Помоги проекту - поделись книгой:
Таким образом, девка, обретающаяся под сенью Ка Рампани, стала зваться «карампана», во множественном числе – «карампане», и само это слово на много веков стало в Венеции синонимом проституции. Вплоть до последнего времени это слово считалось оскорбительным, обозначая или легкодоступную женщину, или, что еще хуже, сводню. Сейчас его значение немного поменялось – этим словом стали обозначать дамочку, давно перешагнувшую за «средний возраст», но продолжающую краситься, одеваться и вести себя как молоденькая.
А теперь пройдите калле и сотопортего де ле Карампане и сверните направо на рио терá де ле Карампане (
Дело в том, что венецианское правительство, обеспокоенное распространением содомского греха, предписало проституткам выставляться напоказ перед окнами или дверями в соблазнительном виде – полураздетыми и освещенными масляными лампами. О чем нам и напоминают названия моста и набережной.
Трудно, правда, сказать, помогло ли это ухищрение. Потому что 27 марта 1511 года венецианские проститутки подали жалобу ни больше ни меньше – патриарху[50] Антонио Контарини, умоляя его помочь им в связи с нагрянувшей безработицей. «Не могут прожить, никто к ним не ходит, столь велика содомия», – докладывал иерарх Совету Десяти. За несколько лет до этого случая иные проститутки пытались привлечь подобных клиентов, «грешащих против природы», особыми стрижками, получившими название «грибочек» – волосы зачесывались на лоб, образуя чубчик, как у мальчишек. Но подобная инновация не понравилась Совету Десяти, который запретил ее особым указом 11 марта 1470 года.
В эти же самые десятилетия проституция, продолжая распространяться в беднейших классах, оказалась приемлемой также в богатых и знатных кругах, которые начали пользоваться услугами куртизанок. Так стали называть выделившихся в отдельное привилегированное сословие проституток – одаренных не только привлекательностью, но и изысканными манерами, а прежде всего – элегантностью, умением угодить изысканным запросам, что подразумевало глубокие познания в искусстве, музыке, литературе (зачастую куда более глубокие, чем у нобилей), проистекающие, в свою очередь, из постоянного общения с художниками, архитекторами, писателями, а также учеными и государственными мужами. Речь идет о своего рода «аристократии» внутри определенного круга, когорте женщин, ведших независимую, роскошную и интеллектуальную жизнь (хотя и не всегда безоблачную) – и часто определявших вкусы эпохи. По свидетельству историка и хрониста Марина Санудо, в начале XVI века в городе было общим счетом 11 654 официально признанных куртизанок. Подсчет производился среди всех жителей, за обычным исключением из городского ценза монахов и монашек. Те же современники Санудо, кто учитывал и монашек, получали общее число, превосходящее тринадцать тысяч… Появился даже особый печатный каталог самых знаменитых куртизанок, с указанием адреса и цены. У многих в качестве «агента» (
Тридцать один мужчина Заффетты
Анджела дель Моро по прозвищу Заффетта (потому что ее отец служил «заффо», то есть полицейским) была знаменитой венецианской куртизанкой XVI века, прославившейся благодаря своей красоте. Среди ее обожателей числился и Лоренцо Веньер, которому она, неизвестно по какой причине, как-то раз не открыла дверь. Нобиль жестоко отомстил. 6 апреля 1531 года он пригласил ее провести с ним день в Маламокко[51], между лагуной и морем. Та согласилась, с условием, что вечером они вернутся обратно в Венецию. Но вместо этого Заффетта направилась в Кьоджу[52], где пришлось остаться на ночь. И подвергнуться там страшному насилию. После самого Лоренцо женщину по очереди попользовали еще тридцать мужчин: рыбаки, носильщики, огородники, монахи, собравшиеся специально или оказавшиеся там случайно. Последним был какой-то сельский священник. На рассвете истерзанную куртизанку оттащили на «лодку с дынями», на которой она и вернулась в Венецию. Веньер не только не поплатился, но и растрезвонил об этом случае в стишке «Тридцать один Заффетты». Тот же Аретино, приятель Веньера, вложил в уста одного из персонажей своей «Куртизанки»[53] такие слова: «Не хотел бы я, чтобы тебя отодрали втридцатером и еще один, как отодрали Анджелу дель Моро!» Женщина – по отзывам современников, одна из первейших красавиц своего времени – представлена в виде обнаженной Венеры на хранящейся в римской галерее Боргезе знаменитой картине Тициана «Любовь земная и любовь небесная». При этом другая женская фигура – Прозерпина – несет на себе черты Виоланты, дочери художника Якопо Пальмы-старшего, умолившего Тициана запечатлеть ее на какой-нибудь из его картин.
