надпись над входом в сотопортего. В ней подчеркивается, что ни война, ни чума не задели никого из жителей этого корте в течение веков, столь сильна позитивная энергия, собирающаяся над немногими домами длинного корте. Или же, как объясняет надпись, сама Мадонна даровала корте Ново спасительное благословение из своих милосердных рук.

Рассказывают также, что во время чумы 1630 года некая Джованна, одна из жительниц этого двора, призывала соседей ничего не бояться, а поручить себя Мадонне. А потом собственноручно нарисовала на холсте изображения Девы Марии со святыми Рохом, Себастьяном и Иустиной и повесила это полотно под портиком. И перед святым ликом Богородицы чума вынуждена была остановиться.

Внутри портика, обращенного в небольшую часовенку, открытую для прохожих, можно видеть красный камень, выделяющийся на фоне серой брусчатки-масеньи. Это то самое место, где чума пала перед ликом Богородицы. Сотопортего, таким образом, – видимая граница невидимого глазами. И наступать на этот камень считается плохой приметой.