Венецианские тайны. История, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках

Наконец один полицейский, находящийся не при исполнении, по имени Элио Бердоццо, вмешался, схватил маньяка за волосы и оторвал его от несчастной, которая, не помня себя от страха, с лицом, залитым кровью, как маска, укрылась в ближайшей остерии. Нападавший же тем временем вступил в жестокую схватку со стражем порядка. Присутствующие, уважая частную жизнь, по свидетельству очевидца, «не желали вмешиваться, поскольку полицейский был в штатском, и происходящее напоминало выяснение отношений» – между мужем и любовником или что-то в этом роде.

Собрав все силы, полицейский стряхнул с себя противника; тот убежал с окровавленным ртом. Но, перейдя мост и углубившись в калле дель Азео, столкнулся там еще с одной женщиной и попытался повторить нападение. Присутствующие и на этот раз не знали, на что решиться; но, побуждаемые подоспевшим Бердоццо, наконец вмешались. Молодой человек отчаянно сопротивлялся; но, будучи наконец обездвижен, неожиданно успокоился, впал в бесчувственное состояние и на все расспросы лишь едва слышно прошептал одно имя: «Мария».

Личность его была тем не менее установлена. Он оказался художником, тридцати одного года, родом с одного из островов лагуны. Из комиссариата полиции его спешно доставили в Оспедале (центральную венецианскую больницу) на предмет психиатрического освидетельствования. Которое показало, что, несмотря на «подавленное состояние», задержанный находится в «здравом уме». После чего ему было предъявлено обвинение в покушении на убийство.

Согласно показаниям знакомого, художник переживал личную драму: он был безнадежно влюблен в одну девушку, Марию К., которая даже не подозревала о его чувствах. Из-за чего он надолго впадал в депрессию. Вот и на этот раз, охваченный отчаянием, он вышел из дому с намерением броситься под поезд. Но, почти дойдя до станции, потерял сознание. Придя в себя, обнаружил, что распростерт на земле, а несколько неизвестных пытаются его связать. Несколько свидетелей подтвердили, что такой инцидент действительно имел место рядом со станцией.

Впрочем, его показания были путаными, невнятными и противоречивыми. Так, в один день он заявил: «Да, вот что я помню: двух женщин, похожих на Марию, а потом они превратились в чудовищ, которые пытались меня убить. И внутренний голос велел мне на них напасть». В другой раз он попросил отпустить его, потому что у него назначено свидание с Марией, но тут же поправился – речь идет не о женщине, с которой он должен встретиться на пьяцце Сан-Марко, а о дьяволе… Любопытно, что первую из женщин, подвергшихся его нападению, тоже звали Марией и она была родом с того же островка, что и художник.

* * *

Пройдите несколько шагов по фондаменте деи Ормезини (fondamenta dei Ormesini), сверните направо на калле дель Форно (calle del Forno, «Печная улица»), и дойдите по ней до одноименного моста (ponte del Forno), который выведет вас на фондаменту де ла Сенса (fondamenta de la Sensa). Ступайте по ней налево, перейдите через понте Россо (ponte Rosso, «Красный мост»), после чего перед вами справа откроется калле де ле Мунеге (calle de le Muneghe, «улица Монашек»).

Бедный Христос

На калле де ле Мунеге, в доме № 3281, в начале XIX века обитал один сапожник, Маттео Ловат, на которого временами нападала мания страстотерпчества. Во время одного из таких припадков религиозного самомучительства он оскопил себя, а во время другого – попытался распять сам себя на калле де ла Кроче (calle de la Croce, «канал Креста»), что в приходе Сан-Канчиано.

Бедный сапожник изыскал способ тихо-спокойно воплотить в жизнь свои намерения в собственном доме. Полностью раздевшись, водрузив на голову терновый венец и нанеся себе в подбрюшье рану ножом, Ловато умудрился прибить себя к кресту, прикрепленному веревками к балке дома, и выставиться в таком виде из окна, предлагая прохожим «насладиться» жутким зрелищем собственного распятия. Это случилось 19 июля 1805 года. Его сняли с креста и подлечили, но на следующий год он умер на острове Сан-Серволо, в сумасшедшем доме.

* * *

Ступайте дальше по фондаменте де ла Сенса. Слева откроются понте де ла Мальвазия (ponte de la Malvasia, «мост Мальвазин») и одноименная калле. Взойдите на мост и пройдите калле до конца. Она снова выведет вас на фондаменту деи Ормезини. Пересеките ее, чтобы подняться на одноименный мост. А спустившись с него, остановитесь перед большими воротами из истрийского камня, возвышающимися справа. Вы перед входом в «Новейшее гетто», Ghetto novissimo. В 1516 году по распоряжению Синьории, последовавшему за массовым переселением в Венецию евреев, изгнанных из Испании в 1492 году, все еврейское население города, веками располагавшееся преимущественно на острове Джудекка, было заключено на двух островках – Старое гетто и Новое гетто. А в XVII веке к ним прибавилось еще и Новейшее гетто.