Вероника Франко
O самая известная куртизанка, чья слава пережила века и стала архетипической, – Вероника Франко. Она родилась в Венеции около 1546 года, была очень рано выдана замуж, но быстро выбрала жизнь куртизанки. Привлекательная, решительная, лишенная предрассудков, она писала стихи и прозу, музицировала – и дарила свои ласки среди прочих писателям и музыкантам, которые постоянно посещали ее дом, ведя блестящие беседы о литературе и философии. В ее гостиной устраивались концерты, и нередко в них участвовал Джироламо Парабоско, прославленный органист собора Сан-Марко.
Слава Вероники вышла за границы Венецианского государства: в 1574 году король Франции Генрих III, будучи проездом в Венеции и нанеся ей визит, пожелал увезти с собой портрет куртизанки, настолько он был сражен ее телесной красотой, которую Вероника оказалась в состоянии сочетать с умом и изысканностью. Некоторые ее поэтические и литературные произведения, особенно «Терцины» и «Дружеские письма различным людям», не только восхищали современников, но и в наши дни входят во все антологии, посвященные той эпохе.
Не достигнув сорокалетнего возраста, она круто переменила свою жизнь, основав в 1580 году, при содействии нескольких патрициев, на Кармини (то есть в районе кампо деи Кармини,
В том же самом 1580 году она писала в одном из «дружеских писем», обращенных к некоей матери, мечтающей о судьбе куртизанки для своей дочери, пытаясь отговорить ее от таких намерений: «Сколь несчастна и сколь противна человеческому разумению обязанность предавать тело ремеслу, о коем и сама мысль дрожь вызывает. Сделаться всеобщей добычей, рискуя быть обобранной, обворованной, убитой, в единый день лишиться всего, собранного долгими трудами, подвергаться постоянно опасностям неправедного суда и тяжких болезней; есть с чужими устами, спать с чужими очами, двигаться чужими восхотениями, переходя от одного крушения дел своих и самой жизни к другому».
За понте де ле Тетте пролегает фондамента де ла Стуа (
Вообще-то с 1460 года действовал закон, запрещающий «плотские сношения» в подобных местах, но на запрет этот почти везде смотрели сквозь пальцы, как и на запрет оказывать иное лечение, кроме заранее предписанного. Этот последний был провозглашен специальным указом 1516 года, в котором объяснялось, что «стуйери», то есть содержатели бань, «по собственному разумению прописывали (#больным#) древесные декокты, что <…> многим вредили, иные же делали мази с живым серебром и по крупицам им давали, есть же и такие, кто, предаваясь колдовству, вкладывали им в рот лекарствия столь ядреные, что они, вместо того чтобы изгонять из больного духов болезни, вышибали душу».
Вернитесь теперь назад и, снова перейдя рио терá де ла Карампане, остановитесь перед калиткой, ведущей в маленький садик справа.
Изабелла и Уго, страсть и дружба
Этот небольшой клочок зелени – всё, что осталось от сада при палаццо Альбрицци. Моделью для двух кариатид истрийского камня, украшающих ограду, говорят, послужила графиня Изабелла Теотоки, родившаяся на Корфу в 1760 году. Выданная замуж пятнадцати лет за венецианского патриция, она разъехалась с ним почти сразу, после рождения их единственного сына.
После чего открыла в Венеции художественно-литературный салон, в который хаживали Антонио Канова, Витторио Альфьери, лорд Байрон, Ипполито Пиндемонте – и молодой в то время поэт Уго Фóсколо, по слухам, вступивший с ней в плотскую связь. Но красивая и, очевидно, прагматичная «венецианская мадам де Сталь» предпочла выйти замуж за другого своего обожателя – сенатора Джузеппе Альбрицци.