Войдите в ворота и приглядитесь к местам, в которые некогда были вмонтированы петли их створок. Нетрудно заметить, что они выворочены из камней грубо, «с мясом». Это следы французского нашествия 1797 года: наряду с кражами и насилием завоеватели проделали и этот символический жест, обозначающий равенство всех граждан империи.

Впрочем, стоит заметить, что уже ко времени учреждения в Венеции Новейшего гетто отношения между евреями и неевреями были довольно тесными, несмотря на официальное разделение. В первой половине XVII века поэтесса Сара Копио Зуллам устроила в своем доме в этой части Гетто литературный салон, охотно посещаемый далеко не одними евреями. Красавица-блондинка Сара была одной из образованнейших женщин своего времени. Она сочиняла музыку и стихи, толковала Ветхий Завет, хорошо разбиралась в иудаизме и еврейской истории, изучала философию, теологию, астрологию, античную литературу; умела читать по-испански, по-еврейски, по-латыни, по-французски и, разумеется, по-итальянски.

Слово «Гетто» (Ghetto), вероятно, происходит от «джетто», getto, то есть «отливка»[42], потому что в этом районе, задолго до вселения сюда евреев, размещались мастерские по отливу пушек, полностью перемещенные в Арсенал к 1390 году. Менее заметны отзвуки халдейского слова ghet (что соответствует итальянскому gregge – стадо, табун), древнееврейского nghedad или сирийского nghetto (конгрегация, синагога). Как бы там ни было, это Гетто в венецианской лагуне оказалось первым гетто во всей Европе (и в мире), и название этого квартала распространилось на любой еврейский квартал, а потом – на любой район замкнутого проживания определенной группы. В то же самое время на территории Старого гетто обрел свой «мидраш»[43] (помещение, в котором он поучал своих многочисленных учеников) Леон да Мóдена – вероятно, самый известный представитель древней иудаистической культуры Венеции, раввин, ученый и теолог, выдающийся проповедник и незаурядный писатель. Он тоже входил в число друзей (и наставников) поэтессы, а кроме того, заслуживает упоминания как первый еврей, написавший книгу на народном итальянском языке. Эта книга предназначалась для того, чтобы объяснить христианам смысл иудаистских обрядов, и носила название Historia de’ Riti ebraici («История еврейских обрядов»). Родившись в 1571 году, Леон де Модена умер в 1648 году и был похоронен на живописном старом еврейском кладбище на Лидо. Когда пришла пора делать надгробье, выяснилось, что у него не осталось ни гроша (он был заядлым игроком), так что мраморную стелу сделали из обломка старого балкона, на котором высекли эпитафию: «Слова покойника: / четыре локтя земли внутри этой ограды / во имя вечности / были ниспосланы свыше для Иуды Леона из Модены. / Смилуйся над ним (Господь) и даруй мир. / Умер в субботу 27 адара 5408».

* * *

Проследуйте теперь по калле дель Гетто Новиссимо (calle del Ghetto Novissimo), не пропустив при этом желобки в мраморных косяках ворот – некогда здесь были вмонтированы полукружья «мезуз», выйдите из сотопортего направо, на фондаменту дель Гетто Новиссимо. Само зрелище окруженных каналом многоэтажных домов Нового гетто (Ghetto Nuovo), открывающееся перед вами, дает живейшее представление о той невероятной скученности, в которой приходилось жить тысячам евреев. Дома достигают здесь высоты восьми этажей, а лестницы порой встроены между двумя рядом стоящими зданиями, чтобы служить жильцам сразу с обеих сторон.

От заката до восхода ворота Гетто оставались закрытыми, и за соблюдением этого «комендантского часа» следили солдаты и вооруженные лодки – чьи «услуги» должны были оплачивать сами отделяемые. И несмотря на то, что евреям не разрешалось владеть никакой недвижимостью, им приходилось платить государству арендную плату.

Пересеките теперь понте дель Гетто Новиссимо (ponte del Ghetto Novissimo) – и перед вами открывается кампо де Гетто Ново (campo de Ghetto Novo) – сердце еврейского квартала Венеции.

С венецианским Гетто связан еще один любопытный факт. Дело в том, что Новое гетто (Ghetto Nuovo) на самом деле является более старым, а Старое гетто (Ghetto Vecchio) возникло рядом с ним уже позже. Так вышло благодаря тому, что первое еврейское поселение возникло на том острове, где находились более новые литейные мастерские. Так что для венецианцев это всегда было просто «Новое гетто». Правда, так и остается неясным – немецкие ли это литейщики или же новоприбывшие немецкие евреи «виноваты» в том, что буква G в слове getto стала произноситься не по-итальянски, как «дж», а по-немецки, как «г». Определив евреям точное место жительства, венецианцы не стали при этом ограничивать им свободу вероисповедания. Более того: они приветствовали возвращение групп марранов (насильно крещеных евреев) в лоно их изначальной религии, к великому возмущению европейских властителей того времени. Евреям было дозволено возводить новые синагоги (которые в Венеции называли Скуоле – так же, как и места собраний христианских общин) – с тем условием, чтобы они не бросались в глаза и оставались неприметными, по крайней мере снаружи. Так что евреи сооружали свои синагоги в жилых домах, но всегда – на последних этажах, чтобы никто не топтал их святилища. На кампо дель Гетто Ново их три: Скуола Тедеска (немецкая), Скуола Итальяна (итальянская) и Скуола дель Кантон, известная также как «французская». Очевидно, что эти названия указывают на территории, откуда прибыли основатели этих синагог. В Гетто Веккьо (Старом гетто) есть также Скуола Левантина (левантинская, то есть ближневосточная) и Скуола Спаньола (испанская). Они более заметны, так как возводились в позднейшую эпоху, когда ограничения были уже не столь суровы. Но попробуйте лучше поискать в домах те, что спрятаны. По крайней мере парочку из них можно идентифицировать по пяти большим окнам на фасаде, выходящим на площадь: они символизируют первые пять книг Ветхого Завета, то есть Пятикнижие. Но если не сможете «вычислить» их все – просто спросите.

* * *

В Венеции евреи могли практиковаться лишь в медицинском искусстве. Им не дозволялось владеть недвижимостью, но зато разрешалось менять и ссужать деньги. На дверях дома № 2912 на кампо дель Гетто Ново до сих пор видна вывеска банка, существующего по наше время, – «Россо», то есть «красный». В эпоху, когда мало кто умел читать и писать, цвет выданной расписки оставался единственным надежным способом удостовериться, что у тебя в руке необходимый документ.

Завершим мы нашу первую прогулку старинной легендой, речь в которой идет о том, как в еврейском Гетто, через несколько десятилетий после его учреждения, разразилась…

Детская чума

Великая чума 1575 года нагрянула в Венецию неожиданно. И пока она выкашивала тысячи жертв, в Гетто умирали одни только дети. Удрученные этой странной, пугающей избирательностью, имевшей место лишь в еврейском квартале, все раввины во главе с духовным лидером общины ребе Якобом Стеркелем собрались, чтобы сотворить особые молитвы об избавлении от чумы.

Но ничто не помогало. Напрасно ребе Стеркель искал в своих книгах рецепт избавления от мора, пока наконец однажды ночью к нему не явился во сне пророк Илия и не провозгласил: «Встань и следуй за мной». Раввин повиновался и, трепеща, последовал за пророком прямо по водам лагуны до острова Лидо, где располагалось еврейское кладбище. Там он увидел призраков умерших детей, которые носились, играя, туда-сюда среди могил. Только он собрался спросить у пророка, что это значит, как видение исчезло, и он проснулся. Полагая тем не менее, что это явление – знак божественного вмешательства, он призвал ученика и объявил: «Если хочешь помочь справиться с чумой, ступай в полночь на кладбище. Увидишь там играющих мертвых детей. Сорви с одного из них погребальный плат и принеси мне немедля». Ученик так и сделал. Он отправился на кладбище и спрятался между плит. Когда пробила полночь, духи детей выскочили из могил и принялись скакать и веселиться. Ученик раввина дождался, пока один из них пробежал достаточно близко, сорвал с него погребальный плат и помчался обратно к раввину. Но в ту же ночь ребе Стеркель услышал, как кто-то тихонько стучится в его окошко. Снаружи стоял ребенок и умолял его: «Ребе, отдай мой плат. Без него я не могу возвратиться». «Не отдам, – возразил раввин, – пока не объяснишь, почему в Гетто чума поражает одних только детей». Поначалу малыш отказывался отвечать, но, видя непреклонность раввина, дал подробные объяснения. Всему виной была одна мать, убившая своего новорожденного ребенка. И с этими словами, получив обратно свое покрывало, отправился на кладбище. Наутро ребе Стеркель повелел привести к нему женщину, указанную мертвым ребенком, и ее мужа, который тоже не стоял в стороне от совершенного преступления. Изобличенные, они во всем признались, и понесли наказание по закону. И с того момента детские смерти прекратились, и за все время эпидемии от чумы в Гетто никто больше не пострадал.

Похоже, что название острова Джудекка происходит как раз от многочисленной еврейской (иудаической) общины, населявшей его с отдаленнейших времен до 1516 года, когда все евреи были перемещены в городское Гетто.