Любовь Изабеллы и Уго Фосколо (уроженец пелопоннесского острова Закинфа, он тоже был, таким образом, греко-венецианцем[54]), поначалу страстная, с ходом лет преобразовалась в прочные товарищеские отношения. «Изнемогая от солнца и от пыли, я проскакал эти пятьдесят миль, неотступно думая о вас, – писал поэт в июне 1806 года. – Объятый желанием увидеть мою родину и удрученный невзгодами моих близких – сколь недостаточно для них моих вина и масла! – о, как велико было искушение отложить мою поездку и вернуться в Венецию! И вы, искусительница, вы всегда передо мной <…> нет такого часа, когда в душе я бы не беседовал с вами, нет такого общества, которое могло бы отвлечь меня от воспоминаний о беседах прошлых дней, о роскоши тех дней, что я надеюсь всегда хранить в укромном уголке моей памяти…»
Ответ не уступает в изысканности. «И я навсегда сохраню их! Пусть даже эта заноза больно саднит в моем сердце. О, сколь сладостно было бы мне снова видеть вас, и сколько вещей, переполняющих мое сердце, хоть перо и отказывается о них писать, хотелось бы мне вам сказать! Живите же, мой сладчайший друг, живите ради Муз, ради литературы, ради ваших друзей, и любите всегда Изабеллу».
Обогните теперь садик по рамо Альбрицци (
Великая герцогиня – лишенка
Бьянке было пятнадцать, когда она, влюбившись без памяти во флорентинца Пьетро Бонавентури (который долго строил ей куры из окошка дома с противоположной стороны канала), решила бежать с ним – оставив, естественно, семью в неведении относительно своих планов. И осуществила свое намерение 28 ноября 1563 года. Уже через несколько часов ее отец Бартоломео решил – он отказывается от бесчестной дочери. И подал соответствующее заявление в Совет Десяти. Решением Государственных адвокатов (
Как бы там ни было, во Флоренции они поженились. У Бьянки родилась дочь, Пеллегрина, и ей пришлось привыкать к новой жизни – с мужем и в гораздо более стесненных условиях, чем дома. И в это время Франческо де Медичи, сын великого герцога Козимо, заметил Бьянку и влюбился в нее насмерть. Он взял ее мужа ко двору, поручив распоряжаться своим гардеробом, а взойдя по смерти батюшки в 1574 году на тосканский престол, ввел Бьянку во дворец, открыто выступая с ней на всех празднествах, предоставляя своей супруге, великой герцогине Иоанне Австрийской, язвительно шутить и горько жаловаться.
Пьетро Бонавентури был, по слухам, убит стараниями семьи одной из его любовниц, Кассандры Риччи Бонджованни (убитой вместе с ним), и отношения венецианки и великого герцога более ничем не сдерживались. Бьянка в глазах всего народа выполняла функции его жены. А в 1578 году, когда великая герцогиня Иоанна скончалась, венецианка сумела распорядиться так, чтобы и вправду сделаться женой Франческо. Он направил властям Венеции официальный запрос (существенно подкрепленный неофициальными политическими обещаниями), и указ о лишении ее прав чудесно преобразовался в пышное провозглашение ее «истинной и возлюбленной дщерью Республики»[55]. Это случилось в 1579 году.
Но это только на первый взгляд все складывалось для нее как нельзя лучше. На самом деле Бьянка жила, окруженная ненавистью флорентийцев, которым она пыталась подарить наследника при помощи крестьянки – выдав ее ребенка за собственного сына от герцога. Чувства простого народа как нельзя лучше передает короткая песенка:
Умерла она в Поццо ди Кайяно, резиденции Медичи, в 1587 году, спустя несколько часов после смерти Франческо, возможно – от рук его брата, кардинала Фердинандо де Медичи, предложившего им, после удачной охоты, пирог с мышьяком. Их агония продолжалась одиннадцать дней, они скончались, ничего не зная друг о друге. В захоронении в склепе флорентийских нобилей ей было отказано. Траур в Венеции по ее смерти объявлять запретили[56].