* * *

Вторая ночь

ТУРКИ, КУПЦЫ, КОРОЛЕВЫ, СУЛТАНЫ, НАПОЛЕОН И БЛИСТАТЕЛЬНЫЕ ПУТАНЫ

От Риальто до Сан-Кассиана

Наше второе свидание с таинственной и диковинной Венецией – в сестьере Сан-Поло. Одно из древнейших мест города (именно здесь находятся рынок Риальто и церковь, заложенная, согласно легенде, в день основания города), в то же время один из его оживленнейших и характернейших кварталов. На калле, которое мы посетим, во все времена непрестанно совершались обмены – самого разного свойства, как нам предстоит выяснить.

Отправной точкой послужит внушительный понте ди Риальто (ponte di Rialto). Это место – единственное и неповторимое, подумаете вы, перегнувшись через его перила. И будете, безусловно, правы. Но с небольшой оговоркой: в мире существует множество «риальто» – там, где пытаются воссоздать Венецию.

Тысяча Венеций по всему миру

Соединенных Штатах три города называются Rialto. Еще двадцать восемь носят имена Venice, Venetia, Venetian, Venezia; даже в Бразилии есть городок под названием Риальто и двадцать две Венеции. В Колумбии их двадцать три. Яснейшей республике обязано своим названием целое государство Южной Америки – Венесуэла. Считается, что это произошло благодаря Америго Веспуччи, увидевшему, что индейцы живут в домах, возведенных на сваях. В его глазах это была настоящая «маленькая Венеция», и он стал называть всю область «Венециола» или «Венецуола». Таков этот город – самый неповторимый в мире и в силу этого самый повторяемый, сравниваемый, воспроизводимый. На американском континенте в его честь получили имена девяносто восемь населенных пунктов. В Европе десяток городов гордится званием «Северной Венеции»: Брюссель, Амстердам, Страсбург, Стокгольм, Санкт-Петербург…

В Праге, Сплите и Бамберге есть свои «маленькие Венеции», то есть кварталы на воде. (В самой Италии городом с «маленькой Венецией» считается Ливорно.) Даже в Лондоне есть своя Little Venice, а в Берлине целый окраинный квартал носит название Neue Venedig, в котором даже есть свой Rialto Brücke – самый обыкновенный автомобильный мост, на который, однако, возложена почетная обязанность напоминать о своем знаменитом венецианском предшественнике. Что касается Азии – даже китайцы упоминают о «маленьких Венециях», говоря о своих городках, прилепившихся к Янцзы.

И это если только говорить о настоящих городах и кварталах, старинных и современных, названных в честь Венеции и сравниваемых с ней. А еще же существуют десятки рукотворных Венеций, специально созданных для того, чтобы взимать с посетителей плату за право полюбоваться на воспроизведение (с той или иной степенью достоверности) оригинала. Прежде всего вспоминают казино-гостиницу в Макао, где есть и мосты, и набережные, и гондолы беззвучно скользят по лагуне-бассейну под искусственными голубыми небесами. В Лас-Вегасе тоже есть казино-гостиница под названием The Venetian («Венецианское») – невероятная «уменьшенная копия» Яснейшей, весьма эффектная, хоть и немного картонная. И чем чаще Венецию воспроизводят, тем надежнее она ускользает от попыток уловить ее суть. И более того: это лишь умножает ее более чем тысячелетнее очарование. Миллионы людей столетиями стремятся ее посетить, если получится – узнать, и если очень повезет – породниться с ней.

* * *

Прежде чем спуститься с моста Риальто, задержитесь на последнем марше и взгляните направо, в сторону Ka деи Камерленги (Ca’ dei Camerlenghi, «дом службы налогов и сборов»). Стоит освежить в памяти историю моста – или, точнее, мостов, веками сменявших друг друга на этом месте.

Первый из них – деревянный, как и два последующие, – оказался разрушен в 1310 году в ходе восстания, поднятого Байамонте Тьеполо (о котором мы еще поговорим). Второй рухнул в 1444 году под тяжестью зевак, собравшихся посмотреть на свадебный кортеж маркиза Феррары. Третий, разводной, оказался запечатлен на картине Карпаччо, находящейся сейчас в Галерее Академии.

Нужен был каменный мост. Поэтому в 1524 году объявили конкурс, в котором приняли участие крупнейшие архитекторы того времени – Микеланджело, Сансовино, Палладио. Но вспыхнувшие среди горожан горячие споры не давали возможности приступить к постройке еще около семидесяти лет – срок, достаточный для того, чтобы эти мастера успели скончаться. В конце концов мост, торжественно открытый в 1592 году, был возведен по дерзкому проекту Андреа да Понте, который задумал его с центральным пролетом такой высоты, что под ним могла пройти галера без парусов. Строительные расходы также оказались столь высоки, что для их возмещения за проход по мосту начали взимать плату. Но многие венецианцы выражали сомнения, что подобный проект удастся воплотить в камне.

Странные предзнаменования

Прямо пред вами возвышается великолепный дворец Камерленгов, обладающий двумя необычными особенностями. Во-первых, это единственный дворец на «Каналаццо», как называют свою «главную улицу» венецианцы, из которого воды Каналь Гранде видны со стороны всех фасадов. Их – курьез из курьезов! – у него не четыре, как обычно, а пять. Возведенный в 1525 году Гульельмо Бергамаско, он служил пристанищем для консулов, старших консулов, камерленгов и других магистратур. Цокольный этаж до сих пор несет на себе отчетливые следы тюремных камер, в которых содержались несостоятельные должники и мелкие воришки. Среди венецианцев дворец известен в первую очередь благодаря двум капителям, следующим непосредственно за угловой, со стороны, глядящей на мост. Они изображают две человеческие фигуры, мужскую и женскую. Одна – со странным предметом между ног, другая – с полыхающим на том же месте огнем. Эти статуи были высечены во время возведения каменного моста Риальто: когда проект только обсуждался, какой-то злоязыкий человек заявил во всеуслышание в толпе на рынке Риальто: «Да у меня скорее копыто между ног отрастет, чем этот мост построят!» На что какая-то бабенка тут же ответила: «А у меня – огонь из дыры пойдет!» Чтобы посрамить недоверчивых (а также продемонстрировать, что у нее повсюду глаза и уши), Яснейшая республика повелела высечь соответствующие изображения заодно с мостом, ставшим красивейшим на Каналь Гранде, а со временем – и древнейшим.

* * *

Спуститесь с понте ди Риальто и пройдите несколько шагов, пока перед вами справа не откроется кампо ди Сан-Джакомо-ди-Риальто (campo di San Giacomo di Rialto, «площадь Св. Иакова на Риальто»). Маленькая церковь по правую руку – Сан-Джакомо; она перестраивалась в течение веков, но сохранила свои изначальные объемы и считается древнейшей церковью Венеции, заложенной в день основания города, 25 марта 421 года. Чтобы напомнить, как это было, достаточно перечитать «Альтинскую Хронику» (Chronaca Altinate), в которой соответствующие факты излагаются следующим образом:

Рождение Венеции

«В вышеуказанный год 421 в день 25 месяца марта в полдень страстного понедельника, сему великолепнейшему и превосходнейшему христианскому граду дано было начало, в тот час, коему небо благоприятствовало. И произошло это в год от сотворения мира 5601; от воплощения Христа 421; от возведения Аквилеи и Падуи 1583; и от первого появления Энетов в лагуне минуло 13 лет, пошел четырнадцатый… Время, пора, месяц, неделя, день и час – все это и многое другое достигло самого своего благоприятного значения, дарованного Всеблагим… Солнце стояло во днях равноденствия. Престол Святого Петра верховного понтифика занимал папа Целестин II[44]. В Империи обретались Феодосий-младший, и Валентин, объявившие именованную Ванетию небесной, и Ванетов, обитателей ея, добродетель, богатство, и прочие достоинства снискавшими».

Таким образом, Венеция была основана через тринадцать лет после переселения венетов, и дата основания – Страстной понедельник в марте – была выбрана посредством астрологических расчетов.

* * *

Во все последующие века, вплоть до падения Республики в мае 1797 года, Новый год праздновался 1 марта (как то было во времена Римской империи – и при таком счислении сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь возвращались на свои места седьмого, восьмого, девятого и десятого месяцев года, соответствующие их названиям), и в официальных документах, чтобы избежать путаницы в сношениях с сопредельными государствами, где был в ходу григорианский календарь, дата всегда указывалась с примечанием MV, more veneto, то есть «по венецианскому обычаю». Например, 17 февраля 1607 года MV соответствует общеевропейскому 17 февраля 1608 года, поскольку 1608 год в Венеции начинается только в следующем месяце, и таким образом, в документах Республики февраль оказывается последним месяцем 1607 года.

Риальто всегда оставался экономическим, финансовым и торговым центром города. Само это название знаменито настолько, что оказалось одним из тех двух местных слов, которые использовал Шекспир в своих венецианских пьесах (второе слово – «гóндола»). Некогда здесь сходились почтенные купцы, банкиры, священники и их паства, не говоря уж о торговцах всех типов, менялы – бок о бок с продавцами фруктов; и минимальный размер рыбешки, дозволенной к продаже… был выбит прямо на мраморе церкви! Поднимите глаза на вторую колонну наружного портика Сан-Джакомо (Сан-Джакометто, как говорят венецианцы). Видите два небольших силуэта, высеченных на мраморе достаточно высоко? Один из них явно имеет форму рыбы. Так вот, это и есть минимальные размеры рыбины и устрицы, которых разрешено выкладывать на торговые прилавки.