Проследуйте теперь от кривого моста по калле, которая выведет вас на кампо Сант-Апонал (
Случайная гостиница
Прохожим этот закутанный в плащ мужчина, бродивший без видимой цели вдоль калле вокруг кампо Сант-Апонал, казался обычным странником – из тех, которых немало стекалось в Венецию в те времена, в 1177 году. Однако широкое одеяние скрывало под собой человека, действительно не уверенного в завтрашнем дне, но уж никак не обыкновенного. Это был не кто иной, как папа Александр III, инкогнито прибывший в Венецию, спасаясь от Фридриха Барбароссы. С наступлением темноты понтифик прилег под сводами сотопортего де ла Мадона и так, на голой земле, провел свою первую ночь в Венеции. На следующее утро он явился в монастырь Санта-Мария-делла-Каритá (располагавшийся на месте нынешней Галереи Академии) и был оставлен в качестве помощника на кухне. Как уверяет легенда, понтифик по меньшей мере шесть месяцев провел в монастыре, прежде чем был опознан неким французом по имени Комодо, после чего с большими почестями препровожден в Палаццо Дукале, к дожу Себастьяно Дзиани.
Так неизвестный снова стал папой Александром III и в этом качестве все остальное время, проведенное им в Венеции, гостил во дворце патриарха Градо[57], что на Сан-Сильвестро. Тем временем дож направил к Барбароссе двух послов с предложениями мира – которые были с негодованием отвергнуты. Швабский император вынашивал свой план разрешения конфликта с папой, включавший в себя снаряжение (при помощи Генуи) мощного флота из шестидесяти пяти вооруженных галер под командованием сына Оттона, в ту пору восемнадцатилетнего. Но Дзиани в свою очередь собрал кулак из тридцати галер (все, чем располагал на тот момент венецианский флот), атаковал генуэзсцев в водах Истрии и захватил сорок восемь вражеских галер, а также самого Оттона. По легенде, именно он, благородно отпущенный венецианцем, убедил отца заключить наконец мир с папой. Как бы там ни было, исторически достоверно, что в том же году папа и император встретились в соборе Сан-Марко.
В качестве постоянного напоминания об импровизированном убежище, обретенном под этими сводами, понтифик «выписал» постоянную индульгенцию для тех, кто прочитает перед расположенным там алтарем Мадонны «Отче наш…» и «Богородице, Дево…» В окруженном капителями углублении за решеткой до сих пор можно увидеть статуэтку, изображающую спящего священнослужителя. Рука его подложена под голову, как восемьсот лет назад. А над входом в сотопортего прикреплена большая деревянная табличка, объясняющая эту сцену.
В память об индульгенции, на веки вечные выписанной папой, на соседней калле, которая так и называется – калле дель Пердон (
Внутри собора Сан-Марко, сразу за порогом центральных ворот, можно заметить маленький белый ромбик, вставленный в большую плиту красного мрамора. По легенде, именно здесь 24 июля того же года Барбаросса преклонил колени перед Александром (который поставил ему ногу на шею), признавая в нем святого отца и положив таким образом конец расколу, приведшему к появлению антипап. Впрочем, Фридрих даже в этот момент не преминул заметить, что склоняется не перед папой Александром, а перед наследником св. Петра. «Я и есть Петр», – тут же ответил папа и еще глубже вдавил свой каблук в шею императора. Об этом эпизоде напоминает вырезанная краткая надпись:
По традиции считается, что как раз после морской победы над Оттоном папа в Сан-Николо на Лидо, подарил дожу кольцо, положив, таким образом, начало обряду обручения дожа с Адриатикой в день Вознесения, в знак вечного над ней владычества. При этом папа якобы сказал: «Прими, о дож, это кольцо как узы, привязывающие море к Венецианской империи». И в нашу пору, в день, известный в Венеции как «Сенса» (Sensa, от Ascensione, Вознесение), мэр города выходит из порта в сопровождении целого кортежа судов и бросает в море обручальное кольцо.
Пройдите калле дель Пердон, пока она не выведет вас на кампьелло деи Мелони. По одной из отходящих направо калле через кампьело Брузá (
Венецианский Голем
Некий юноша из знатной венецианской семьи влюбился в прекрасную венецианскую аристократку, которая, будучи заносчивой и уверенной в своей красоте, отвергла его предложение руки и сердца, заявив при этом, что он ее не устраивает и что она готова снизойти лишь к тому, кто будет соответствовать идеалам красоты, изящества, ума и верности, которые сложились у нее в голове. А пуще всего – посвящать себя всего ей одной. Надо признать – не самые обычные требования, выдвигаемые жениху в образованных семьях того времени, то есть начала XVIII века.