* * *

А теперь пересеките кампо и двигайтесь вперед, пока не увидите невысокую колонну, которая стоит вплотную к небольшой лестнице, поддерживаемой статуей, согнувшейся под ее тяжестью. Во времена Яснейшей здесь вывешивались государственные указы. А сами венецианцы называли статую не иначе как…

Горбун с Риальто

Если верить легенде, статуя изображает горбуна, некогда существовавшего в действительности. И приговоренного поддерживать подобную лестницу, пока не умрет от натуги. Но если приглядеться получше к Горбуну с Риальто, то становится понятно, что не так уж он и горбат – а просто согнулся под большим весом. Изваянная в 1541 году Пьетро да Салó, статуя почти сразу же получила неожиданное применение. Воры и злодеи, приговоренные к розгам в течение всего пути от Сан-Марко к Риальто, отмечали окончание наказания тем, что припадали к статуе и лобызали ее – к чему их быстро стали принуждать зеваки. Некоторыми рьяными блюстителями нравственности этот обычай был сочтен оскорбительным для Республики и достойным пресечения. И уже 13 марта 1545 года на колонне, что на углу с руга деи Орези (ruga[45] dei Oresi) (крайняя слева, если глядеть на статую), поместили крест со львом Св. Марка – дескать, если кого и пристало благодарить и целовать, так это покровителя города. Крест и символ Св. Марка, известные с тех пор как «крест поротых», и сегодня хорошо различимы.

Горбун, как и Антонио Риоба на кампо деи Мори, был «говорящей статуей», то есть пристанищем народных сатирических листков, подобно римским Пасквино и Марфорио.

* * *

Сотопортего и калле позади Горбуна – это, соответственно, сотопортего дель Банко Джиро (sotoportego del Banco Giro, «проход Расчетного банка») и калле де ла Сикуритá (calle de la Sicurità, «улица Страховщиков»). Нет никаких сомнений, что эти названия прямо связаны с теми видами деятельности, что веками разворачивались на этих улицах, – то есть банковским обслуживанием (частные ссудные лавки работали здесь с 1157 года, а в 1584 году государство стало поощрять развитие настоящих ссудно-заемных банков, чтобы уменьшить риск банкротств частных предприятий) и страхованием судов – осуществляемым под 6—12 процентов комиссионных в зависимости от длительности плавания, направления, его условий и типа судна. Но бывали и другие «сделки»: в 1587 году богадельня Обращенных на Джудекке предложила Торговым старейшинам (Savi alla Mercanzia, фактически – Торговая палата, государственный регулятор) молиться за успешное окончание каждого путешествия – в обмен на 0,08 процента стоимости застрахованного груза. Палата отклонила предложение, сочтя его слишком корыстным.

* * *

Как мы уже убедились, широкая калле, уходящая от понте ди Риальто вглубь Сан-Поло, носит название руга деи Орези, то есть «Ювелирная» – потому что закон 1331 года предписывал селиться здесь представителям этой профессии.

Мастера золотых и серебряных дел, огранщики и резчики камней оставались здесь и после того, как ограничение было снято. Даже их Скуола, возвышающаяся на кампо Риальто Ново (campo Rialto Novo), – ныне это здание известно под номером 554 – украшена буквами S. O. (что значит Scuola degli Oresi) над портиком входной двери. А под портиком, среди прочих фресок, до сих пор видно изображение святого Антония Пустынника, покровителя мастеров.

Шлем султана

Под этими арками в 1532 году в лавке Каорлини было изготовлено одно из прекраснейших ювелирных украшений, известных в Европе. «Шлем из наилучшего золота, – описывает его хронист Марин Санудо, – усыпанный каменьями, о четырех коронах, все – в камнях ценности великой, и с золотой подвеской предивнейшей работы <…> стоящий гору денег». Помимо рубинов, огромных бриллиантов, жемчуга, изумрудов и топазов, этот шлем был украшен пером индийской птицы, в ту пору еще неизвестной в Венеции. Сулейман Великолепный купил его за колоссальную сумму в сто пятнадцать тысяч дукатов, и прежде чем отправить в Константинополь, его принесли в Палаццо Дукале, чтобы дож Андреа Гритти мог на него полюбоваться. Вместе со шлемом были отправлены также седло и попона, расшитые жемчугами и каменьями, трон и скипетр. Общая сумма сделки равнялась половине всего годового венецианского экспорта! Остается только догадываться, как смотрелся этот шлем на голове Сулеймана.

Когда руга деи Орези закончится, сверните налево, на руга веккья Сан-Джованни (ruga vecchia San Giovanni, «Старая улица Св. Иоанна»). И, пройдя по ней несколько метров, обратите внимание слева на изукрашенные фресками ворота между домами. Поднимите глаза – и полюбуйтесь на колокольню церкви Сан-Джованни-Элемозинарио (Св. Иоанна Милостивца). Это название, как и название соседней церкви Сан-Джакомо, было некогда для купцов «говорящим». Церковь считалась государственной – в том смысле, что принадлежала государству и помимо религиозного имела также гражданское назначение: с ее колокольни в третьем часу ночи разносился сигнал колокола, предписывающий погасить все огни в городе.

Но в первую очередь церковь интересна тем, что здесь проходили уроки теологии, философии, работы с абаком[46] (преимущественно – применительно к навигации) и, разумеется, алхимии – на которых слушателям преподносились те основополагающие элементы, из которых в последующие века сложилась современная химическая наука. Венецианская республика оказалась первым государством в Италии, дозволившим публичные лекции по алгебре и даже учредившим кафедры математики. Публичная школа для обучения гуманитарным (а не церковным) наукам для молодых людей из администрации дожа была учреждена Сенатом в 1446 году. Лекторы вслух зачитывали латинские тексты, переводя ключевые места. Синьория давала стипендии успешным, но неимущим студентам для поездки в Париж и в другие университетские центры.

Легенда гласит, что у входа в церковь Сан-Джованни-Элемозинарио, прямо под воротами, лежал на цепи экземпляр «Миллиона» Марко Поло. В эпоху, когда путеводителей не существовало, эта книга, описывающая нравы и обычаи разных народов вдоль Великого шелкового пути, использовалась в качестве справочника.

* * *

Еще несколько шагов по переулку в сторону от Риальто – и справа от вас открывается маленький переулок, рамо[47] дель Окьялер (ramo de l’Ochialer, «переулок Очешников»). Традиция приписывает жившему здесь стекольщику изобретение во второй половине XIII века roidi da ogli – предков современных очков. В «Справочнике хрустальщиков» (Capitolare dei Cristallieri), выпущенном официальной регулирующей инстанцией («Старым судом», Giustizia Vecchia) в ноябре 1284 года, объясняется, что «оглариос» надлежит изготовлять не из стекла, а из наилучшего хрусталя. В последующие века стали различать линзы для зрения (это и есть roidi da ogli) и увеличительные линзы (lapides ad legendum), и властями было авторизовано создание корпорации стекольщиков-оптиков – Vitreos ab oculus ad legendum. При этом на них возлагалось обязательство под страхом строгого наказания не раскрывать своих секретов никому за пределами венецианской лагуны. Хотя неизвестный изобретатель набрел на этот секрет случайно – обратив внимание, что при поднесении кусочка стекла к глазу он видит предметы более отчетливо.

* * *

Пройдите дальше, до калле и сотопортего дель Поццетто (calle e sotoportego del Pozzetto, «Маленького колодца») и сверните направо, на калле Сан-Матио (calle San Matio). Здесь, при остерии «У Ангела» (osteria all’Angelo), около 1575 года было основано первое Турецкое подворье. (Под «турками» тогда, разумеется, понимались все подданные Оттоманской Порты.)

Яснейшая республика и Блистательная Порта

Венеция всегда поддерживала самые тесные отношения с турецкой державой, причем даже войны не мешали гостеприимству. В 1571 году, накануне битвы при Лепанто, знаменовавшей триумф европейских стран над Османской империей (что не помешало ей два года спустя отвоевать Кипр обратно), турки продолжали жить в городе. Известие о поражении их флота понудило семьдесят пять человек укрыться в доме дипломатического представителя Маркантонио Барбаро, из опасения быть убитыми возбужденной толпой. Немудрено, что после этого случая много турецкоподданных, в первую очередь выходцы с Балкан и из Греции, задумались о создании в Венеции такого места, где они могли бы жить сообща, на манер Гетто. И действительно: несмотря на мирный договор, подписанный Яснейшей республикой и Блистательной Портой[48] в 1573 году, уже в следующем году двоим поверенным в делах, которых звали Хасан и Хаши Мустафа, пришлось спешно съехать из остерии у Соломенного моста (ponte della Paglia), бок о бок с Палаццо Дукале, потому что толпа выкрикивала оскорбления в их адрес и солдаты даже пытались на них напасть, пока Хаши не выхватил свою кривую саблю и не обратил нападавших в бегство.