Оскорбленный, жаждущий мести юноша бродил по венецианским калле, пытаясь забыться в безумствах карнавала, проходившего о ту пору. И случайно столкнулся с колдуньей, которая покорила его тем, что рассказала его историю в мельчайших подробностях, так что юноша уверовал в ее способность читать мысли. Ведьма его убедила, что может разрешить его вопрос, и велела прийти той же ночью на набережную трагетто де ла Мадонета.
Оттуда она повезла его в свое логово – на старую сторожевую башню на самом краю лагуны и, объяснив, что ее могущество дадено ей силами Зла, которым она служит всю жизнь, слепила большую восковую куклу и вдохнула в нее дьявольское дыхание. Голем немедленно ожил: это оказался статный и пригожий юноша с притягивающим взглядом, а ведьма объяснила, что его совершенства недосягаемы, потому что вложены в него самим Сатаной. Голем должен влюбить в себя прекрасную строптивицу, а в подходящий момент, в присутствии юноши, снова стать восковой куклой, так что юноша сможет наглядно показать красавице всю смехотворность ее мечтаний о совершенстве.
Юноша согласился – в обмен на то неопределенное обещание, что кудесница однажды вернется и получит свою плату. Но в последующие недели не все пошло как задумано. Манекен, предоставленный девушке самим же юношей, стал мало-помалу выходить из-под его контроля, пока однажды, на приеме по случаю последнего дня карнавала, не сумел вырвать у девушки клятву, что всегда она будет его, телом и душой.
Вместе с похищенной красавицей голем направился в гондоле в открытое море, но юноша, присутствовавший при этом, бросился за ними вдогонку в другой гондоле, ведомой двумя гребцами. Погоня шла много часов, пока наконец перед двумя лодками не возник пугающий силуэт тысячевесельного корабля. На скамьях гребцов сидели погубленные души, а подгоняли ударами их ужасные демоны. Это была галера самого Князя Тьмы! Казалось – все погибло, но в этот момент юноша вспомнил о реликвии, упрятанной в кольцо, и зарядил этой необычной пулей свой пистолет. Пусть восковая кукла нечувствительна к свинцу, святость Божья восторжествует!
Выстрел раздался и попал в цель; пока корабль погружался в кровавую пучину под вопли чертей и погибших душ, голем на гондоле стал обмякать и превратился снова в простую куклу из воска. И юноша с девушкой, мешая слова благодарности и раскаяния, бросились в объятия друг другу.
Вернитесь на калле де ла Мадонета и пройдите еще несколько метров, пока не выйдете на кампо Сан-Поло (
Укорачивающее предписание
По закону вывеска, позволяющая отличить данную аптеку от прочих, должна была помещаться над входной дверью и быть четко различимой. Нарушителям грозил штраф в пять дукатов. Названия аптек могли происходить от профессий, от исторических фактов, от имен святых и религиозных символов. Но две аптеки не могли носить одинаковые названия. И, говорится в анекдоте, вышло так, что две открывшиеся одновременно аптеки претендовали на одинаковые названия – «Две колонны», потому что и ту и другую отличала эта архитектурная особенность.
Магистрат, которому пришлось разбираться с подобной закавыкой, недолго думая послал к одной из аптек рабочего, который просто отбил от одной из колонн верхнюю половину. Так что одна аптека сохранила название «Две колонны» (и носит его до сих пор, мы видели ее на Сан-Канчиано, во время нашей первой прогулки), а вторая, перед которой вы сейчас находитесь, получила название «Колонна и половина». Посмотрите повнимательнее на фасад дома № 2012, и сохранившийся герб отгонит от вас все сомнения.
А теперь подойдите к дверям колокольни. Их охраняют два каменных льва. Один борется со змеей. А другой держит между лап человеческую голову. Это голова не кого иного, как…
Франческо Буссоне из Карманьолы
Некоторым кажется, что каменная голова – это намек на наказание, понесенное дожем-предателем Марином Фальером. Но чаще считается, что это голова кондотьера Франческо Буссоне, прозванного по месту рождения Карманьолой – того самого, о котором упоминает писатель Алессандро Мандзони. Впрочем, надо сказать, что кондотьеру «принадлежит» еще и другая голова – на фасаде базилики Сан-Марко.
Заподозренный в предательстве венецианцев, нанявших его для войны с герцогом Миланским, он был хитростью вызван в город и брошен в тюрьму. После трех дней без пищи «был взят в путы на мучения; и, имея руку поврежденну, был подтянут ненадолго над землей и немедленно опущен; после чего подпустили ему огня в ноги, и все, в чем он признался, немедленно занесли на бумагу». Проведя 29 дней в темнице, он был обезглавлен 5 мая 1432 года. Сразу после этого последнее жилище генерала-контрактника[59], Львиный дворец (
Но на самом деле эти львы относятся к гораздо более раннему времени, чем обе казни, и Буссоне, и Фальера. Дыры, проделанные морской живностью, во льве с головой между лап, ясно показывают, что раньше он находился где-то, где соприкасался с водой. Они служили (и служат до сих пор?) для того, чтобы отгонять злых духов и плохую энергию от колоколов – основного средства оповещения и сбора горожан. Кроме этих львов Сан-Поло знаменита также «оберегающая» маска на колокольне Санта-Мария-Формоза, а еще такие же на церкви Сан-Тровазо, что на Дорсодуро, и на церкви Сан-Бартоломео, на калле деи Бомбазери (
Пересеките теперь кампо Сан-Поло полностью. Слева невозможно не обратить внимания на глыбу дворца Ка Мочениго-Корнер (
У Ка Мочениго два входа (№ 2128 и 2128В), выходящие в один общий вестибюль. Странность, обусловленная причудой последнего представителя семейства Корнер – Джованни, обитавшего здесь до самой смерти в 1799 году. Говорят, этот патриций повелел переделать один вход в нынешние два, потому что не желал проходить через двери, через которые выносили на кладбище мертвецов. В этом самом палаццо во второй половине XVI века произошел случай, наглядно показывающий, какой властью над мужчинами обладают женщины…
Укрощение строптивых
О том, что случилось, «по горячим следам» подробно рассказывает венецианец по имени Франческо Молена в письме без даты, направленным Бьянке Капелло, незадолго перед этим сделавшейся великой герцогиней Тосканской. На балу в зале на господском этаже палаццо молодой нобиль Джованни Бернардо в пылу танца с такой силой врезался в другого патриция, Приамо Трона, что тот грянулся оземь.
Немедленно вскочив, Трон выхватил кинжал и, бросившись на Бернардо, ранил его в руку. Поднялся переполох. В свете факелов сверкнуло более трехсот кинжалов, в то время как женщины (и те мужчины, которым недоставало оружия или храбрости, отмечает корреспондент) в поисках убежища бросились в соседние комнаты.
Противоборствующие стороны стояли друг напротив друга, ожидая сигнала, чтобы броситься «стенка на стенку», как вдруг на середину залы выпорхнула со стулом в руке одна знатная дама – Элизабетта Малипьеро, жена Джероламо Кокко. И уверенным тоном повела свою речь так: «Стыдно вам, господа мои – вы уговорили нас, ваших дам, прийти сюда, чтобы танцевать, а сами единым махом хотите разрушить праздник? Так вот что я вам скажу от лица всех женщин: ежели вы сию секунду не вложите мечи в ножны, то мы немедленно удалимся и впредь будем отвергать все приглашения с вашей стороны».
Эти слова решительной патрицианки «показались столь весомыми», пишет Молена, что мгновенно смогли охладить страсти. Кинжалы вернулись на свои места, группа дам-отказниц, а их было «более пятидесяти шести, и это всё были первейшие красавицы города», поступила так же, и танцы возобновились. Даже сам Бернардо, чья рана оказалась очень легкой, примирился со своим обидчиком.