В качестве решения проблемы было предложено разместить всех турок в остерии «У ангела», на Сан-Матио. Вокруг Риальто лепилось множество таверн и гостиничек, дающих приют иностранцам простого звания, и район, таким образом, снискал очень дурную репутацию. Его так и называли, inhonestissimo, то есть «бесчестнейший». После почти полувекового обсуждения разнообразных альтернатив, в 1621 году, Сенат избрал в качестве нового Турецкого подворья старинное палаццо Пальмьери да Пезаро (Palmieri da Pesaro, то есть семейства Пальмьери из города Пезаро), на Каналь Гранде. Любопытно заметить, что концепция «подворья», «фондако» (само это слово – международное: оно восходит к арабскому слову «фундук», получившемуся, в свою очередь, из греческого слова «пандакейон», «гостиница») – места, не только дающего приют, но и также вместительного склада товаров, есть воспроизведение исламской модели закрытого этнического квартала, где представители определенной группы могут не просто рассчитывать на безопасность, но и следовать привычному образу жизни. Так, в Фондако деи Турки находился хаммам (турецкая баня), поражающий венецианцев своей чистотой и опрятностью. Это, впрочем, не избавляло от подозрений, будто мусульмане приводят сюда не только проституток-христианок (что было строжайше запрещено законом), но и похищенных мальчиков.

* * *

Пройдите по калле Сан-Матео до перекрестка с отходящей налево калле де ле До Спаде (calle de le Do Spade, «улица Двух шпаг»), с одноименным сотопортего. Здесь размещалась остерия, носившая то же имя, и ее существование зафиксировано по меньшей мере с 1488 года. Как следует из мемуаров Казановы, здесь разворачивалось одно из его бесчисленных приключений.

На Карнавале и не такое видали

Как-то вечером во время карнавала 1745 года некий дворянин из дома Бальби и его друг, неисправимый бабник, заприметили в винной лавке на Кроче хорошенькую простолюдинку с мужем и еще двумя друзьями. Подойдя к ним, наши приятели отрекомендовались государственными служащими и велели, именем Совета Десяти, мужу и всем остальным следовать за ними на остров Сан-Джорджо[49]. Повод? Все трое мужчин одеты в костюмы занни («предка» Арлекина), а в этот день произошло убийство, причем убийца носил именно этот костюм, так что все одетые подобным образом должны быть допрошены. Добравшись до Сан-Джорджо, Бальби и Казанова (а это был, разумеется, он) высадили бедняг и поспешили обратно к женщине, остававшейся в той же винной лавке с другими приятелями. Они увлекли ее за собой в остерию делле Спаде, где вместе отужинали, напоили ее и потом «пользовали» ее хорошенько по очереди всю ночь, прежде чем отпустить домой.

Казанова уверяет, что в конце концов женщина была вполне довольна и сама их благодарила. И уж конечно никто ее ни к чему не принуждал и не подвергал насилию. Как бы там ни было, эпизод этот Казанову не красит, но последствий он не имел – полиция предпочла в данном случае не вмешиваться. Лишь много лет спустя Казанова узнал, что сбирам (венецианским сыщикам) были прекрасно известны имена всей его развеселой компании и все их проделки, от самой невинной до самой тяжкой. Но они до поры до времени ничего не предпринимали, несмотря на имеющиеся доказательства, благодаря дружбе Казановы с влиятельным лицом – сенатором Маттео Джованни Брагадином, которому он спас жизнь и который наряду с Марко Дандоло и Марко Барбаро выступал в качестве одного из самых щедрых покровителей Казановы.

* * *

Продолжайте идти по этому переулку, пока не пересечете понте де ле До Спаде (ponte de le Do Spade) и начинающиеся за ним калле и сотопортего дель Капелер (calle e sotoportego del Capeler). Затем сверните налево на калле деи Боттери (calle dei Botteri) и следуйте по ней прямо, пока не дойдете до развилки. На ней возьмите направо – и короткий проулок выведет вас на маленькое кампьелло с занятным названием Карампане (campiello Carampane).

Венеция красных фонарей

Вообще-то это название не одной только площади, оно распространяется на всю прилегающую территорию. Здесь в 1360 году Яснейшая республика учредила особое «Кастеллетто» – несколько домов, специально отведенных для проституток. Название, буквально значащее «крепостца», намекало на то, что новое учреждение охранялось шестью стражниками и вообще походило по своему внутреннему распорядку на крепость. Но поскольку в ту пору гулящие женщины в Венеции пользовались достаточной свободой, как социальной, так и религиозной, а ограничения носили скорее внешний характер – например, им запрещалось носить ювелирные украшения и предписывалось надевать желтое, их отличительный признак, – проститутки начали выбираться из своей крепости и селиться вокруг Кастеллетто, в домах, принадлежащих семье Рампани. Их собственное фамильное палаццо размещалось здесь же и было известно под названием Ка Рампани (Ca’ Rampani), с использованием обычного венецианского сокращения Ca’ – от casa, «дом».