Пройдите теперь к правому углу площади, в рио тера Сант-Антонио (
Гаспаро и Карло Гоцци
Гаспаро Гоцци оказался первым в Италии, кто своими изданиями «Газзетта Венета», «Мондо Морале» и «Оссерваторе Венето»[62] создал то, что можно назвать «газетой» в современном смысле этого слова. «Газзетта», запущенная 6 февраля 1760 года, выходила в типографии Пьетро Маркуцци, два раза в неделю, по средам и субботам; годовая подписка стоила цехин, каждый выпуск – 5 сольди. Таким образом в Италии появилось периодическое издание, в котором находилось место городским происшествиям и сплетням, театральным и книжным рецензиям и полемике вокруг них; в нем также можно было справиться о новостях (в том числе коммерческих), узнать результаты лотереи. Словом – это была самая что ни на есть современная городская газета.
На шапке издания, под девизом
Младший брат Гаспаро – Карло Гоцци, знаменитый комедиограф, наделенный талантом оригинальным и неожиданным. В противоположность своему современнику Карло Гольдони, выводившему на сцену живых людей, мужчин и женщин своего времени, Гоцци рисовал фантастический мир рыцарей и героев, колдунов и волшебниц. Самые известные его «фьябы», театральные сказки, пользовавшиеся успехом не только у зрителей, но и у писателей и музыкантов последующих эпох – «Турандот», «Женщина-змея», «Зеленая птичка», «Любовь к трем апельсинам».
В конце калле – понте де Ка Бернардо (
Мало того: он повелевал построить мраморную арку стоимостью в 600 дукатов, на которой надлежало выбить его деяния буквами такого размера, чтобы их можно было прочесть с расстояния в 25 шагов. В арке следовало установить его статую, коленопреклоненную перед Богом, – такого размера, чтобы с указанного расстояния она выглядела «человеком высокого роста». Наконец, он распорядился написать поэму не менее чем в восемьсот строк, прославляющую его семью, а каждое первое воскресенье месяца двадцать монахов должны были петь семь псалмов перед его могилой… Бернардо умер в 1538 году, и через двадцать лет над его могилой в церкви деи Фрари возвели элегантный монумент. Но нельзя сказать, что его указания были выполнены в точности…
Сойдите на калле дель Скалетер (
Наполеон и венецианские львы
В считаные дни после падения Республики, в 1797 году, по распоряжению Наполеона Бонапарта все львы Св. Марка были сбиты со своих мест (впрочем, многие из них впоследствии оказались возвращены или восстановлены). Выполнение этой работы, гласит традиция, оказалось возложено на трех случайных людей. Которые, в силу своей исключительной лени, не добрались до Маламокко, что на Лидо, так что тамошние львы – оригинальные. Но лев на Санта-Мария-Матер-Домини – не из числа пострадавших при Наполеоне. Согласно некоторым письменным свидетельствам, речь идет о «позорной отметке» – знаке того, что проживающее здесь семейство в 1310 году запятнало себя предательством, участвуя в антигосударственном заговоре Байамонте Тьеполо, о котором будет сказано далее.
Что же касается Бонапарта и его печально известной «любви» к произведениям искусства, на эту тему существует такой анекдот. Как известно, император объявил множество венецианских сокровищ «военными трофеями» и распорядился перевезти их в Париж. В их числе не только лев с колонны на пьяцетте Св. Марка и знаменитая квадрига с базилики, некогда ввезенные в город, но и произведения искусства, заказанные и созданные непосредственно в Венеции. Некоторые удалось вернуть в Венецию благодаря настойчивости Антонио Кановы[63], но большинство из них оказались потеряны навсегда. И вот в один прекрасный день, в период первого французского владычества (с 12 мая 1797 года по 18 января 1798-го, когда Венецию взяли под контроль австрийцы), Наполеон, прогуливаясь по городу, в котором он только что установил временный муниципалитет, позволил себе отпустить шутку, что все эти исторические реликвии были, безусловно, украдены и, следовательно, все венецианцы – воры. «Ну, не сказать, чтобы все, ваше величество, – сухо ответил венецианец, исполнявший при императоре роль провожатого, – разве что… добрая часть! (
Покиньте теперь площадь со стороны, противоположной той, с которой вы пришли, и пройдите через сотопортего и калле дель Фенестрер (
Поделиться книгой: